Уже вчера и ещё сегодня

       На периферии Вселенной, что находится ближе далёкого и дальше ближайшего, порой случаются удивительные истории. Такие истории рассказывают друг другу, сидя у потухшего костра, и он загорается вновь. Я хочу рассказать одну из таких историй, историю о Лексе, которому никогда не хотелось становиться историей. Стать историей может желать только тот, кто не знает, что истинное счастье в том, чтобы стать собой.        День, когда Лекс стал историей, не наступил. Полубог надел парадный бело-золотой костюм, причесал жёсткие волосы, посмотрел в зеркало на черничные тени под и над глазами, улыбнулся, сверкнув треугольными зубами, и отправился на улицу. Он прошёл мимо салона красивых людей и свернул к магазину с товарами для искусства.        А в салоне красивых людей был аукцион, и Айкар, бледный сероглазый юноша, ждал, когда придёт Лекс и заплатит за его свободу деньги. Айкар ждал напрасно, Лекс вовсе не собирался выполнять данное им обещание. Вместо этого, отгоняя муки совести, Лекс выбирал в магазине краски и кисти. Пятьдесят хорошубов, огромная сумма, за которую можно было бы выкупить Айкара, Лекс потратил на кисти и краски всех тонов синего, которые только были в магазине.        Когда аукцион закончился, и все разошлись, Айкар по-прежнему стоял за кулисами. Охрана погасила свет, и тогда юноша вышел на сцену, тяжело вздохнул и сел лицом к двери. Он всё ещё верил, что настал день, когда он вместе с Лексом станет историей. Он верил, что Лекс придёт. Он не понимал.        Лекс, держащий обеими руками большой бумажный пакет, не сразу вернулся во дворец. Он задержался у телефонного автомата. Его кисло-сладкий, как черника, голос без каких-либо эмоций докладывал в снятую трубку:        — Ровно через полчаса во дворец Лекса, сына Атланта, ворвутся представители лисьей мафии. Во главе группы будет находиться Кумихо, девушка под заклятием, обратившим её в оборотня. Назначьте ей принудительное лечение в лучшем из ваших госпиталей. Да, примите самые жёсткие меры, но пусть, пройдя сквозь них, она снова окажется человеком. Деньги на её лечение я уже перечислил.        Лекс продиктовал цифры счёта, оговорил ещё некоторые подробности и детали, затрагивающие дальнейшую судьбу Кумихо, после чего повесил трубку. Он вернулся к дворцу и задержался у двери: нужно было взять себя в руки, чтобы не выдать своего истинного состояния.        Как только Лекс открыл двери, его окатило жаркой волной из звуков оркестра, запаха духов и пестроты цветов, бальных платьев и серпантина, свисавшего с потолка.        — С нулелиумом, дорогой Лекс! — прокричала толпа разного рода существ. — Сюрприз! С праздником!        — Какая неожиданность! — хорошо сыграл свою роль Лекс и отложил тяжёлый бумажный пакет с красками в сторону. — Давайте отпразднуем мой нулелиум весело! Жизнь только начинается, верно?!        Он пил и плясал до самого вечера, а когда часы пробили полночь, дворец опустел по желанию, которое Лекс загадал, задувая праздничные свечи. На потолке главного зала сияли звёзды, и Лекс, держа одной рукой Ао, смотрел вверх глазами, напоминающими глаза мертвеца. Он знал, что в это время Айкар плачет в подушку, а Кумихо, вырвавшись из своей палаты, выгрызает сердце одного из медбратьев. Что касалось Лекса, то он принимался за работу.        Белый фрак и золотой пояс были сняты и отрешённо покоились на спинке стула. Рукава рубашки были закатаны до локтей и верхние пуговицы расстёгнуты, отчего дышать полубогу стало легче. Лекс снимал со стены обои и с ожесточением бросал их на пол. Он не собирался делать ремонт, а, если брать во внимание разбросанные по полу обрывки обоев, Лекс, скорее, наводил беспорядок.        Как только стена стала белой и чистой, Лекс, утерев лоб рукой, нагнулся над пакетом с красками. Банки, одна за другой, лишались крышек, Лекс опускал в них кисточку, смешивал их, плескал прямо из них на стену. Лекс потерялся в процессе создания. Его руки, как и стена перед ним, окрашивалась в индиго, нэви, королевский синий и чернильный цвета. На то, чтобы все банки с синей краской опустели, ушло много времени.        Последним ходом стала белая краска. Лекс аккуратно наносил мазки, нарочито замедляя движение руки. Закончить означало закончить в самом буквальном значении этого слова. И Лекс не хотел. Но также никто Лекса и не принуждал к тому, что он делал. Просто всё так сложилось, сложилось без чьего-либо вмешательства.        Закончив работу, полубог вышел из комнаты, чтобы вернуться с бутылкой алкоко. Он сел на пол перед свежевыкрашенной стеной, открыл бутылку, и в воздух вырвалось облако молочно-белых пузырьков. Лекс зажмурил от удовольствия глаза, а потом открыл их, и перед ним было море.        Море, нарисованное на стене, не пахло солью, оно пахло краской, и это кружило голову и делало тело лёгким. Лекс вглядывался в волны, которые грозились на него обрушиться, но не решались и оставались на месте. Лекс смотрел на морскую пену, размытый горизонт, сливающийся с небом, в котором молчаливо замерли в полёте чайки.        Лекс был один со всем тем, что научился видеть. Он не мог это разделить не с кем, а для него одного такой дар был слишком велик. Это был груз, а люди с грузом в морях тонут, совсем как несчастливые киты. Лекс, прислушиваясь к чувствам, отпил алкоко и поставил бутылку рядом с собой. Это было грустно и вкусно.        Почему великие мысли приходят, лишь когда сидишь на морском берегу? Почему море способно столь сильно влиять на нас? Откуда у него такая сила и власть? Почему, глядя на море, мы чувствуем что-то сродни тому, что чувствуем, глядя на звёздное небо? Что-то очень похожее на тоску по дому и осознание собственной обречённости.        Лекс был пьян, его голова кружилась из-за ядовитых паров краски, а глаза следили за летавшими в воздухе пузырьками алкоко. Лекс не думал обо всех тех вещах, что делают грустными даже богов, но эти мысли думали о Лексе. И тут уж нечего было с этим поделать.        Чувство лёгкости разбавляло ощущение тяжести в центре тела. Лекса тянуло на дно из-за того, как он поступил с Кумихо и Айкаром. Он поступил не плохо, нет. Лекс помнил то, чего не было, и знал то, что ещё не случилось. Он знал, что, когда Кумихо снова станет человеком, она встретиться с Айкаром, и они вдвоём будут счастливы.        Но кто и с какой целью делает так, чтобы ради счастья нужно было пройти через ад, который лесным пожаром сметает внутри тебя всё наиболее дорогое и ценное? Оправдано ли такое счастье? Счастье, оплаченное слезами, будет ли по-прежнему оставаться счастьем? И почему, если однажды узнал вкус горя, дальше он чувствуется в радости и даже в этом самом недосягаемом и желанном всеми счастье?        Во всём есть крупица горя. Не во всём есть крупица счастья. Мир не создавали, он сам себя создал. И он думал лишь о том, как создать себя, о том, что кто-то будет счастливо смеяться или печально рыдать, ему было некогда думать. Думать — это то, что свалилось на нас. Очередной груз, прижимающий к полу.        Лекс сидел, обняв колени, а ветер из открытого окна развивал его широкую белую рубашку и чёрные жёсткие волосы. Но сам Лекс был недвижим, он замер, очарованный морем, представшим перед ним. Лекс был несчастен, потому что он был один.        Мы одиноки и несвободны. Дружба — территория свободы. Но дружба для тех, в ком нет достаточно ресурсов, чтобы самостоятельно строить себя. Лекс не нуждался в Айкаре и Кумихо более, но без них он больше не мог. Тьма встретила свет, и ничего не произошло, потому что события происходят только в свете или темноте, но не между. Между — мы.        Одиночество и горе есть даже в самых счастливых и всеми любимых. Одиночество и горе — это алкоко в час ночи и руки, измазанные синей краской. Это любить кого-то так сильно, что запах своей мечты теряет остроту, ведь ты идёшь по следу чужой мечты, ты становишься охотничьим псом. Только вот охотничьи псы — средства для получения дичи, а не друзья. Таких собак чешут за ухом, только когда они приносят в зубах мёртвую утку.        До Лекса издали, как будто из открытого окна, стал доноситься плеск воды. Этот звук нарастал и превратился в то, что слышит ребёнок, который прикладывает к уху раковину. Лекс услышал море, но это не был зов фальшивки со стены. Это был дом Тангху, это было настоящее и потому недосягаемое море.        — Пришло время, — голос Тангху заглушил шум воды.        Лекс не стал отвечать, он и сам знал, что пришло время. Полубог лениво и в то же время грациозно поднялся с пола, на котором остались обрывки обоев и бутылка алкоко. Лекс прошёл в распахнутые настежь двери ванной комнаты, сквозь которые видно была, как из переполненной ванны горячая вода сливается на пол, растекается по нему и вытекает в зал. Вода вот-вот должна была добраться до нарисованного моря, на которое падали лучи восходящего солнца.        Лекс прошёл в ванную комнату, и двери за ним глухо захлопнулись. Прошло не так много времени, как синее море на стене стало медленно менять цвет. Бирюзовый обернулся малиновым, синий — вишневым, а васильковый — красным. Море стало красным, совсем, как вода на полу под ним.        Чаще всего Айкар получал заказы в раннее утро, и потому, когда море на стене Лекса стало красным, Айкар сидел на диване рядом с женщиной в возрасте, плечи которой обнимала меховая накидка. Она рассказывала о своей молодости, а Айкар, держащий в руке нетронутый бокал шампанского, внимательно её слушал. Но всего мгновение — и внимание Айкара, как и упавший бокал, разбилось вдребезги. На одно ужасно долгое и невыносимое мгновение Айкара охватили страх и боль столь резкие, что как только они исчезли, у него не осталось никаких сил.        — Какая неприятность, — сказала женщина о разбитом бокале. — Айкар, мой сладкий, не нужно так расстраиваться, это сейчас же уберут.        Айкар молчал и смотрел на осколки, в которых его перевёрнутое отражение сдерживало слёзы.        Когда стена, на которой Лекс нарисовал море, окрасилась в красный, а бокал с шампанским выпал из ослабшей руки Айкара, Кумихо была в комнате отдыха элитного госпиталя, куда её заточили насильно. Накаченная препаратами Кумихо смотрела в окно, безмятежно повиливая хвостами, а потом внезапно, напугав остальных больных и встревожив персонал, вскочила с подоконника, развернув столик, за которым две пожилые ламы пили чай.        — Всё плохо! — закричала Кумихо, а из её синих глаз, ставших на какое-то время красными, брызнули слёзы. — Мне плохо, это слишком страшно, больно и темно! Как вернуть всё назад? Почему на самом деле это нельзя вернуть назад? Я должна бежать! Но я ничего не могу изменить, я никогда ничего не могла изменить! Что делать? А ведь это должен был быть день, когда началась история! Но этот день не настал, — она зарыдала, как мать плачет над умершим у неё на руках ребёнком, — этот день не настал!        К шее Кумихо прикоснулся электрошокер, и она упала на землю. Её вынесли в коридор, а остальные пациенты, наблюдавшие эту неприятную картину, перешли на полушёпот и позабыли о своих делах.        Когда солнце окончательно взошло, осветив новый день, Ао вползла в зал и увидела перед собой красное море, а её белые лапы ступили в красную воду. Ао была смышленой черепахой, ей сразу же всё стало ясно. Она опустила голову и какое-то время стояла так, принося минуту тишины тому, кто мечтал наделать шума. А потом Ао затрясла панцирем. Она сбросила с себя все бугры, обозначающие горы бессмертных, и впадинки, отражающие равнины. Она сбросила с себя всё, и панцирь её стал чистым и гладким, как страница передо мной, но не перед тобой. Всё исчезло. Бесконечность.