Уже вчера и ещё сегодня

       Литература — способ покинуть мир, оставаясь при этом живым и имея возможность вернуться. И Лев Берг знал это лучше кого-либо другого. Тем вечером, когда Лев вернулся к тому, чем был одержим в детстве, окружающий мир исчез для него и не существовал до последней поставленной точки.        Лев Берг уснул сразу же, как только закрыл ноутбук, а когда проснулся, оказалось, что он проспал занятия в университете. Он лёг на спину, посмотрел в потолок и подумал: «К чёрту всё! Я хочу писать! Я рождён писать, и я знал это ещё ребёнком!» Так Лев, блаженно ленясь и наслаждаясь внутренним спокойствием, пролежал в постели до трёх часов дня, после чего поднялся, чтобы сделать себе поздний завтрак или, скорее, поздний обед.        Он сел, потянулся и посмотрел на пол. Под его ногами стояла бутылка с молоком, которое Лев пил вчера. Он открыл её и осторожно понюхал, тут же поморщив нос, — прокисло. Выходить на улицу не входило в планы Берга, но ради стакана свежего молока планы можно было и изменить. Он собрался за несколько минут и вышел из квартиры. Магазин был рядом, но Лев решил пойти в тот, что находился в нескольких кварталах от него.        Ему нравилось думать и лучше всего ему думалось во время прогулок. Лев шёл, не осознавая того, что улыбался, и почти восторженно смотрел по сторонам. Несмотря на то, что всю ночь лил проливной дождь, день выдался тёплым, а лужи на асфальте успели высохнуть ещё до того, как Лев проснулся.        Мысли парня занимал пропущенный им тест по экзаменационной дисциплине, возвращение к делу, которое он игнорировал много лет подряд, выступления Кекса из парка, покойный Пепелов и смутные воспоминания Льва о самом себе, когда ему было девять или десять. Кажется, тогда он был гораздо умнее.        Берг отчётливо понимал, что из-за сегодняшнего прогула его ждут проблемы. И, следуя здравому смыслу, ему следовало бы переживать по этому поводу хотя бы немного. Но не тут то было! У Льва на душе было светло и спокойно и проблемы, повисшие над ним острым лезвием гильотины, Льва не тревожили. У него была броня, и звеньями этой надёжной кольчуги являлись слова. Лев вернулся к идеи прочности, силы и власти слова.        Разум советовал Льву исправить ситуацию на учёбе как можно скорее, а сердце говорило, что, по сути, он мог бы пропустить эту неделю полностью и писать без остановки, ведь неизвестно, как скоро пройдёт его воодушевление и надолго ли оно планирует остаться гостить. Лев забыл то, что знал ещё в детстве, он забыл, что есть такое воодушевление, которое не проходит никогда. Оно может видоизменяться, притупляться, исчезать из поля зрения, но проходить — никогда.        «Сердце, как ребёнок, — бодро шагая по узкой улочке, усыпанной листьями, размышлял Лев, — его нужно контролировать, но не слишком строго. Меня в детстве не контролировали, разве что, когда я был совсем маленьким, поэтому, можно понять, почему и я не хочу ничего контролировать. Если сердце моё хочет писать, то этим я и буду заниматься. Ничего страшного не случится, если я забью на учёбу, тем более, я никогда особо ей не отдавался».        И ещё до того, как оплатить на выходе из супермаркета продукты, Лев решил, что, независимо от того, каким будет его жизнь в тридцать лет, ближайшую неделю он проведёт, как писатель. Он снимет линзы и наденет очки, будет целый день проводить в пижаме, питаться едой, которую не нужно будет готовить, а окна в его квартире будут постоянно открыты, впуская свежий воздух последних тёплых осенних дней. И если в тридцать он будет каждое утро надевать линзы, закрашивать первую седину, носить ненавистные ему костюмы и галстуки, сидя в кабинете, пропахшем бумагами и упущенным счастьем, ему будет куда вернуться, у него будут воспоминания о днях, когда он был тем, кем всегда хотел быть.        Лев купил продуктов на неделю вперёд, чтобы у него не было причин покидать дом. Он намеревался замуровать себя на неделю в квартирке, которая станет родильным домом для чего-то поистине великолепного и замечательного. Ручки тяжёлого пакета впивались в пальцы Льва, а он этого даже не замечал. У него было хорошее предчувствие.        Ничего плохого в том, чтобы на какое-то время отдохнуть от учёбы, высасывающей из него его самого, его сущность, Берг не видел. Более того, он считал, что в учёбе для него куда меньше пользы, чем в писательстве. С другой стороны, то, что Льву хотелось написать что-то серьёзное и непохожее на его детские шалости, здорово его пугало.        Не всё искусство войдёт в историю, но история, не ставшая искусством, никогда никого не заинтересует. Даже если то, на что Лев потратит много часов своей жизни, сил и энергии останется никем незамеченным, попытаться всё равно стоит. А вот стремиться стать очередным мелким политиком, Лекс никогда бы не захотел. Тот, у кого нет своей собственной истории за спиной, вершить мировую историю не может. И Лев Берг был уверен, что единственная причина, по которой КНГ управляет Лидер, была его душещипательная история перечёркнутой юности. Без неё никто и никогда бы не следовал за Лидером так отчаянно и слепо, как это происходило в действительности.        Лев вернулся домой коротким путём, через дворы. Он быстро и кратко ответил на расспросы вахтёра, любившего поговорить с жителями дома, показав тем самым, что спешит, и поднялся на лифте на свой этаж. Квартира встретила его прохладным пахнущим сыростью воздухом. Он забыл закрыть окно, и белая тюль развивалась на лёгком ветру.        Лев, не разуваясь, прошёл на кухню и стал доставать из пакета продукты. Скоро на столе осталось лишь молоко и пачка печенья, которое он любил в детстве. Этим печеньем его часто угощал Пепелов, когда они вместе сидели в полупустой столовой. Тогда Пепелов рассказывал Льву о литературе так, что мальчику казалось, что он любит книги, пахнущие свежей краской или сладковатым старьём, больше, чем девочку с красными ободком и страстью к рисованию. Так оно и оказалось в итоге. А когда Пепелов был особенно тихим и даже угрюмым, тогда вместо него говорил Лев, рассказывая о своих детских проблемах и удивляясь простоте и гениальности советов, которые давал ему его наставник.        Запищала микроволновка, и Лев достал из неё стакан с горячим молоком. Он сел на стол и поставил ноги на мягкий стул, обитый синей бархатной тканью. Так было удобно смотреть в окно и вместо дороги с машинами он видел крыши домов и небо. Начинало темнеть и Льву, совсем как в детстве, хотелось набраться терпения и следить за тем, как меняются краски неба. Всю жизнь он упускал то мгновение, когда оно становилось тёмным. Этого он не умел видеть.        Сахарное печенье, напоминающее то, которым его часто угощал учитель, из-за молока становилось мягким, а молоко из-за него — сладким. Эти знакомые с детства вкусы возвращали его в далёкие-далёкие времена, которые помнились смутно и из-за этого были окутаны дымкой загадочности, набивавшей им цену. Лев, сидевший на столе в не снятом после улицы пальто, чувствовал себя Львёнком. Никто в детстве его так не называл. И теперь, став взрослым, ему было из-за этого грустно.        Он решился на то, чего всегда избегал. Он решил вспоминать. Обычно, Лев говорил себе: «Не смей ничего вспоминать. Мы сегодняшний день, а не вчерашний. В погоне за воспоминаниями это легко забыть». Главной причиной, по которой Лев старался не вспоминать детство, был Пепелов. Когда умер Пепелов, он убил и детство Льва тоже.        Лев был привязан к этому человеку сильнее, чем к собственному отцу. Когда он поссорился с Адрианом в очередной раз, то в тот же день Пепелов предложил ему вместе пообедать. И Лев надел на себя улыбку, и вёл беседу так, чтобы она была похожа на беседу между ними в любой другой день. Но на самом деле в душе Льва всё трескалось, оставляя разломы, причиняющие невыносимую боль. Так часто бывало, когда Лев был уверен в том, что потерял своего единственного друга навсегда. В детстве легко верить в то, что происходящие случается именно навсегда.        — Существует триста шестьдесят семь тонов и оттенков зелёного цвета, — говорил Берг слова Камилы, — и, подумайте только, для каждого из них есть своё название! Так почему люди не смогли дать названия всем тонам и оттенками печали?        — Ты опять поругался с Адрианом, — выдохнул Пепелов. — Я это понял ещё до того, как ты начал говорить о печали.        — Сомневаюсь, что вы это знали. Я ведь не давал повода вам догадаться.        — Глупый маленький Лев, — Пепелов улыбнулся, что делал крайне редко. — Мне не нужно давать никаких поводов.        — Так как же вы тогда всё поняли?        — Потому что всё это время это был не ты.        Лев сидел на столе, ел печенье вкуса детства, пил горячее молоко, смотрел из окна на небо и чувствовал то же, что и тогда. Грустное на привкус счастье. Даже спустя много лет, повзрослев и узнав много новой информации об учителе поэзии, Лев всё ещё не мог понять, что именно давало этот острый и приятный привкус грусти. Но, а счастье же было оттого, что кто-то его, Льва, по-настоящему знал.        «Потому что это был не ты», — такая простая фраза, такая прекрасная фраза! Льву с его неординарным воображением и огромным словарным запасом сложно было придумать ответ более сильный и очаровательный. Потому что это был не ты.        — Спасибо, — не совсем уместно ответил Лев Пепелову, отложив купленное учителем печенье в сторону.        — За что? За то, что я знаю, кто ты? За это благодари одного лишь себя. Мы не сами открываем для себя суть другой личности, нас всегда заставляют её увидеть и, гораздо реже, заставляют ей заинтересоваться.        — Вас заинтересовало, что я пишу? — Лев вернулся у угощению.        — Кое-что сыграло куда большую роль.        Кусок печенья комом застрял в горле. «Он ведь знает, кто мой отец, — подумал Берг. — А что если дело в этом? Все так любезны со мной, потому что хотят, чтобы моя семья была любезны с ними в ответ. Ненавижу это. И то, что прогнал Адриана, хотя он единственный, кто со мной просто так».        — Меня, конечно, привлекло, что ты умнее большинства детей в твоём возрасте. Удивительно, что это всеми так упорно игнорировалось и игнорируется по сей день.        — Вы мои оценки-то видели? — Лев чуть не рассмеялся. — Я больше не учусь так хорошо, как раньше.        — Но я ведь знаю причину, по которой у тебя такие оценки, — Пепелов тоже едва не рассмеялся.        — Как вы можете знать? Даже я сам не знаю причины.        — Знаешь. Она в том, что ты хочешь только писать. И писать то, что хочется, а не то, что хотят читать.        Лев поставил пустой стакан на стол и задумчиво стал вертеть в руке надкусанное печенье. Тогда он был ребёнком, тогда ему тем более нужно было догадаться, что Пепелов несчастен. Однажды, когда они с учителем спорили, тот сказал Льву: «Найди то, что оправдает все ужасы этого мира, и я соглашусь с тем, что жизнь — ценный подарок, а не изощрённая пытка». Пепелов постоянно говорил ему такие вещи, но Лев был счастливым беззаботным ребёнком. Он просто не обращал внимания.        Льву уже было легче, он себя не винил, хотя и был уверен в том, что на него возлагались некоторые надежды. Неоправданные надежды, если быть точнее. Не винил же себя Лев, потому что решил, что понимать Пепелова ему не дано. Люди как будто рождаются со способностью понимать других людей. Лев был рождён с навыком понимания Адриана, в другом случае, он бы никогда не научился его понимать, это было бы невозможно. Ты либо рождён понимающим, если можно так выразиться, либо нет.        Конечно, Лев знал, что эта теория мало похожа на правду, но ему удобно было верить в неё, поэтому он верил. Он не понимал Пепелова и его намерений, а, значит, от него ничего не зависело.        Лев спустился со стола, повесил в прихожей пальто и вернулся к ноутбуку, открыв страницу, на которой остановился. Он прочитал последнее написанное предложение, и его пальцы тут же застучали по клавиатуре. И стук этот не утихал целую неделю, Лев практически не спал целую неделю, вкладывая душу и сердце в чёрные символы, появляющиеся на мониторе. Он так долго не подпускал себя к ручке и бумаге, к делу, которое было его воздухом, его всем, что это вылилось в маленькое нездоровое помешательство. Он пытался наверстать упущенное.        Это было жестокостью по отношению к себе. Новая форма насилия над собой, заменившая старую. Ничего не писать было жестоким решением для Льва, но писать дни напролёт, откладывая сон на потом, тоже было достаточно жестоко. Он был слишком утончённым, чтобы вредить себе, оставляя на коже порезы или уничтожая печень избытком алкоголя, он уничтожал себя через искусство. И ему казалось, что оно таким образом становится неотъемлемой частью его самого. Оно всегда было его частью.        Дни Льва стали одновременно и однообразнее, и насыщеннее. Целыми днями он делал одно и тоже: просыпался, завтракал, глядя в окно, после чего писал, пока не почувствует голод. Но при этом каждый день он переживал истории, которые описывал, чувствовал и грусть, и радость героев, пропускал через себя их тревоги и заботы, и всё это было настоящим, прежде чем оказаться всего лишь буквами на мониторе.        Вместо ожидаемого упадка сил, Лев чувствовал только прилив энергии. И хотя организм Льва испытывал стресс, сознание его упорно убеждало, что всё это к лучшему. Холодная и сухая еда лучше, чем время потраченное на готовку. Спать по четыре часа в день достаточно, ведь у него получалось с этим справляться. Чувствовать себя усталым не было страшно, Лев ведь и раньше чувствовал себя усталым. Засыпать, только опустив голову на подушку, было просто отлично, ведь исчезли долгие часы раздумий и доставляющих неудобства размышлений. Лев всегда находил способ убедить себя в том, что всё было хорошо.        Однажды Лев встал с дивана, полулёжа на котором он печатал, потянулся, громко зевнув, и пошёл на кухню. И, открыв дверцу холодильника, он там ничего не обнаружил. В шкафчиках тоже не было ничего, что можно было бы съесть. Лев громко и тяжело вздохнул, положив руку на живот. Нужно было сходить в магазин.        Прежде всего, Лев принял душ, потому что за всё время, пока он был одержим словами, выбегающими из-под его пальцев, телу своему он уделялось долного внимания. В итоге Лев простоял под душем почти час. Стоя, он дремал, упершись руками в стенку, и проснулся оттого, что руки ослабли, и он под тяжестью тела наклонился вперёд и ударился о стену лбом. Выругавшись, Лев выключил воду.        Пока волосы сохли, Лев оделся и сел на край кровати. На нём была та же одежда, что он надевал в день, когда, вдохновлённый речью Кекса из парка, он начал писать. С того дня всё своё время он проводил либо в пижаме, либо в одних трусах. Чаще второе, чем первое.        Лев незаметно уснул, и, когда открыл глаза, за окном уже начинало темнеть. Парень тяжело вздохнул, подумав о том, как же странно заставлять самого себя чувствовать голод. У него ведь не было никаких причин голодать, но он доводил себя до этого. Скорее желудок, чем ноги, вывел Льва Берга на улицу.        На улице было тихо и хорошо, казалось, город вымер, и Лев был единственным во всём мире. Ему так не хватало этого чувства: чувства своей отличности от других, чувства уникальности и значимости. Лев даже улыбнулся самому себе и, поддавшись чарам хорошего настроения, он выбрал дорогу, которую выбирал лишь изредка. Он решил пойти через сквер, в котором часто выступал Кекс.        Если на улицах людей почти не было, то, оказавшись в сквере, легко можно было понять, где они все притаились. Они сидели на лавочках, бросая голубям у ног крошки от ароматных горячих булочек, катались на скейтбордах и роликах по ровному асфальту, ходили, заложив за спину руки, между деревьями и гуляли, громко заливаясь смехом. Лев почувствовал себя неуютно, но, пройдясь немного и став частью толпы, понял, что ему этого не хватало. Он соскучился по обществу за пределами его головы.        Это было с ним всегда. Люди, которых он плохо знал, но которые были естественны и неизбежны. Только к тринадцати годам он сделал попытку сблизиться с персоналом, обслуживающим огромный дом его семьи. И, как оказалось, было слишком поздно. У всех к нему уже выработалось обращение как к маленькому хозяину, а не как к сыну хозяина. Льву это льстило, но он не понимал, почему ему раньше не приходило в голову, что с людьми, которые работали в доме и на участке, можно было взаимодействовать. В детстве они казались ему чем-то положенным, чем-то упрощающим жизнь. Приложением к дому, не более.        Настроение у Льва было прекрасное. После нескольких дней, проведённых среди стен, воздух, пахнущий прелыми листьями и осенней сладостью, по-дружески ободрял. И ободрение это вселяло силы. И без того воодушевлённый Лев чувствовал себя на пике горы под названием «счастье». После душа и часового сна, после прохлады вечернего воздуха и потока людских голосов внутри Льва из обычного костра разгорелся лесной пожар. Он чувствовал, что мог сделать всё. Он, действительно, мог сделать всё.        Передо Львом шли две девушки, и он не обращал на них никакого внимания. Он не обращал на них внимания, но зато обратил внимание на двух парней, сидящих на бортике фонтана, работающего последние дни. У них был грубоватый вид, и у одного из них на шее была такая же отметина позора, как та, что была у Адриана на груди. Лев не обратил бы на них даже внимания, если бы до его слуха не долетело слово, заставившее его остановиться, покраснеть (он так и не научился это контролировать) и резко повернуться в сторону парней.        — Ничего такая, — сказал тот, что был с отметиной на шее, — эй, красотка, давай повернись!        Одна из девушек, та, что молчала и слушала щебетания подруги, услышала эти слова и обернулась. Парень с отметиной, скривившись, возмутился:       — Ты то чё обернулась? Твоя подруга красотка, а не ты, уродина.        — Ну, — кивнул второй парень, — что она вообще делает на улице, кто её выпустил?        Девушка всё услышала, а её болтливая подруга, сосредоточенная на собственном рассказе, не услышала ничего. И она, продолжая болтать, даже не заметила, как изменился взгляд подруги. Но зато этот взгляд заметил Лев. Он заметил взгляд девушки за секунду до того, как она отвернулась и с улыбкой вернулась к рассказу подруги. Эта улыбка ничего не стоила, потому что она была дешёвой подделкой.       Лев стоял, замерев, его руки безвольно повисли, а голова опустилась так, что подбородок упёрся в ямочку между ключиц. В голове Льва всплыли все те ужасные моменты, когда Александра плакала при нём. В его голове всплыли все те ужасные моменты, когда он видел, что Александра сдерживала слёзы. В его голове всплыли все те ужасные моменты, когда в порывах злости, она кричала в гневе о том, что он и Виктор испортили всю её жизнь. Лев знал цену слов, которыми так беспардонно разбрасывались парни, сидящие на фонтане.        Всего несколько шагов — и Лев уже навис над ними тяжёлой грозовой тучей. Чёрные глаза юноши метали молнии, и гром донёсся до парней прежде, чем Лев открыл рот. Конфликт начался ещё до того, как кто-либо из них произнёс хоть слово.        Лев взял парня с отметиной на шее за воротник распахнутого пальто и рывком поднял вверх. Их лица оказались на одном уровне, и сорванный с места парень судорожно сглотнул, а его друг окаменел и не двинулся с места, продолжая сидеть внизу. Лев выглядел страшнее, чем просто устрашающе. Лев бы описал этот свой вид как «внушающий чувства приближающейся смерти, которое придёт с маской в виде его лица». Лев слишком долго писал без перерывов на общение и отдых, чтобы изъясняться так, как изъяснялись все вокруг.        — Твои представления о красоте только твои, — процедил сквозь зубы Лев, — ты можешь судить по ним людей, но суждения свои держи при себе. Разбивать словами сердца можно лишь тем, кто знает, как это правильно делать. Это не ты. Я готов тебя уничтожить, но ты вызываешь у меня такое отвращение, что даже прикасаться к твоей одежде гадко, ты омерзителен. Ты, а не она. Ты урод.        Лев разжал кулаки и пришёл в себя. Друг парня, которого он поднял с места, встал, и теперь передо Львом стояли два человека, отчаянно желающие ему врезать. Как только Лев разжал кулаки, кулаки сжал парень с отметиной на шее. Он врезал Льву в челюсть, а тот сразу же потерял координацию и упал. Как Берг не умел драться в детстве, так он ничему не научился и в юности.        Он не часто конфликтовал с другими людьми, потому что, постоянно окружённый большим количеством малознакомых людей, приезжавших в дом Бергов на разные празднества, Лев научился контактировать с окружающими по минимуму, но при этом никогда не отходил от этикета. Лев дрался скорее с самим собой, чем с другими людьми, и вместо синяков на теле у него было подавленное настроение внутри и порой слишком пессимистичный взгляд на мир.        Лев упал и тут же поднялся.        — Хочешь толкнуть ещё одну речь? — спросил у него парень с отметиной. — Мы за неё заплатим по старой цене — один удар в челюсть. Может, тогда заткнёшься.        Лев стоял, глядя прямо перед собой большими и круглыми глазами. Всё как будто замедлилось, а толпа людей вокруг него вовсе не видела, что происходит. Нехватка сна и усталость дали знать о себе в самый неподходящий момент. Лев понимал, что отступать поздно да и некуда, но в голове было так пусто, что он не знал, как ответить, а тело его было таким слабым, что Лев даже не рассчитывал нападать или защищаться.        В такие моменты появляются герои. Герой Льва носил чёрный плащ и свитер с высоким горлом. Он встал рядом со Львом, а тот его поначалу даже не заметил.        — Ты ещё кто такой? — парень с отметиной сделал угрожающий шаг вперёд.        — Тот, кто поставит тебя на место, — ответил герой в плаще, и из-за знакомого голоса Лев вышел из оцепенения.        Берг быстро повернул голову в сторону и увидел профиль парня, лекции которого он слушал по вечерам в парке. Профиль был выразительным и решительным, на сбритом виске, обращённом ко Льву, была видна татуировка в виде птицы.        — Это мы ещё посмотрим, — ухмыльнувшись и сплюнув на асфальт, ответил парень со знаком позора на шее.        Они сцепились, и Лев не собирался ничего делать. Лев привык, что с ним всегда был рядом кто-то сильнее и лучше его самого. Льву никогда не доводилось опускаться до того, чтобы просить о защите, но его защищали достаточно часто. В его редкие конфликты и проблемы практически всегда совал нос младший брат, остающийся без знака позора только из-за отца, а когда брата не бывало рядом, рядом всегда в нужный момент оказывался Адриан. Именно поэтому Лев не собирался ничего предпринимать, он был уверен, что и Кекс сможет с лёгкостью его защитить.        Но только вот Кекс был таким же слабаком, как и Лев. У одного были разработаны мышцы пальцев из-за недельного набора бесконечного текста, а у другого — мышцы языка из-за длинных и ярких лекций. Они, безусловно, были воинами и борцами, но они были воинами и борцами в лучших из возможных значений этих слов.        Кексу врезали несколько раз, и он, оступившись так же, как это до него сделал Лев, споткнулся. Только вот упал он не назад, на асфальт, а вперёд, прямо в фонтан. Он не вставал и остался лежать в воде лицом вниз. Люди, гуляющие по парку, к этому времени уже стали обращать внимание на происходящее.        — Валим! — друг парня с отметиной утащил его за собой.        Лев, опомнившись, перепрыгнул через бортик фонтана и его дорогие ботинки тут же наполнились водой. Он поднял Кекса и тот медленно открыл глаза.        — Ты чего? — спросил Лев испуганно. — Потерял сознание?        Кекс сидел в воде, смотрел снизу вверх на Льва и уже ненавидел его и себя самого. В ответ он лишь кивнул Льву, а тот, протянул руку, чтобы помочь парню подняться. Через минуту они уже стояли на асфальте, и с Кекса стекала вода, оставляя под ним чёрную лужу. Губы юноши были синими, сам он выглядел плохо и болезненно, но молчал и на благодарные и восторженные речи Льва реагировал слабо.        Чтобы сгладить свою вину перед человеком, который ему нравился и вызывал уважение, Лев заказал такси. Нужно было скорее доставить Кекса домой, чтобы тот согрелся. Но когда они оказались в такси, когда Лев, заплатив сверх стоимости, договорился с водителем, отказывающимся брать промокшего насквозь парня, оказалось, что Кекс не знает номера своего дома.        — Как так? — хохотнув, спросил Лев. — Ты ведь шутишь?        Кекс ничего не ответил, он упёрся локтем в колено и положил лоб на ладонь. Лица не было видно, но Лев знал, что на нём гримаса боли. Причём в равной степени и физической, и душевной. Берг назвал свой адрес, и всю дорогу думал о тому, стоит ли ему положить согнутому Кексу руку на спину и сказать что-то ободряющее или нет. Они приехали к подъезду дома, в котором была квартира Берга, а Лев так и не решился положить на спину Кекса руку.        — Пойдём, — Лев как-то грубовато потянул промокшего парня за рукав, и бросил водителю: — Спасибо.        Вахтёр, знавший всех жильцов дома, озадаченно посмотрел на Льва.        — Впервые приводишь друга и в таком состоянии? — удивлённо, но всё же с улыбкой спросил седой мужчина в костюме.        — Да, — не выражая никаких эмоций, ответил Лев, направляя парня к лифтовой.        Двери лифта открылись сразу же. Лев пропустил вперёд Кекса и вошёл сам. Они оба чувствовали себя крайне некомфортно, и обоим при этом не хотелось ничего предпринимать. Лев смотрел на меняющиеся цифры этажей, искоса поглядывая на парня, с которого на пол капала вода.        Кексу было плохо. Ему было плохо ещё до того, как он получил кулаком по острой скуле и тощему животу. После того, как он поднялся и пришёл в себя после ударов, начался ад. Теперь Кекс плотно сжимал челюсти, чтобы не заскулить от боли и усталости. Он хорошо держался, но он был человеком, хотя и очень старался быть чем-то большим.        Двери лифтовой и Лев Берг стали терять свою яркость, а их границы утрачивали свои очертания. Картинка перед глазами искажалась рябью или чем-то вроде помех на старинных телевизорах, пока не стала полностью чёрной. Парня бросило в жар, на лбу у него проступил пот, но пот был холодным, как и его кожа, как и его невидящий взгляд. Когда Кекс понял, что его ноги согнулись и тело падает, он потерял сознание во второй раз за последний час. Перепуганный Лев внёс его к себе в квартиру на руках.        Когда Кекс открыл глаза, он лежал на диване и перед ним по комнате ходил Лев. Лев держал у уха мобильный телефон и имел крайне сосредоточенный вид.        — Куда звонишь? — растягивая слова, тихо спросил Кекс.        Лев резко повернул голову, и в его глазах заблестели радостные огни.        — Очнулся?! Я думал, откинешься у меня на диване!        — Не звони в скорую.        — Почему?        — Не звони.        В этот момент на звонок Льва ответили, но он мгновенно сбросил. Лев опустился перед диваном на колени, посмотрел в глаза Кекса и сказал:        — Я не буду никуда звонить. Но ты должен сказать мне, почему. Я, правда, не хочу, чтобы какой-то незнакомый парень умер в квартире, в которой я и года не прожил.        — У меня нет чипа.        — Да ладно!        Кекс ничего не ответил. Он медленно приподнялся и сел, сбросив одеяло себя на ноги.        — Тебе окажут помощь, даже если ты не чипирован. Можно сделать всё по моим данным.        — Ты не понял. Меня совсем в базе нет.        Лев приложил ко лбу парня руку.        — Горячий. У тебя жар.        — Я в порядке, я понимаю, что говорю, — Кекс грубо оттолкнул руку Льва. — Воды.        Лев хоть и нахмурился, но послушно встал и пошёл на кухню за водой. Он вернулся со стаканом, и Кекс, выпив целый стакан, сказал:        — Меня нет в базе, и чипа у меня тоже нет. И сил у меня всё это объяснять нет тоже. Ты будешь меня мучать или дашь поспать?        — Я просто переживаю, что утром ты не проснёшься, поэтому интересуюсь, — обиженно ответил Лев. — За последний час ты дважды упал в обморок.        — Просто неудачная неделя, — Кекс потёр нос.        — Или неудачная жизнь?        Парень на диване так часто дотрагивался до носа, что Лев вспомнил о том, как этот жест любят связывать с ложью. Лев уже почти стал подозрительным и настороженным, но тут из носа Кекса потекла кровь. Тот провёл пальцем над губой, а потом тяжело и громко вздохнул.        — Салфетку.        Лев не собирался подбирать пораненного и проблемного щенка, чтобы носиться с ним потом. И быть мальчиком на побегушках Лев не собирался тоже. Но вся наша жизнь — череда вещей, которые мы делать не собирались, но, которые, тем не менее, всё же пришлось делать. Лев принёс парню пачку салфеток, и пока тот вытирал кровь, набросил на него одеяло.        — Спи. Поговорим завтра.        — Так лучше.        — И ничего больше не скажешь?        — Не буди меня. Я сам проснусь и дам тебе знать.        — Я не про это, но будить не буду, мог бы и не просить. Я ведь не дурак.        — А судя по тому, как полез драться к тем имбецилам, то ты не самый умный.        — Тоже можно сказать и про тебя. Не подходил бы, тогда и здесь бы не оказался.        — Я не мог не подойти. Ты же приходил меня слушать, а я говорил, на что готов ради своих людей. На всё.        — Я слушал не потому, что мне нравится, что ты говоришь. Мне нравится, как ты говоришь и какие слова подбираешь.        — Я спать, — парень отвернулся лицом к спинке дивана, а потом отчётливо произнёс: — Спасибо.        Лев улыбнулся, бесшумно вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Он не знал, что делать и куда идти. Какое-то время до него доходило, что именно произошло в его жизни, а потом он ясно понял, что должен делать.        Лев вышел из квартиры, запер за собой дверь и отправился в ближайшую аптеку. Из неё он вышел с пакетом лекарств, но не пошёл с ним домой, а зашёл в магазин, находящийся неподалёку. Из-за всей этой истории с Кексом Лев совершенно забыл о том, как голоден. Он купил всё то, что покупал обычно, но добавил в список продуктов упаковку кексов.        Было уже поздно, когда Лев, стараясь не шуметь, готовил на кухне мясо и овощной гарнир к нему. На столе рядом с упаковкой кексов стояла бутылка вина и картонный пакет с молоком. Комнату заполнял запах шипящего мяса, и живот Льва урчал время от времени, напоминая о том, что он ждал достаточно, чтобы быть вознаграждённым.        Лев вспоминал события вечера, надевшего к тому времени костюм ночи, и думал о том, каким странным вышло его знакомство с тем, кто его вдохновлял и поддерживал, даже не догадываясь об этом. Когда такси подъехало к ним, улицу уже освещали фонари. И Лев, склонный превращать обычные житейские истории во что-то удивительное и прекрасное, на что угодно готов был поспорить, что огни на улице зажглись как раз в тот момент, когда Кекс вступился за него.        «Огни освещали улицу, — думал Лев, перемешивая овощное рагу, — а он осветил мой день. Фонари в тот момент были ярче солнца, но всё-таки он был куда ярче их. Я должен хорошо о нём позаботиться, раз так вышло, что в первый же день нашего знакомства, он засыпает на моём диване. Наверное, это странно, но я рад, что он так болен. Пожалуй, мне было одиноко, пожалуй, мне мало одного Адриана, особенно, когда он так далеко».        — Скоро будет готово?        Лев поднял голову и увидел застывшего в дверном проёме Кекса. На нём были вещи Льва, которые тот оставил рядом с диваном. Теперь рядом с диваном кучей лежала промокшая и грязная одежда.        — Да, скоро, — Лев улыбнулся открыто и приветливо, после чего плавно кивнул на стол. — Кекс, смотри, что я купил тебе.        — Лекс? — ослышался и переспросил парень.        — Что?        — Что что? Почему ты назвал меня Лексом?        Лев потерял дар речи. Он выдумал Лекса много лет назад, будучи ребёнком, и теперь было странно слышать это имя из уст практически незнакомого ему человека. Лев всё смотрел на парня в дверях, а потом вдруг очнулся и выпалил:        — Я сказал Кекс, а ты ослышался! Но, знаешь, если ты не против, я могу звать тебя Лексом. Ты не поверишь, какая у этого имени история, и я просто ошарашен, что ты услышал именно это! Кстати, как тебя на самом деле зовут? Я Лев Берг, — Лев протянул руку.        — Я знаю, Лев, — рука была пожата, — я тебя знаю.        — Что? Как? Откуда?        — Ты учишься на первом курсе в Университете Управления КНГ. Я часто тебя видел там.        — Я тебя тоже там видел, но так и не смог узнать, на каком курсе ты учишься.        — Я там не учусь. Я прихожу под шумок слушать лекции.        — Это незаконно.        — Нажалуешься папе?        — Так кто ты такой? Я даже имени твоего не знаю.        — Лекс, теперь я Лекс. Мне нравится это имя. Ты что-то говорил про историю с ним связанную?        — Она долгая.        — А ты куда-то спешишь?        — Нет.        — Вот и отлично, я тоже никуда не спишу. Поэтому рассказывай. Я хочу узнать эту историю.        — А я хочу узнать тебя.        — Мы ведь уже пришли к тому, что никуда не спешим. У нас есть время, чтобы узнать друг друга.        Лекс вдруг дотронулся до виска и сел на стул. Его лицо выражало боль, а потом, помотав головой, он выдавил из себя улыбку и взглянул решительным и властным взглядом на Льва. Но взгляд этот больше не имел силы, Лев не был слеп и видел, что Лекс был в худшем своём состоянии.        — Что с тобой? — голос Льва прозвучал почти по-матерински нежно.        — Ничего, — по-детски, совсем не в своём стиле буркнул Лекс. — Всё со мной отлично.        — Очень на это не похоже.        — Волнуешься?        — Да, волнуюсь.        — О мясе лучше волнуйся. Оно подгорает, там дым.        — Что?! — Лев вскочил со стула, на которой только-только присел, и бросился к плите.        Он поднял крышку, и в лицо ему ударил поток тёмного дыма. Лев закашлялся и бросился к окну. В комнату сразу же влетел прохладный осенний воздух, смешался с дымом и оставил запах костров и детских воспоминаний. Мясо подгорело так, что стало совсем чёрным.        — Значит, у нас овощное рагу. Хотя, подожди, в холодильнике осталось ещё пару кусочков. Я сейчас приготовлю, можешь пока открыть кексы.        — Почему кексы? И почему ты хотел назвать меня Кексом?        — Потому что я видел, что ты ешь только их. Как будто питаешься исключительно кексами. Это интересная особенность. Я вот постоянно пью молоко.        — Годам к двадцати у тебя перестанет синтезироваться химаза, и ты больше не сможешь пить молоко, наслаждайся, пока можешь. И кексы я ел не потому, что у меня какие-то экстраординарные вкусы, а потому что они всегда на скидках. Я сейчас умру, если не съем мяса. На кексы даже смотреть не могу, меня от них воротит уже.        — Мясо скоро будет готово, — еле-еле после разрушения всех его иллюзий ответил Лев.       Льву было неловко из-за того, что Лекс покупал кексы, только потому что они были на скидках. Ему и в голову не приходило, что всё может быть куда прозаичнее, чем в его догадках. Но, когда догадки исчезают и их место занимает правда, наступает время новых догадок, более верных.        — Ты ведь плохо ел последнее время, да? — всё ещё испытывая неловкость, спросил Лев. — Тогда понятно, почему ты дважды потерял сознание. Да и кровь из носу тоже объясняется.        — Да, плохо, — не испытывая ни капли неловкости, ответил Лекс. — Последнее время точно не моё. Мягко говоря, приходилось сложно.        — А если говорить грубо?        — То я рад, что не сдох. Хотя, конечно, очень сомнительная радость, но сейчас это ощущается именно как радость. Сейчас только это и важно. Скоро будет готово?        — Уже, — Лев положил в тарелку Лекса совсем маленькое количество еды. — Потом я добавлю, но если ты давно не ел, то нельзя сразу много наворачивать. Когда моя дикая и жутко странная собака в очередной раз убежала и вернулась голодной и до того тощий, что рёбра были видны, мы дали ей столько еды, сколько она готова была съесть.        — И?        — И потом Айс блевал несколько дней подряд. Приятного аппетита, Лекс.        — Поверь, ты мне аппетит не испортишь.        — Я и не пытался.        — А что тогда ты пытался? Пытался испортить мне настроения, сравнивая со своей собакой? Я уйду утром, не переживай. Ошейник мне покупать не придётся.        — Я бы тебя и намордник купил, сразу видно, что кусаешься.        — Это уже больше походит на какие-то ролевые игры. Может, ещё полаять меня попросишь?        Лев рассмеялся. Ему очень нравилось то, о чём они с Лексом говорили, и Лев решил, что обязательно вплетёт как-нибудь мотивы этого разговора в то, над чем он последнее время работал.        — Ты не уйдёшь утром, — уверенно сказал Лев, налил себе в стакан молоко и принялся за еду.        — Это ещё почему?        — Ты утром не встанешь. Мне кажется, ты проспишь восемнадцать часов или около того. Ты свои синяки под глазами видел? Они даже не синие.        — А какие же?        — Черничные, — наобум выпалил Лев. — Очень тёмные, ты и не спал последнее время, да?        — Спал, просто не очень много. И это только сейчас так плохо, завтра цвет изменится, вот увидишь.        — Волшебные синяки, меняющие свой цвет? Или что же это?        — Ты очень странный, — с упоением жуя мясо, ответил Лекс. — Днём они не такие тёмные, вот и всё. И, знаешь, если я улыбаюсь, то они почти незаметны.        — Волшебные синяки, меняющие свой цвет из-за твоего настроения? Сомнительно. Ты только что улыбался, и они всё ещё были черничными.        — Говори чёрными, а?        — Нет, это черничный. Это слово больше подходит. Ты улыбался, и они были черничными. Ничего не изменилось.        — Я улыбался неискренне.        — Ты ведь не скажешь мне, что случилось? Почему ты не обратился в какой-нибудь центр помощи? Картель заботится обо всех, но и все должны заботиться о себе. Разве ты не знаешь этого принципа?        — Разве ты не слушал мои лекции и не знаешь, какое у меня отношение к принципам Картели?        — Да, ты кризолюционер, я знаю. Но тем ты и нравишься всем этим людям, что на положительные стороны Картели не закрываешь глаза.        — Помощь бродягам и бездомным, работа для всех и сносная оплата труда — это, конечно, здорово. Но я не бездомный, поэтому обращаться в эти твои центры помощи мне незачем.        — И где ты живёшь?        Лекс насупился и обречённо уставился в опустевшую перед ним тарелку. Он молчал и нервно постукивал босой ногой по полу.        — И в такси ты тоже ничего не сказал. Будь со мной честным, и я помогу.        — Мне не нужна ничья помощь. Разве что ещё кусочек мяса.        — Нет, нельзя, рано. Не хочу, чтобы ты заблевал мне квартиру.        — Мне порой так врезать тебе хочется, ты бы только знал.        — Кусать руку, которая кормит? Думаешь, хорошая это идея?        — Вот только это меня и удерживает.        — Значит, говорить, что за передряги у тебя в жизни, ты отказываешься?        — Я не знаю, что мне говорить. Всё как обычно, но только чуть хуже. Я не думаю, что мне есть на что жаловаться. Такая вот моя жизнь, обычно всё отлично, но потом выпадают дни, когда всё хуже некуда.        — Что значит «хуже некуда»?        — Это значит, что даже скидочные кексы — это выше меня. Всего пару дней, я привык и спокойно это переношу. Но кое-что пошло не так, и это состояние, которое обычно занимает пару дней, длится уже неделю.        — Ты бы всё-таки подумал о том, что я здесь, и я предлагаю тебе помощь.        — Поверь, это единственное, о чём я сейчас думаю.        — Ври да не завирайся.        — Не понимаю, о чём ты.        — Единственное, о чём ты сейчас думаешь, это когда тебе можно будет съесть ещё рагу с мясом.        — А что? Уже можно? И мне интересно, какие-такие временные мерки ты устанавливаешь? Они хотя бы существуют?        — Нет, — Лев улыбнулся и встал, чтобы наполнить пустую тарелку Лекса. — Но мне нравится говорить с тобой, когда ты злой и голодный.        — Уж тебе это чувство незнакомо.        — Настоящий голод? Да, незнакомо, и я этому очень рад.        — А я рад, что знаком с этим.        — Да ну как же? И много радости голод тебе доставил? Выглядишь таким энергичным, так и пышешь здоровьем.        — Заткнись уже, а? Я тебе точно врежу.        — И опять упадёшь в обморок? — Лев улыбался, но понял, что перегнул палку и почему-то этими словами сильно задел Лекса. — Извини. Вот, держи. Кстати, ты пьёшь вино?        — Пью, — грубо ответил Лекс.        — Я купил нам гранатовое вино, отпразднуем знакомство. Это моё любимое, даже ты в твоём не лучшем состоянии почувствуешь нотки табака, ореха и вишни. Хотя, наверное, лучше было бы купить белое.        Разбираться в вине — это было то немногое, чему Лев научился у отца.        — Не будь дураком, — Лекс опустил вилку и взгляд в тарелку с едой, — гранатовое, так гранатовое, забудь о белом. Не сомневайся в сделанном выборе.        — Я всю жизнь сомневаюсь в сделанных выборах.        — Тогда всю жизнь проживёшь несчастным.        — А то, что не буду сомневаться, залог счастливой и беззаботной жизни что ли?        — Я этого не говорил. Я говорю, что выбор, который ты сделал, априори верный. Иначе ты бы его не делал.        — А как же ситуации, когда выбора нет?        — А люди их, как правило, не замечают. Они вот так же, как и ты, привыкают ругать себя за неправильные выборы, а потом, когда что-то происходит совершенно не по их вине, они ругают себя по привычке.        — Интересно, — задумчиво произнёс Лев. — Нужно будет об этом подумать.        — Подумай, пока будешь открывать вино.        — Ты сначала доешь.        — Я могу совмещать, не беспокойся.        — Нет, не можешь. Это лучшее вино, которое я когда-либо пробовал, я тебе не позволю перебивать его вкус плохо приготовленным мясом и ещё хуже приготовленными овощами.        — Ты вкусно всё приготовил, зря ругаешь себя.        — После недели голода многое будет казаться вкусным.        — И всё же, — голос Лекса приобрёл нотки задумчивости и светлой грусти столь же отчётливые, как и нотки ореха и табака в неоткрытом ещё вине, — я благодарен за то, что знаю чувства голода и жажды. Они ведут меня.        — Куда ведут? На кухню?        — Ты невыносим. А когда я наблюдал за тобой, казался таким тихим и уравновешенным.        — А ты сильным и прочно стоящим на ногах. Так куда же тебя ведёт жажда?        — По правильному пути.        — Это как?        — Если тебя ведёт жажда, значит, ты идёшь по правильному пути. Если тебя ведёт жажда наживы, то нет. Таковы мои взгляды. Желание чего-то добиться — верное желание, а желание добиться большего говорит, что ты оступился.        — И чего же ты хочешь добиться?        — Кризолюции. Точнее её победы.        Лев запрокинул голову и взвыл.        — Ты чего?        — Почему, ну почему все вокруг меня так заинтересованы в политике? Где поэты, художники и философы? Почему я должен вечно быть окружённым тем, переизбыток чего у меня в крови с самого рождения!        — Заметь, о политике мы говорить даже не начинали. Мы говорили о целях. Что насчёт твоих целей, кстати? У сытых котов бывают цели, а, Лёва, бывают ведь?        — Впиться когтями тебе в лицо, например.        — Жду не дождусь, когда мы уже к этому перейдём, — Лекс рассмеялся, — я уверен, что до рассвета что-то такое обязательно случится.        — Может, лучше до рассвета примем друг друга, хоть и раздражаем порой?        — Фу, как тошно, мне больше нравится напряжение в отношениях. Не порть всё.        — Не буду.        Лев открыл бутылку вина и достал бокалы. Они передвинули стулья к распахнутому окну, пили вино, смеялись, задирая друг друга и задевая самые болезненные места, и чувствовали себя хорошо. Они оба впервые за долгое время чувствовали себя хорошо рядом с другим человеком. Они оба были счастливы, что случай свёл их вместе, и оба не за что бы в этом не признались.        Лев рассказывал о своей жизни, ничего не скрывая. Он рассказал, что его отец работает главным советником КНГ. Он рассказал об Адриане, Александре, Викторе, он рассказал об Айсе, который как будто вовсе не старел и всё так же доставлял всем проблемы, как это было раньше. Лев рассказал Лексу о Древней Греции, страсти к писательству и мальчике, которого выдумал много лет назад и назвал Лексом. Лев был предельно откровенным.        Лекс тоже был предельно откровенным, но его пределы отличались от пределов Льва. Лекс рассказывал скорее об абстрактных вещах, чем о точных. Он не сказал ни слова о своей семье или о том, чем занимался и как жил. Зато он рассказал о том, что любил жаркие дни больше холодных, а мотыльков больше бабочек. Он говорил про любимые запахи и чувства, потому что о более важных, но, возможно, менее любимых вещах говорить не мог.        — Каждый раз, когда я закрываю глаза и прислушиваюсь к миру, я слышу это, — сказал Лекс, и какое-то время они со Львом молча прислушивались к шуму города, доносящемуся из открытого окна. — Вой сирен. Я даже не знаю, скорая это помощь, полиция или пожарные. Отличаются ли их сирены?        — Я не знаю. Наверное.        — Это было тем, что в детстве наталкивало меня на мысль, что Картель не так безупречен, как нам все говорят. Я всегда слышу этот звук, звук того, что кому-то сейчас очень плохо. Каждую секунду кому-то нужна помощь.        — Думаешь, дело в устройстве государства? Думаешь, люди когда-нибудь смогут жить без страданий и боли?        — Это уже будут не люди.        — А что если это будет что-то лучшее?        — Мы становимся хуже и хуже, мы падаем в пропасть. Сомневаюсь.        Они замолкли, а звуки сирены всё доносились и доносились с улицы. Вино закончилось, Лекс утолил голод, и его не тошнило. Его клонило в сон. Но перед тем, как разойтись по разным комнатам, Лев сказал:        — У меня дежавю, и это почти пугающе. Такое чувство, что я уже сидел с кем-то приятным мне и близким моей душе на кухне за вином, и пахло подгоревшей едой, а из окна веяло прохладным воздухом. Но я точно знаю, что со мной ничего подобного раньше не происходило.        — У меня такого чувства нет.        — Просто устал, — Лев потёр глаза. — Спать?        — Спать.        — Хочешь что-нибудь конкретное на завтрак? Я точно проснусь раньше тебя.        — А учёба?        — Пропущу, это нестрашно.        — Тогда что-нибудь, где будет много мяса. Что угодно, но что угодно с мясом, ладно? Уж точно не кексы, — Лекс рассмеялся, и эхом этого смеха был смех Льва.        Лекс не покинул на следующий день квартиры Льва, он не покинул её и через день тоже. Лев же был не против, ведь Лекс взял на себя готовку, уборку и походы в магазин. Теперь ничто не отвлекало Льва от истории, выходившей из-под его пальцев. Более того, Лекс вдохновлял Льва своими привычками, поведением и неоднозначными шутками.        Лексу привыкнуть к новой жизни было сложнее, чем Льву. Он не чувствовал себя уютно в дорого обставленной квартире и элитном многоэтажном доме с вахтёром, напоминающем сфинксов, которые в сказках заставляли главных героев решать загадки, чтобы те могли пройти дальше. Первый раз, когда Лекс пошёл за продуктами один и возвращался в квартиру, вахтёр остановил его с вопросом:        — Вы ведь здесь не живёте, верно?        — Живу, — меняя руку с тяжёлым пакетом, ответил грубо и неприветливо Лекс.        — На каком этаже?        — Одиннадцатый.        — Нет, я знаю всех с одиннадцатого.        — Меня ждут, мне нужно идти.        — Хорошо, ты пройдёшь, если назовёшь мне три исконно славянских слова на букву «а», — с лукавой улыбкой сказал вахтёр.        — А, — протянул Лекс как будто задумчиво, а потом уверенно добавил: — больше тебе ничего не назвать? Я живу с Бергом, уж его то тебе следует знать. А теперь, пардон, мне пора.        Так Лев встретил Лекса. И хотя это был не тот Лекс, которого Лев выдумал много лет назад, жаловаться не приходилось, ведь этот Лекс был реальным. И это делало Льва счастливым. И, что куда более странно, это делало Лекса счастливым тоже.