Уже вчера и ещё сегодня

       Лев спал уже двенадцать часов подряд, и Лекс в очередной раз приоткрыл двери спальни, чтобы осторожно заглянуть внутрь. Лев спал, лёжа на боку и сжавшись в клубочек так, что удивительно было, как его большое и мощное тело может занимать так мало места. Лицо Льва было уставшим даже во сне, и Лекс вглядывался в него чувствуя, как в груди разгорались и злость, и тревога и страх перед тем, что не получалось понять.        Лекс никак не мог понять Льва, и это его раздражало, потому что он привык понимать всех вокруг. Но Льва понять было сложно. Лев Берг был счастливчиком: его отец занимал вторую по значимости должность в правительстве, а значит, Льву были открыты все дороги, тем более он от рождения был крайне способным и обучался всему без какого-либо труда. С таким базисом Лев мог бы уже к двадцати годам сделать себе карьеру, а он выбрал играть в погоню за детской мечтой. Лекс этого не понимал.        Он стоял в дверях и вглядывался в загорелое уставшее лицо, на которое спадали тёмные волосы. И хотя глаза, зеркало души человека, были закрыты, можно было легко понять, что лицо Льва — лицо смышлёного и умного парня. И Лексу не получалось представить себе, что же у этого смышлёного и умного парня на уме. Ему не верилось в то, что он уже много раз слышал ото Льва.        Лев рассказал Лексу о своей страсти, своей душе, своём деле. Но это было страстью и душой Льва, а не Лекса. И Лекс всего этого не понимал, потому что не видел в увлечении Льва ничего такого, что можно было бы посчитать серьёзным. Он так и ответил Льву, он сказал, что тот напоминает ему шестилетнюю девочку, которая мечтает стать известной певицей или знаменитой актрисой. Они тогда едва не подрались, а впрочем, они каждый день находились в устрашающе близких к драке положениях.        Лекс всё это находил чепухой и глупостью. Он не видел смысла в том, как Лев просиживал за ноутбуком сутки напролёт, переписывая неудавшиеся сцены, исправляя ошибки, добавляя детали и важные замечания. Лев тратил на это не только много времени, но и много сил, что объясняло, почему он всегда был вымотанным, будто работал не кончиками пальцев, а каждым мускулом своего тела, словно занимался тяжёлым физическим трудом, а не приятной мыслительной деятельность.        Лекс не понимал Льва, потому что сравнивал его с самим собой. Лев в нём не отражался, и Лексу казалось, что человека, в котором Лев смог бы в полной мере отразиться, отразиться безо всяких искажений, просто-напросто не существовало.        Лекс, как и Лев, мог сутки напролёт сидеть напротив монитора и обдумывать что-то, усердно печатать и тратить бесценное время на подбор подходящих для выступления в парке слов и речевых оборотов. Лекс тоже спал больше десяти часов и просыпался разбитым и заранее уставшим. Но Лекс знал, ради чего он через всё это проходит, Лекс знал, каким важным делом был занят. А вот то, почему Лев так сильно старался ради глупой мечты ребёнка, которым он больше не являлся, Лекс не понимал.        Не похоже было на то, чтобы Лев собирался просыпаться, поэтому Лекс прикрыл за собой дверь и вернулся на кухню. Он приготовил ужин, но есть один не хотел. Раньше для него не имело значения, ел он один или вместе с кем-то, но после долгой совместной жизни со Львом Лексу вошло в привычку, что они всегда садились за стол вместе.        Уже через неделю после знакомства со Львом дела Лекса наладились, и он мог вернуться в комнату, которую снимал раньше. Но Лев попросил его остаться. И это было именно просьбой, причём слова были так удачно подобраны, что Лекс не стал от просьбы этой отказываться. Хотя Лев его и раздражал всякий раз, когда открывал свой рот, но так же всякий раз, когда Лев открывал свой рот, он говорил что-то такое, что внушало Лексу восхищение. Они притёрлись друг к другу, и жить вдвоём стало чем-то домашним и привычным.        Лекс положил руки на стол и опустил на них голову. Он прикрыл глаза, как ему показалось, на секундочку, но прошло несколько минут, а он так их и не открыл. Лекс уснул почти мгновенно. Но всё-таки до того, как уснуть, он успел подумать о том, что тревожило его всё это время. Лекс думал о том, назовёт ли он когда-нибудь Льву своё настоящее имя.        Имя Августа Вагнера не числилось ни в одной базе данных, по данным системы такого человека не существовало. В пятнадцать лет Августа выставила на улицу родная мать, и он, уже в том возрасте имея свой решительный и конфликтный характер, решил никогда больше не возвращаться домой. Хотя то место, из которого его выгнали буквально под дождь, он никогда не считал своим домом.        Август вырос в неполной неблагополучной семье, жившей в однокомнатной квартирке в неблагоприятном квартале. Он ничего не потерял, оказавшись на улице, потому что, по сути, ничего тогда кроме цели ещё не имел. Август ненавидел Картель всем своим горячим подростковым сердцем и мечтал в один день стать как Анна Фаер, которой всегда и всюду пелись дифирамбы. Август мечтал перевернуть однажды мир с ног на голову.        У него было достаточно причин, чтобы мечтать о том же, о чём мечтал Адриан Морозов. У него было гораздо больше причин, мечтать о перевороте, чем было у Адриана. По сути, Адриан не был сильно обижен или обделён, он попадал в тот огромный кусок человечества, о котором Картель действительно заботился. А вот с Августом всё было иначе.        Его ненависть к правительству начиналась со звука сирен, который сопровождал Августа везде и всюду, и заканчивалась на истории, которую он слышал от своей матери тысячу раз. Эта история была о его дяде, и дядю его звали Львом. Братья и сёстры Августа не верили истории о своём дяде, но Август верил.        В одном из интервью Александр Берг упомянул, что отец назвал его так в честь человека, которого сильно подставил в девяностые годы. После того, как Август впервые услышал от матери историю о её брате, он решил проверить кое-что в интернете. Если его догадка оправдается, думал он, то он для себя уже всё решил: он будет тем, кто уничтожит Картель. Август открыл первую попавшуюся статью о личной жизни государственного советника КНГ и громко выдохнул, прикрыв рот рукой. Его догадки оказались верными! Старшего сына Александра Берга звали Лев, как и дядю Августа. А если учесть то, что Берг говорил в интервью о своём собственном имени, то всё прояснилось удивительно быстро.        Дядя Августа, дядя Лев, был, пожалуй, даже слишком красив. У него были зелёные, как изумруды, глаза и чёрные, как нефть волосы. Дядя Лев был как родной брат Максима Раймона, но их друг с другом ничего не связывало. И до одного судьбоносного дня они друг о друге не слышали даже. Это было задолго до рождения Льва Берга и Августа Вагнера, это было в годы молодости Александра Берга, Дмитрия Мирного и Максима Раймона. Это было тогда, когда они не обращались друг к другу по полному имени и не решали судьбы миллионов. Эти годы Дима заплатил за качественное образование, Алекс вложил их в процветающее будущее, а у Макса их насильственно забрал собственный отец, поместив в клинику, где работал главным врачом.        Тем вечером Алекс сидел в дорогом и полупустом баре со своими братьями. Они праздновали. Начало успеха было едва заметным блеском вдали, но этот блеск — первое, что осветило часы скитаний во тьме. Когда делаешь что-то впервые, остаётся полагаться на предчувствия и интуицию. Но когда делаешь что-то по-настоящему впервые, что-то, что люди до тебя не делали вовсе, полагаться не на что. Тогда даже далёкий свет впереди кажется ярким пламенем огромного пожара.        Теперь, когда подготовка закончилась, им нужен был Лидер, причём, именно с большой буквы. Подставная фигура, которая ничего бы не решала, ни во что бы не вмешивалась, но за которой люди готовы были бы идти, как за гамельнским крысоловом. И никого лучше Максима Раймона найти было невозможно. После того, как Алекс продал репортёрам часть записей, которые Раймон делал в своём блокноте после смерти Анны Фаер, Макс был одарён любовью и сопереживанием, пожалуй, каждого, кто слышал историю Анны Фаер. А эта была та история, о которой кричали так громко и долго, что она стала почти легендой.        Максу всё это не было нужно. Он переживал тяжёлые времена, тяжелые времена переживали и Дима, и Алекс тоже. Но Макс пропускал боль и тоску через себя как-то иначе. Боль не находила выхода, она задерживалась и оседала в его сердце, и оно постепенно окрашивалось в чёрный. Чёрное сердце окрашивало в чёрный кровь, которая потом отравляла всё тело. Непролитые слёзы тоже становились чёрными. Макс не чувствовал себя живым, но он был слишком спокоен, чтобы бросаться в крайность, в которую когда-то отважился броситься Мирный.        Когда стало ясно, что-то, что происходит с Максом больше, чем естественные и понятные переживания об утраченном друге, его отец, избегая официальных бумаг, которые могли поставить крест на светлом будущем сына, поставил ему диагноз депрессивного расстройства и лично позаботился о лечении. Тогда ему и в голову не могло прийти, что всего через полгода его сын будет пациентом клиники, в которой он работал с тяжелобольными душевно людьми.        Но так и случилось. Алекс и Дима не сразу поняли, что произошло. Они утратили с Максом связь, но такое бывало и ранее, после смерти Анны Фаер Раймон стал ещё менее общительным, чем обычно. Но когда, устав от тишины и начав слегка тревожиться, Дима постучал в дверь дома Раймонов, никто ему не открыл. Фаер, пёс Макса, не залаял под дверью. Дима обошёл дом, заглядывая в окна, и всё, что он увидел, была мебель, укрытая белой тканью. Раймоны переехали.        Дима узнал обо всём от Киры, потому что с Мстиславом к тому времени у Алекса и Димы отношения стали чрезвычайно сложными и острыми, они не разговаривали и игнорировали существования друг друга. Но Кира была другой, Кира всегда была рада Диме, она ценила то, с какой заботой и вниманий Мирный относился к Максу и, порой, к ней самой.        Дима именно от неё узнал, что Макс находится в клинике. Касательно того, можно ли его посещать или нет, он не узнавал. Он вытащил из штаб-квартиры Бергов Алекса, и они вдвоём отправились в клинику. Их долго не впускали, но они проделали слишком большой путь, чтобы свернуть с него. Они встретились и говорили с отцом Макса. Раньше они его практически никогда не видели и теперь всё, что чувствовал Алекс по отношению к этому мужчине, была ненависть. Уж он-то должен был знать, как помочь сыну избежать такой участи! Дима же никак не реагировал, он положился на Алекса и ждал, когда, наконец, сможет увидеть Макса.        Отец Макса лично провёл их в комнату для посещений. Там было пусто, и всё выглядело совсем не так, как они себе представляли. Комната была милой и уютной, а они представляли что-то вроде тех комнат, в которых в фильмах встречаются с заключёнными тюрьмы.        — Подождите здесь, парни, — врач оставил их одних в комнате.        Они нервно ждали, когда смогут увидеть Макса. Дима следил за стрелкой на часах, висящих на стене, а Алекс — за стрелкой на наручных часах Димы. Прошло всего несколько минут, и дверь открылась. Только вот в дверном проёме они не увидели своего друга, там был отец Макса. Он прошёл внутрь комнаты, прикрыв за собой белую дверь.        — Максим отказался, — сказал он своим особенным, мягким, внушающим спокойствие голосом. — Мне очень жаль, что вам пришлось зря проделать этот путь. Всё-таки клиника находится за городом.        — Что значит, он отказался?! — Алекс поднялся с места, стукнув ладонями по столу.        — Я не могу его заставить, по сути, я сделал исключение для вас, огромное исключение, когда разрешил хотя бы попытаться устроить вам встречу. Не то, чтобы это было чем-то особенно серьёзным, но Максиму предпочтительнее сейчас быть одному.        — Как он мог отказаться? — Алекс не унимался. — Вы ведь сказали, что это мы? Он ведь знает?        — Конечно. И он…        — Что он?!        — Он не хочет вас видеть.        — Поехали домой, — произнёс твёрдым и ничего не выражающим голосом Дима и встал с места, захватив рюкзак, который лежал до этого у него в ногах.        Мирный прошел к двери, открыл её и носом к носу столкнулся с Максом.        — Я решил всё-таки прийти.        Никто ничего не сказал. Отец Максима деликатно вышел из комнаты, положив всего на секунду руку на плечо сына. Когда дверь за отцом закрылась, Макс повёл плечом так, будто попытался что-то сбросить с него, и лицо его выражало отвращение.        Дима думал, что обнимет Раймона, как только они встретятся. Алекс думал, что они пожмут руки друг другу как ни в чём не бывало. Но оба парни в итоге опешили, ведь «я решил всё-таки прийти» прозвучало настолько тихо и обречённо, что после этого даже улыбка на лице могла бы показаться кощунством.        Мирный и Берг замерли, но Раймон, не обратив внимания на их неподвижность, быстро прошёл в комнату и сел на место, где до него сидел Дима. Макс смотрел перед собой на стену, так что Алекс сел напротив него, и они встретились взглядом. Это были уже другие глаза. Не те глаза, которые восхищали Анну Фаер. Не те глаза, красоту которых признавал Алекс. Они были всё ещё неестественно зелёными, но в них не было тепла, в них не было блеска, они были пусты.        — И что? — дрогнувшим голосом спросил Алекс. — Что теперь? Как ты позволил им запереть себя здесь?        — Макс, — Дима подошёл к ним и сел напротив Раймона, рядом с Алексом, — ты как?        Он не выглядел очень плохо. На нём была чистая светлая пижама, он был причёсан, и, если не обращать внимания на заметное похудение, в целом не отличался от того Макса, которого Мирный помнил. Но всё равно Диме было очень страшно, что-то вызывало у него сильное беспокойство, и он не понимал, что именно, и от этого тревога только усиливалась.        — Я пришёл сказать, чтобы вы больше сюда не приезжали.        — Но мы будем, — твёрдо ответил Алекс. — Правда, не часто, тебя ведь здесь не навечно здесь заперли.        — Не приезжайте. Я имею в виду совсем. Никогда.        — Почему? — Дима наклонился вперёд, чтобы не упустить ничего из тихих слов Макса.        — Потому что, если приедете, я больше не приду. Я и сейчас себя с трудом заставил.        — Да что с тобой такое?! — Алекс был на взводе. — Ты ведь в порядке! Мы все тяжело это пережили!        — Тихо! — Дима одёрнул Берга.        — Вы это тяжело пережили. А я ещё не пережил, я всё ещё переживаю, — всё тем же тихим и безжизненным тоном сказал Макс. — Я не переживу. Это никогда не закончится. Что со мной такое? Никто не знает, что со мной такое. Но это больше, чем просто грусть. Я очень скучаю.        Это было самой длинной речью, сказанной Максом, за последние несколько месяцев. И эта речь стоила ему невероятных трудов. Но он любил Мирного и Берга, он не хотел, чтобы они тратили на него своё время. Макс знал, что только его жизнь прервалась и остановилась, у остальных же она текла рекой, заковать в лёд которую было не под силу и самому лютому морозу.        — Тебя скоро выпишут? — спросил Дима. — Разве твой отец не мог помочь тебе как-нибудь избежать этого всего?        — Ты не хочешь этого знать. А я не хочу этого помнить.        — Мне плевать, что ты говоришь, но мы вернёмся, — сказал Алекс. — Ты меня беспокоишь.        — Мне плевать, — повторил за Алексом Макс, — возвращайтесь, но я отвечу, что не хочу вас видеть, и вам придётся уехать.        — Но ты ведь хочешь нас видеть, — Дима не замечал, что его рука, свисающая со стола, дрожит.        — Когда придёт время.        — А когда оно придёт?        — Если я вам понадоблюсь…        — Ты всегда нам нужен!        — Алекс, не перебивай его, кретин.        — Заткнись, Блондинчик.        — Если я вам понадоблюсь для дела с переворотом, только тогда приезжайте. Я обещал ей, и я не успокоюсь, если не выполню обещания. И я боюсь, что…        Макс так и не закончил предложения, и наступило продолжительное молчание. Он как будто забыл, что хотел сказать. Его подтолкнул Дима:        — Чего ты так боишься?        — Что вы уже всё бросили. Что я один, кто помнит. Если вы там ничего не делаете, то я никогда не смогу сделать то, что пообещал ей. И хуже всего то, что вам ничего делать не надо, ведь это же моё, а не ваше обещание.        Алекс вдруг резко притянул к себе руку Макса и сжал её в своих ладонях. Они смотрели прямо друг другу в глаза.        — Ты идиот, если так думаешь. Все помнят, все знают. И у нас всё идёт полным ходом, всё хорошо. Никто ничего не забудет, а ты сделаешь всё, что думаешь, должен сделать.        На бледных скулах Макса на секунду зарделся румянец, и он посмотрел вверх. Алекс и Дима вежливо опустили взгляды, а когда подняли их, Макс по-прежнему был бледным, и глаза его больше не блестели от лишней влаги на них.        — Ты не один, — сказал Дима.        — Приходите, когда всё будет готово. К тому времени, мне станет лучше. Мне ведь должно стать лучше однажды.        — Обязательно станет.        Алекс, сидя в баре с братьями, даже не думал вспоминать о том, как он в первый раз посетил Макса в клинике. Он редко вспоминал тот день, потому что, приехав домой, они с Димой выпили лишнего, и Берг вообще мало что помнил. Алекс после того вечера попал в реанимацию.        Так сильно он не пил даже после смерти Анны Фаер. Макс в пижаме и тапочках не выглядел так, словно с ним плохо обращались или его накачивали лекарствами до состояния безвольного овоща. И, тем не менее, он был чертовски плох. Алекс никогда не видел человека, который находился бы между жизнью и смертью. Худшим, что видел Алекс, был Дима после попытки покончить с собой. Так вот Макс в больничной пижаме был ещё хуже, чем Дима на больничной койке.        В бар вошёл высокий черноволосый молодой человек, и Алекс сразу же обратил на него внимание. Понадобилось несколько секунд, чтобы Берг понял, в чём дело. Глаза! Это были глаза Раймона!        Алекс отодвинул в сторону полный стакан и сказал братьям:        — Тот, кто нам нужен — Макс. Все без ума от него, мы никогда не найдём кого-то, кто будет народу симпатичнее его. Никто не выразит страдания, принесённые действиями нынешнего правительства, лучше, чем Макс.        — Он не сможет занять эту должность, — Марк Берг поправил очки. — Не с его диагнозами.        — А если стереть их? Если стереть годы в клинике из его жизни?        — Как?        — Заменить. Выдумать что-то другое, будто всё это время он учился за границей или что-нибудь в этом духе.        — А документы? За нами всеми уже следят.        — Да, но не за ним. Макс и Дима вне игры, о них сейчас не думают, ведь, по сути, они ничего не делают.        — Хорошо, заменить, так заменить. Но на кого заменить? — вмешался в разговор Эрик. — И что ты под этим «заменить» понимаешь?        — Даже не заменить, — задумчиво произнёс Алекс, — скорее, подменить. На кого-то очень-очень похожего. Тогда, даже когда прошлое Макса всплывёт, всё будет походить на жёлтую прессу, выдуманную для привлечения внимания. Не больше.        — Такого, как Раймон, сложно будет найти.        — Уже, — Алекс усмехнулся. — Только что вошёл вон тот парень, видите? И, похоже, он пьёт один.        Марк и Эрик уставились на чёрный затылок человека, сидящего за барной стойкой.        — Ну, так чего ты ждёшь? — Эрик кивнул младшему брату. — Действуй.        — Как много я могу ему предложить?        — Никаких ограничений.        Так дядя Августа оказался в клинике вместо Максима Раймона. Документы были подменены, прошлое Раймона было стёрто. Это всё произошло на следующий день после Дня рождения Макса, когда ему исполнился двадцать первый год жизни. Три из этих двадцати одного года он провёл в клинике.        Алекс, Макс и Дима стояли на балконе огромного дома Эрика, где они остановились в ту ночь. Огромный дом с колонами и многокилометровым участком казался им всем чем-то невозможно недоступным. Они тогда ещё не знали, что будущее для них сложится благосклонно.        — С прошедшим, — Алекс протянул Максу что-то прямоугольное, упакованное в однотонную бумагу.        — Спасибо, — Раймон растерялся, потому что не помнил о том, что вчера у него был День рождения.       Прежде, чем всё понять, Макс решил, что это был внезапный подарок, связанный с удачно провёрнутой махинацией и его возвращением из клиники.        — Эй! — Дима легонько толкнул Макса локтем. — Ты бы открыл хотя бы! Тебе это точно должно понравиться!        — Книжка какая-то?        — За все эти годы, проведённые в палате, ты прочёл столько книг, что вряд ли скоро захочешь прочесть ещё хоть одну, — Алекс усмехнулся. — Это куда лучше, чем книга.        Макс потрогал подарок и нащупал через бумагу рамку и стекло. Ему было страшно снимать упаковку, потому что там могло быть лицо, которое он так хотел забыть, но которое время от времени он видел во снах. Из-за этого лица он просыпался в холодном поту и с болями в сердце.        — Что там? — спросил Макс. — Вы уверены, что я хочу это видеть?        — Да открой уже, не ломайся! — Алекс достал сигарету и закурил, выпуская струйку дыма в звёздное небо.        Раймон порвал бумагу и, к большой радости Димы, на его лице появилась улыбка. Это была первая улыбка после клиники. Макс не улыбнулся, даже когда они выехали на машине Берга за пределы участка места, которое Раймон так возненавидел. Это была первая улыбка после клиники и первая настоящая улыбка за долгий-долгий период времени.        — Диплом?! — Макс посмотрел сначала на Алекса, а потом на Диму. — Докторская степень по философии? Он… настоящий?        — Настоящий, — Алекс кивнул. — Годы, которые ты провёл за своими умными скучными книжками в клинике, можешь считать годами, потраченными на учёбу. В любом случае, в твоей биографии всё будет именно так. Ты никогда не лечился в психушке, но ты в столь раннем возрасте уже доктор философских наук. Уникум. А знаешь, кто ещё?        — Кто?        — Лидер.        — Глава государства, о котором мечтала Фаер, — пояснил Мирный, предугадав вопрос Макса.        — Я? Но я ведь ничего не знаю. Пока вы…        — Только Алекс, — поправил Дима.        — Пока ты, — Макс обратился исключительно к Бергу, — занимался политикой, я глотал таблетки пачками и читал эти свои умные и скучные книжки, как ты выразился. Главой государства должен стать ты.        — Это не от меня зависит, — Алекс выбросил с балкона окурок. — Это решили Марк с Эриком, а я всего лишь поддержал. Я вижу тебя в этой роли лучше, чем себя или братьев. Я слишком заносчивый, со мной у руля корабль врежется в первый же встреченный айсберг. А Марк и Эрик слишком похожи на отца, чтобы делать что-нибудь не из корыстных побуждений.        — Так… как же это? — Макс удивлённо смотрел на диплом об образовании, которое никогда не получал.        — О, — протянул в ответ Дима, — купить диплом, оказывается, не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд. Особенно, когда денег достаточно.        — Я не про диплом, — Макс поднял голову и посмотрел на друзей. — Как я буду управлять чем-то, о чём не имею не малейшего понятия? Мне нужно будет всегда быть на публике? Я был один в клинике так долго, ох, я не знаю. Что будет входить в мои обязанности? Я не уверен, что справлюсь.        — Расслабься, — сказал Алекс, положив на плечо Макса руку, — завтра обсудишь это с моими братьями. А сегодня мы здесь только втроём.        — Расслабься, — повторил за Алексом Дима, положив руку на второе плечо Макса, — даже если будет сложно, а сложно будет, ты в этом застрял не один.        — Придётся справиться, — Макс посмотрел на Орион, так хорошо видный с балкона, и сглотнул.        Август Волков слышал эту историю, естественно, немного видоизменённую, от своей матери много раз. Август знал, что дядя так и не вернулся из клиники. Август ненавидел Александра Берга, который так легко уничтожил человека, заботящегося и помогавшего его матери. Как только брата его матери не стало, всё покатилось к чертям.        К моменту, когда Август появился на свет, его семья уже не справлялась. И в пятнадцать, когда Август в очередной раз выслушивал упрёки разъярённой матери, когда терпел её удары и не находил в себе сил ответить на них, он всё для себя решил. Мать бросила в него дорожной сумкой, приказав, проваливать. Это он и сделал.        У него было несколько друзей много старше его. Эти люди всерьёз верили в кризолюцию. К ним Август и пошёл, они его и вырастили. С ними он был три года, пока его считали пропавшим без вести. С ними он был, когда его стали считать погибшим и удалили из всех баз. И этих людей он потерял, потому что на то время кризолюция ещё подавлялась и новой политики, позволяющей кричать о переменах во всё горло, стоя на лавочке в парке, тогда ещё не было.        Август ненавидел Льва так же сильно, как и Александра Берга. Детство Августа не было радужным. Когда Лев отдыхал с семьёй на море, руки Августа болели от тяжести листовок, которые ему приходилось раздавать на улице, чтобы помочь матери. В то время Август ещё не знал Льва Берга, так же он и не знал своего дядю Льва. Август знал только то, что Александр Берг подставил его дядю, который всегда заботился и помогал маме.        Ни Лев Берг, ни тем более Август Волков не имели ни малейшего понятия, в честь кого был назван Лев на самом деле. Не в честь дяди Волкова. Огненная революция прошла достаточно жестоко по отношению к представителям власти того времени, она унесла с собой не одну жизнь. И кто-то должен был за это расплатиться.        Вина лежала на плечах троих Бергов. Отчасти она лежала и на плечах Макса и Димы, ведь они знали, но бездействовали. У них всех руки были в крови. С ними работало много людей, имена которых никто не запоминал, потому что они приходили и уходили. И среди этих людей был Лев Суворов, который и стал козлом отпущения.        Все знали о нём, его имя было в учебниках истории, ведь именно на нём висел грех подстроенного взрыва, который унёс жизни многих представителей власти многих стран. Если бы Август хотя бы на секундочку отвлёкся от рассказов его неуравновешенной, слегка помешанной матери и взглянул на информацию всем доступную и известную, он бы понял, чьё имя носит Лев Берг.        — Ты спишь? — Лев вошёл на кухню и дотронулся до положившего на стол голову Лекса.        — Нет! Не сплю! — Лекс дёрнулся и сел, выпрямив спину. — Я приготовил ужин.        — Я вижу, — звеня посудой, ответил Лев. — И он уже почти остыл. Я же говорил, что можешь меня будить, когда будет готово.        — Ты спал так, что я не посмел будить.        — Как так? Миленько?        — Нет, как загнанный конь.        Лев рассмеялся.        — Знаешь, Лекс, я тут подумал…        — О, мне совсем не нравится, когда разговор начинают такими словами. Что?        — Поехали со мной домой на зимние каникулы!        — Чего? — протянул Лекс. — Ты имеешь в виду к тебе прям совсем к тебе? Домой?        — Да. Приедут все, я столько тебе о них рассказывал, неужели не хочешь познакомиться? С Адрианом точно ведь хочешь!        — И отец твой дома будет?        — Этого я не знаю. Может, заедет раз другой. Не переживай, он почти всё время будет у себя в кабинете.        — Я не переживаю. В нашем возрасте уже не стесняются родителей друзей.        — Друзей? Ты же говоришь вечно, что терпишь меня только из-за квартиры и хорошего вина? — Лев снова рассмеялся. — В любом случае, я оставлять тебя здесь одного не собираюсь.        На столе появились две тарелки и два стакана с молоком.        — Послушай, — Лекс с неизменным аппетитом принялся за подогретую Львом еду, — а что с твоими хвостами? Когда ты успеешь всё отработать? Мне кажется, что ты так забил на учёбу, что тебя выпрут, не посмотрев, кто там твой отец.        — Я справлюсь, — Лев безразлично пожал плечами. — Я способный.        — Этого мало.        Лев задержал вилку перед лицом, а потом опустил её назад в тарелку. Он знал, что Лекс был прав. Лев не признавался себе в этом, но он абсолютно не представлял, как нагонит всё то, что пропустил, отдав всё своё время любимому делу. Он планировал потратить на историю о Лексе неделю, но в итоге всё сильно затянулось после того, как другой настоящий Лекс поселился в его квартире.        Реальный Лекс становился прототипом Лекса из истории. Брелок с черепахой на ключах Лекса стал частью истории. Рассказ из жизни Лекса о том, как ему пришлось ответить на звонок друга, что тот может прийти домой, хотя рядом с ним сидел человек из отряда по охране революции, впечатлил Льва, и он захотел вставать в историю и его. Любовь Лекса к восточной мифологии была так же сильна, как любовь Льва к древнегреческой. История, которую писал Лев, действительно угрожала стать бесконечной после того, как с ним стал жить Лекс.        — Да, мы поедем к тебе домой, — сказал Лекс, нарушив молчание. — И ты скажешь отцу, что отчисляешься.        — Что?! Нет, я смогу всё исправить, хотя и будет сложно! Очень сложно, я знаю, но я не буду забирать документы. Я не хочу никого разочаровывать.         — Лев, ты себя самого не должен разочаровывать, понимаешь? Какой из тебя политик? Ты всё ещё не веришь, что грядёт война, а это буквально в воздухе витает. Готов поспорить, что твой ненаглядный Адриан тоже это чувствует. Ты не политик, нет, ты хочешь писать. Я ничего не читал из того, над чем ты работаешь, но по блеску в твоих глазах, когда ты садишься за работу, я сделал выводы. Забирай документы и переведись туда, куда тебе следовало поступить сразу же.        — Не учи меня, как жить.        — Что-то твой тон очень неуверенный.        — Ладно.        — Что ладно?        — Я пойду завтра в университет, узнаю, как разобраться со всем, что я пропустил. И я сдам экзамены. Не хочу забирать документы перед сессией, не хочу, чтобы они подумали, что я спасовал. Я сдам экзамены, а потом мы поедем на каникулы домой.        — Понял.        На следующий день Лекс, проснувшись, увидел в открытой двери ванной Льва. Тот оборачивал вокруг себя полотенце.        — Твою ж мать, ты будешь закрывать двери или нет?! — возмутился Лекс, а потом задал куда более существенный вопрос: — А почему ты не в университете?        — Я придумал отличную сцену, когда принимал душ, так что решил никуда не спешить, остаться дома и дописать её. У меня подходящее настроение.        — Тебя выпрут.        — Ну и ладно, сам же вчера настаивал, чтобы я отчислился.        — Выперли и отчислился. Ты чувствуешь разницу?        — Я тебя о твоих делах не расспрашиваю, и ты в мои дела, будь добр, не лезь.        — Ты меня не расспрашиваешь, потому что я тебе никогда о них не рассказываю и рассказывать не буду, — отрезал Лекс. — И закрывай двери, ладно? Что за идиотская привычка?        — Тебе не понравится у меня дома. Там никто не закрывает за собой двери в ванную, даже сестра.        — Так странно.        — Нет, не странно. Думаю, это пошло от отца. Он у нас дурной пример для подражания.        — Он у вас непонятный.        — В смысле?        — Ты это должен знать лучше меня.        — Всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь.        — История Анны Фаер. Его лучший друг заперся в ванной, чтобы покончить с собой. После такого естественно полюбить открытые двери ванной, они за собой не скрывают чужих слёз и крови. Мне понять твоего отца легко, странно, что тебе — нет.        Лев замер перед зеркалом, вглядываясь в совершенно чёрные глаза отражения. Так вот оно что. Так вот почему отец всегда оставлял двери открытыми. И тогда Лев вспомнил тот единственный раз, когда папа закрыл дверь. Это был в день смерти Дмитрия Мирного. Тогда Лев очень испугался, тогда всё было очень необычным. Лев подумал, что и это он хочет вплести как-нибудь в историю о Лексе. А ещё не мешало бы, наконец, придумать для неё название.        Когда Лев, приложив громадное количество усилий, сдал-таки все экзамены, он вернулся в квартиру и увидел стол с едой, несколькими бутылками вина и пакетом молока.        — Мы празднуем, что я закончил с учёбой? — улыбаясь, спросил Лев.        — Нет, это мы будем праздновать, когда ты заберёшь документы и отчислишься.        — А что же тогда празднуем?       — Ты ведь утром сказал, что ночью дописал книгу. Мы празднуем это.        И для Льва этот ответ и этот повод были так значимы, что он присел, почувствовав слабость в ногах.        — Мне пришлось доложить на еду немного денег из тех, которые ты дал на билет…        — Не порть момент, кретин!        — Будь благодарным хоть чуточку, ладно?        — Знаешь, это тебе следует быть благодарным.        — Поверить не могу, что мы до сих пор не врезали друг другу! Не понимаю, как до этого не доходит?        — Наверное, — Лев принялся накладывать себе салат, — потому что мы жрём постоянно или бухаем.        — Не так я себе представлял жизнь революционера.        — А я — писателя. Но жаловаться не собираюсь.        — Лев, я прочёл.        Лев тут же выпрямился, и его глаза засветились так ярко, что Лекс не смог в ответ не улыбнуться. Хотя Лев никогда не просил его об этом, Лекс знал, что тот хочет, чтобы он прочёл и прокомментировал его работу. Лекс понимал и то, почему Лев никогда не просил его прочесть то, что писал. Лев рассказывал ему, что почти всегда чувствовал в комментариях Адриана скорее его отношение к себе, чем к тому, что Лев написал. Конечно, суть Льва была во всём, что он писал, но всё, что он писал, не было им. Лев боялся, что судить будут скорее его, чем его работы. А ему больше всего на свете хотелось увидеть свои труды адекватно, увидеть их со всеми достоинствами и недостатками. А на такое способны лишь глаза постороннего, лишь глаза незнакомца, лишь комментарий чужого человека, незаинтересованного лица.        — Я не читал раньше, потому что ждал, когда ты закончишь, — объяснил Лекс. — Раньше я и не знал, что можно снова и снова возвращаться к ранним главам, чтобы добавить туда какую-нибудь деталь. Не знал, что так делают.        Лев сидел как именинник, слушающий поздравления. Улыбка не сходила с его лица, и он, как маленький послушный ребёнок, держал ладони на коленях.        — Вот что я тебе скажу, наплюй на то, что не любишь просить у отца помощи. Пусть он посодействует и поможет тебе это опубликовать. Дальше, я уверен, тебе его помощь уже никогда не понадобится, книга соберёт кассу и произведёт фурор. То, как проведены параллели с происходящими в мире событиями, бесценно. То, как удачно всё сложное вплетено в простую сказку, несравненно. И теперь, когда я прочёл о Лексе, я ещё больше полюбил это имя.        — Так ты мне не скажешь своё настоящее?        — Мы тысячу раз про это говорили. И теперь, знаешь, за что мы выпьем? За то, что Лекс будет моим настоящим именем. И за то, что ты теперь настоящий писатель.        — Пока ещё нет. Пока меня не читают, то, что я пишу, писателем меня не делает.        — Тебя только что прочли. И тебя только что одобрили.        Бутылка вина была открыта. И хотя Лекс тем вечером не стал официально Лексом, а Лев — писателем, они чувствовали, что проходят посвящение. Лев уже чувствовал, что он писатель, а Лекс чувствовал, что другое имя уже никогда на себя не примерит. Они закончили пить, когда медово-липовые солнечные лучи стали незаметно пробираться на кухню. Начинался новый день, новый день принёс первый снег.        — У нас два часа, — Лев посмотрел на часы, — через два часа нужно выезжать на вокзал.        — Думаешь, пора собирать вещи?        — И убирать со стола.        Грязная посуда и пустые бутылки исчезли, стол стал чистым, словно ничего и не было. Но те разговоры и тот смех, которые родились за этим столом, никуда не исчезли. Они остались в сердцах, они остались в памяти. Лев смотрел, как Лекс моет посуду, и думал о том, что ему повезло.        Человек, которым Лев восхищался издалека, стал его другом. Он принял имя, которое было дорого Льву, и которое, казалось бы, никогда не стало бы именем кого-то реального. Лекс был похож на Адриана и в то же время, он был похож только на себя самого. Лекс был странным явлением, внезапно появившимся в жизни Льва. И Льву это явление нравилась так же сильно, как и полнолуния, грозы, радуга и падение первого снега.        Всю дорогу домой они проспали под стук колёс поезда. По приезду в родной город Льва на вокзале их встретила машина с постаревшим водителем, которого Лев помнил с самого раннего детства. Возвращение домой пахло началом зимы, неуверенным молчанием нового друга и кожаным салоном новой машины. Въехав в берёзовую рощу участка, Лев без улыбки взглянул на огромный дом виднеющийся за деревьями, но потом улыбка появилась всего на мгновение, и она была такой яркой, что могла растопить весь выпавший снег.        По лужайке туда-сюда бесцельно бегал Айс. Он любил снег, он любил прыгать по сугробам, качаться в них и бегать, снова и снова падая, по льду. Это была странная собака, которая всё не хотела стареть. И эта собака была причиной улыбки, наверное, для каждого в доме Бергов.        — Лекс, смотри, это Айс, — сказал Лев другу. — Похоже, он будет первым, с кем ты познакомишься.