Уже вчера и ещё сегодня

       В тот же вечер, как Адам узнал, что его отцом является Александр Берг, а не Дмитрий Мирный, он позвонил Нестеру. Нестер Васильев был самым умным человеком, которого знал Адам. А ещё по совместительству он был его самым близким другом. Они проговорили всю ночь, и, когда Адам отбросил телефон в сторону, а первые солнечные лучи ворвались в его комнату, пришёл успокаивающий и восстанавливающий сон.        Адам ещё не решил, что будет делать с огромной суммой на его счете в банке. И хотя Лидер не был ни в чём виноват перед Адамом, злость юноши охватывала не только Александра Берга, но и всех, кто имел к нему непосредственное отношение. Адам злился и на Лидера, и на Виктора, и, что пугало его больше всего, на Александру.        Для Александры настало тёмное время. Её жизнь и раньше не была простой, но всё могла окупить ободряющая улыбка Адама. Теперь Адам боялся пересечься с ней, а когда они находились в одной комнате, он обязательно отводил взгляд и искал предлога уйти. Александра прогоняла от себя всех, кто стучал в её двери. Она оплакивала Айса, она оплакивала свою любовь, она оплакивала свои туманные и шаткие мечты о счастливом будущем.        Александр Берг в очередной раз постучал в дверь дочери, хотя на двери висела записка, которая ясно давала понять, что видеть его Александра совершенно не хотела. Он сорвал записку, разорвал её на несколько кусков и засунул их в карман брюк. Александр Берг, не дождавшись ответа, вошёл в комнату. Дочь сидела на широком подоконнике и смотрела на берёзовую рощицу, в которой похоронили Айса. Александра слушала музыку, сотканную из самых печальных звуков, которые только могли издавать фортепьяно и скрипка.        Увидев отца, она выключила музыку, посмотрела на него глазами полными боли, а потом отвернулась. В кормушку, которую она повесила за окном, сел толстенький воробей.        Александр робел и робел он впервые за многие-многие годы. Это чувство, казалось, даже не было ему знакомо, он всегда был храбрым и решительным. Но видеть дочь страдающей и несчастной было невыносимо. Ему повезло, что видел он её редко. Если бы он бывал дома чаще, он бы понял, что улыбка на лице Александры — явление чрезвычайно редкое.        Всё, что Александр мог сказать в своё оправдание, было сказано им ещё в тот вечер, когда Виктор бросил старое бумажное письмо на стол. Тогда Берг сказал детям всё, что считал нужным. Повторяться было бы унижением. Александр пришёл не повторять сказанные слова, а пытаться замолить грехи. Он положил на стол папку с бумагами и вышел.        Только дверь за его спиной закрылась — и Александра с врождённой утончённостью, грациозно, спрыгнула с подоконника. Она взяла в руки папку, и тонкие пальцы стали перебирать страницы. Ей доводилось иметь дело с документами, иногда она помогала с ними отцу, поэтому ей не составило труда быстро со всем разобраться. В её руках было то, о чём она мечтала с самого детства.        С людьми Александра не надеялась найти общий язык, но с животными дела обстояли иначе. Начальную школу она отучилась вместе с братьями, но когда пришло время переходить в среднюю школу, она настояла на том, чтобы учиться дома. Косые взгляды, смешки за спиной и рожицы, которые ей строили, сводили девочку с ума, и каждый вечер она проводила, рыдая в подушку. Уже тогда она понимала, что проводить время с животными ей нравится куда больше, чем с людьми.        Возможно, поэтому она так тяжело переживала утрату Айса. Он был тем, глядя на кого в её детской голове рождались взрослые мысли. Она мечтала об огромном приюте для собак, огромном, как ферма. И это могло бы иметь успех, если сделать эту ферму чем-то большим, чем просто приютом. В Японии есть острова с кошками и кроликами, приносящие невероятную прибыль за счёт туристов. Так почему нельзя сделать островок с собаками, которых выбросили на улицу или которые были рождены бездомными? Айсу повезло, у него была хорошая жизнь, но, глядя на него, Александра видела перед собой всех тех, кому повезло меньше.        Ей не было и шестнадцати лет, а судя по оставленным отцом бумагам, она уже была президентом компании «Лапка». Александра улыбнулась, ей тяжело было поверить, что отец запомнил даже то, как она хотела назвать сеть приютов. В бумагах не говорилось о действующих заведениях, на тот момент всё находилось в состоянии строительства. И это давало возможность к вмешательству Александры. Идей у неё было более чем достаточно: начиная от товаров и услуг, которые можно было бы предоставлять на собачьей ферме, и, заканчивая тем, что любой посетитель будет иметь возможность забрать домой понравившегося ему пёсика.        Александр Берг не вернул к жизни Айса. И личную жизнь дочери он не восстановил. Но он дал ей повод для того, чтобы вернуться к борьбе, которую она вела каждый день. Теперь у неё было дело, и она знала, что, спасая беззащитных и помогая тем, кто в этом нуждается, она сможет помочь и себе тоже. Если отдаться делу целиком, можно отвлечься от боли и тоски. С того дня Александра перестала игнорировать отца и даже заговорила с ним первой.        Чтобы вернуть к себе расположения Льва, Александр договорился с лучшим издательством Картеля о публикации книги сына. Лев до последнего упирался, считая, что сможет опубликоваться и без помощи отца. Но в день, на который была назначена встреча с представителем издательства, Лев признался себе, что глупо выбирать тернистый путь, когда есть асфальтированная дорога. Лекс был тем, кто осторожно и без давления, навёл его на эту мысль.        — Ты решил что-нибудь по поводу названия? — спросил Лекс, наблюдая за тем, как Лев, стоя перед зеркалом, завязывал на шее тонкий чёрный галстук.        — Да. Вчера думал над этим. Я назову её «Морские замки».        — Так себе, — ответил Лекс, как обычно не волнуясь о том, заденут ли его слова чьи-то чувства или нет.        — Это ты так себе, а название бесподобно. Если ты не понял, то это отсылка к фразеологизму про воздушные замки. Главные герои всю историю строили себе воздушные замки, бежали за несбыточной мечтой и бесплодной фантазией. А из-за символа моря, замки должны быть морскими, а не воздушными.        — Лев, ты ведь понимаешь, что ты единственный, кто поймёт суть названия? Морские замки для обычного человека совсем не то же самое, что для тебя. Мне бы и в голову не пришло проводить параллели с воздушными замками.        — Что? Вот так просто забраковал название, над которым я так долго ломал голову? — Лев обернулся через плечо. — И что мне теперь делать?        — Назови книгу иначе.        — Как? Чёрт, у меня встреча через два часа! И нет ни одной идеи по поводу названия!        — Ну, это не так уж и страшно. Сейчас что-нибудь придумаем.        — О нет! Я забыл! Как я мог забыть!        Лев метнулся к ноутбуку, открыл его, потом стал бешено оглядываться по сторонам, переворачивая все бумаги на столе, поднимая подушку с кровати, выдвигая ящики стола и перебирая страницы книг. Лекс ждал, когда Лев успокоится, но тот всё продолжал суетиться.        — Так, — властно сказал Лекс, и Лев замер, глядя на друга с отчаянием, — скажи, дорогой, что ты делаешь?        — Я хотел добавить эпиграф! Но не могу найти листок, где он выписан! Куда же я мог его положить?        — А ты не думал, что если всё это время книга тебя удовлетворяла без эпиграфа, то он и не нужен?        — Он нужен! Он важнее всего на свете!        — И что там за слова?        — В детстве их написала мне Александра. Я тогда был разбит из-за Пепелова. Ты уже про это слышал. Так вот те слова стали лучом света для меня.        — На тумбочке.        — На тумбочке?        Лев метнулся к прикроватной тумбе, поднял с неё кожаный кейс, который бросил туда, и под ним оказался старый листочек с потёртыми краями. Лев громко выдохнул, сел на край кровати, поставил ноутбук на колени, и его пальцы застучали по клавиатуре. Лекс в этот момент с удивлением отметил про себя, что если раньше звук набора текста его раздражал, то теперь, когда он услышал его после долгого перерыва, на душе стало тепло. Этот звук теперь прочно был связан с образом Льва.        — Так что же с названием? — набрав эпиграф, спросил Лев.        — А эпиграф? Прочтёшь?        — А? Эпиграф? Да, конечно, — Лев поправил новые очки, которые он купил из-за того, что Лекс разбил предыдущие. — Учти, что Александра написала это, когда была маленькой, и не суди строго.       — Вот ведь осчастливишь какую-нибудь девушку этой своей страстью к долгим прелюдиям, — прокомментировал Лекс, заставив Льва покраснеть. — Читай уже.        — Воскресай зимой, даже если не чувствуешь себя мёртвым, — прочёл Лев с выражением. — Впитывай летом тепло, но не жалей его и отдавай другим. Осенью работай плодотворно, даже если у тебя нет сада или огорода. Позволь зиме быть волшебной и сверкающе-уютной, даже если Рождества — это лишь одна ночь. Проживай все поры года каждый день.        — Это всё хорошо, но какое отношение это имеет к книге?        — Ты прав. Никакое.        — И зачем тогда всё это? Лучше без эпиграфа.        — Название я изменю, а вот эпиграф точно оставлю. Может, он и не имеет никакого отношения к истории Лекса, но зато он имеет непосредственное отношение к моей собственной истории. И, знаешь, я бы хотел, чтобы моя книга давала людям свет, как мне его когда-то дала записка Александры. Кому-то эти слова тоже согреют душу. Кто-то в них нуждается, и я очень хочу ими поделиться.        — Как знаешь, как знаешь, — без особой заинтересованности ответил Лекс, а потом спросил: — Что думаешь, если названием будет «Где твоё море?»?        — Мне бы больше понравилось «Где море твоё?». Но нет.        — Лучше «Морские замки»?        — Нет, но «Где твоё море?» тоже не фонтан.        — Ну, конечно, фонтану до моря далековато будет.        — Я погиб!        Лев хотел драматично упасть на кровать, но ударился головой об изголовье и заскулил. Лекс рассмеялся, потянул Льва за руку, заставив того сесть. Перестав смеяться, Лекс вернул себе серьёзное выражение лица и его особенный змеиный всеохватывающий взгляд. Он сказал:        — Прекрати ныть. Ты смог написать эту историю, эту отличную и яркую историю. Думаешь, у тебя не получится найти два-три слова, чтобы дать ей название? Ты писатель, и это никак не связано с тем, продаются твои книги или ещё нет, читаются или ещё нет. Ты можешь.        — «Путь Лекса»?        — Тоже нет, — Лекс закатил глаза. — Ладно, можешь ныть. Это, действительно, трудно.        — «Легенда о Лексе и дороге к морю»?        — «Легенда о воздушном море»? — предложил Лекс. — Тут будет и отсылка к твоим воздушным замкам.        — Нет, не то. А что если просто «Легенда о Лексе»?        — Я слышу в этом названии какого-то Олекса. Легенда Олекса.        — Нам это не надо, — Лев закусил губу, немного помолчал, а потом неуверенно произнёс: — «Лекс».        — Что?        — Нет, не ты. Книга будет называться «Лекс».        — Это ещё почему?        — Просто так.        — Будешь и на интервью так отвечать?        — Мне нравится это имя. Оно со мной уже столько лет, и, если бы ты только знал, как я рад, что ты не остался Кексом, а согласился быть Лексом! Твоё настоящее имя меня уже и не волнует даже.        — Сними очки, — неожиданно сказал Лекс.        — Зачем?        — Они портят картину.        — Эй! Ты сам помогал мне их выбирать!        — Да, но тогда ты был в обычном свитере, а не в костюме.        — А что не так с моим костюмом?        — Выглядишь, как принц.        — Ничего против принцев не имею, — но Лев всё же снял очки.        — Отлично, ещё бы фингал под глазом убрать и пластырь с разбитой брови снять, и вселял бы доверие.        — Ты сам мне фингал поставил и бровь разбил! Теперь не жалуйся.        — Я всего лишь хочу, чтобы твоя встреча прошла лучше, чем просто хорошо. И, пожалуйста, молчи, если тебя не будут ни о чём спрашивать. Не неси чепуху, как обычно.       — Вечно ты чем-то недоволен, — надувшись, проворчал Лев.        — Конечно, и очень этому рад, между прочим. Нужно быть недовольным жизнью, чтобы её менять.        — А надо ли что-то менять? — Лев, отвернувшись, просматривал содержимое кейса, проверяя, всё ли он туда положил. — Последний раз, когда мир захотели изменить, всё кончилось слишком печально. И что же? Мир изменился, но по-прежнему есть те, кто недоволен. Нет смысла что-то менять, потому что всегда найдётся умник, которому твои перемены не понравятся, и он захочет внести свои. Все хотят изменить этот мир, все так вдохновились Анной Фаер, но, может, нужно научиться искать гармонию с тем миром, который тебя окружает? Любить его, не требуя перемен. Это ведь и есть любовь — ценить не только положительное, но и плохое. Без тёмных сторон мы бы исчезли в слишком ярком свете.        — Надеюсь, у тебя всё пройдёт хорошо, и твоя книга скоро появится во всех книжных магазинах, — голос Лекса редко бывал мягким, но, когда он сказал эти слова, он был мягче масла, тающего на горячих блинах.        — Спасибо, — Лев почувствовал себя очень неловко, ведь ему непривычно было слышать от Лекса такие слова, да ещё и таким тоном. Чтобы избавиться от неловкости, Лев тут же сменил тему: — А ты чем будешь заниматься, пока я буду на встрече?        — Проведу время в ложе Адриана.        — Звучит двусмысленно.        — О, нет! Даже не смей! Нет, Лев, нет! Такие шутки в стиле Виктора, но не в твоём.        — Виктор больше не шутит.        — Да. Его сильно задело то письмо.        — Мы с Александрой иначе относимся к отцу. Виктор единственный, кто им по-настоящему восхищается… восхищался. Он только делает вид, что ему хорошо без отцовского внимания, на самом деле ему тяжело. Он уважал его, а теперь не знает, как быть, — Лев сказал это, думая вслух, а потом вспомнил о Лексе. — Так тебя пригласили в ложу Адриана? Не теряешь зря времени и заводишь полезные знакомства?        — Скорее позволяю им знакомиться со мной.        — Это твоё высокомерие…        — Обосновано, — закончил Лекс за Льва фразу. — Я знал, что мы с Адрианом найдём общий язык, но не предполагал, что сойдёмся так близко. По нему ведь и не скажешь, что он горит мыслями о кризолюции.        — Да, — Лев мягко улыбнулся, — он кажется холодным. Я бы даже сказал «ледяным». Это слово гораздо больше подходит. Оно…        — Не отвлекайся. Мы не о твоей страсти к словам говорим, а об Адриане.        — Адриан кажется холодным, но на самом деле об него можно обжечься. Знаешь, что это? Это та иллюзия, когда опускаешь руку в кипяток, и первые несколько секунд кажется, что вода ледяная. А потом понимаешь. Вот какой Адриан.        — Ты это ему когда-нибудь говорил?        — Нет.        — Скажи, ему должно понравиться.        — Ещё чего! — Лев смутился, а потом к нему вернулось самообладание. — Это незачем, он и сам всё прекрасно знает. Он чуткий.        — Да и ещё, — к Лексу вернулся тон наставника, — не красней, когда будешь говорить с представителем издательства, ладно? Хорошо ещё, что у тебя есть хоть какой-то загар, представляю, что творилось бы, будь ты бледнее.        — Жаль, что ты не загорелый. Скрыл бы свои круги под глазами.        — А мои круги под глазами — это уже не твоё дело.        — Так меня они не касаются?        — Адриана они и то касаются больше, чем тебя.        — Это ещё почему?        — Потому что он не спит ночами вместе со мной.        — Знаешь, что бы на это сказал Виктор?        Они рассмеялись. Лев взглянул на часы, вернулся к зеркалу и поправил галстук. Он нравился себе в тот момент больше, чем когда-либо. И дело было не в том, как удачно он уложил волосы, и не в том, что костюм сидел на нём безупречно. Ему нравилось, что, пройдя длинный путь, он изменился, оставшись собой, и теперь награда была практически в его руках. Он предчувствовал опьяняющий вкус достижения желаемого. Вкус мечты.        Но ожидания не оправдались, и вкус мечты оказался горьким. Потому что мечта — это то, чего нельзя достигнуть, это романтичнее, чем цель, это сильнее, чем желание. Мечты живут, пока омываются кровавыми слезами. Когда в очередной раз оступишься, делая шаг навстречу мечте, подумай о том, что тем самым ты продлил её жизнь. Лев оступился и оступился серьёзно.        Он передал издательству свою работу на электронном носителе и выслушал то, почему должен удалить все копии. Это звучало логично, никто ведь не должен прочесть книгу, которая ещё не появилась на полках книжных магазинов. Рекламную компанию обещали провести так активно, что утечка данных подорвала бы весь ход дела. И Лев всё удалил, наивный глупый Лев уничтожил все мосты, чтобы одним солнечным зимним утром получить звонок из издательства и услышать дурную весть. Они потеряли все данные. Книга была потеряна.        Лев отреагировал удивительно спокойно, но Лекс рвал и метал. Лекс поругался с отцом Льва, обвиняя того во всём, а Александр Берг, потратив личное время, разобрался со всем и понял причину, по которой книгу Льва забраковали. По телефону Александр выслушал то, как сильно главе издательства понравилось, как была написана книга, но не понравилось, как очевидны были проведены параллели с действующим правительством КНГ. И ещё сильнее ему не понравилась та часть, в которой говорилось о грядущей войне. Александр согласился с решением, принятым в издательстве.        Лев запрещал себе писать с того дня, как потерял Пепелова. И вот, когда он вернулся к своему делу, всё полетело к чертям. Он вкладывал душу, он работал усердно, он даже не знал, получал удовольствие оттого, что писал, или больше страдал. Он жил этим. И он до последнего был уверен, что близок час, когда он будет оставлять свою роспись на страницах, пахнущих краской, новеньких книжках с его именем на обложках. Но всё оказалось не так радужно.        Лев не смог восстановить данные, потому что удалял их как раз с той целью, чтобы восстановить их было невозможно. Он мог бы проявить упорство и начать писать историю о Лексе заново, ведь уже бывало такое, что он забывал сохранить написанный текст, и его приходилось переписывать, причём, новая версия всегда получалась лучше старой. Только вот сил у Льва на это не осталось.        Александра, занятая заботами касательно сети приютов для бездомных животных, ожила. Но Лев зачах, он вернулся в то время, когда мальчишкой переживал смерть своего учителя. Он снова проводил в кровати целые дни и ничего не ел. Каждое утро Лекс оставлял возле его кровати стакан с молоком, но иногда стакан оставался нетронутым к следующему утру. Поводы переживать за состояние Льва были. И все переживали.        Потом Лекс куда-то пропал. Никто сильно по этому поводу не беспокоился, беспокоиться должен был только Лев, но он даже не заметил, что стакан с молоком перестал появляться у его кровати каждое утро. Адриан приходил ко Льву, когда у него были выходные. Морозов работал официантом, ведь знак позора, поставленный ему на груди, был крестом на пути к чему-то большему.        Присутствие Адриана не было концом страданий Льва. Но оно помогало. Адриан говорил со Львом, и тогда Лев говорил с Адрианом. Они даже смеялись вместе, но это всё перечёркивали те мгновения, когда на глазах Льва выступали слёзы. Адриан приносил кислые зелёные яблоки, но отказывался есть их в одиночестве, и Лев составлял ему компанию. Они выходили вместе на улицу и, заложив руки за спины, гуляли по берёзовой роще, разговаривая о чём-нибудь несущественном. Лев всё понимал и ценил, но сказать «спасибо» почему-то не мог.        Хотя все и волновались о Льве, но никто его не понимал. Смерть близкого -понятная причина для печали, первый разрыв отношений — тоже. Но отказ от публикации? Что это за причина для горя? Никто не умер. Никто, кроме Льва. Он вложил душу в «Лекса», а его душу потеряли. И это лишь на словах, ведь в действительности её намеренно уничтожили.        Лев спал большую часть суток, спал без снов, как ему казалось, но по пробуждению простыни были смяты, словно он сильно сжимал их во сне, а подушка часто лежала на полу. Иногда рубашка, в которой он спал, была порвана. Но ничего из ушедшей ночи Лев не помнил. Просыпался же Лев неизменно усталым и разбитым. Он открывал глаза, а потом закрывал их и думал: «Как жаль, что я проснулся. Я не хочу больше просыпаться».        Близился Новый год, но в семье Бергов никто не был настроен на то, чтобы устраивать пышный праздник. С тех пор, как Василина перестала жить с семьёй, баллов в доме Бергов не устраивали. Ничего грандиозного не было и в том году. За час до Нового года все появились за красиво сервированным столом, но никто не улыбался. Лев даже не стал переодевать пижаму, он так и сел в ней рядом с Виктором в фирменном спортивном костюме. Никто не сказал Льву ни слова упрёка.        Александра и Адам сидели рядом, но между ними было такое напряжение, что окружающим было так же неловко, как и им двоим. После всего того, что между ними было, они понятия не имели, как вести себя друг с другом. Пытаться вести себя как прежде было бесполезно, а перемены в линии поведения были тяжёлым испытанием для них обоих. Одинаковые кольца они больше не надевали.        Лидер ушёл из-за стола раньше всех, опьянев всего от нескольких выпитых на пару с Александром шотов. Анна провела его грустным взглядом, а потом вернулась к разговору со Львом. Лев, убитый горем, заставлял её чувствовать себя испуганной. Ей было страшно, что однажды Лев станет таким, как Лидер. Смотреть на то, как Лев не говорит, а если и говорит, то говорит обычно, а не манерно и вычурно, было странно. Через несколько минут после ухода Лидера, Виктору позвонили друзья, и он уехал к ним праздновать. Уж чего Лев не ожидал, так это того, что ему тоже позвонят.        — С наступающим! — Лев по голосу понял, что Адриан уже немного выпил. — Скажешь охране, чтобы нас впустили?        — Да, сейчас, — без каких-либо эмоций ответил Лев.        Он вышел в прихожую, чтобы встретить Адриана, а в итоге встретил и Адриана, и Лекса. И только когда Лев увидел Лекса, до него вдруг дошло, что он его не видел уже несколько дней.        — Держи.        Лекс прямо с порога, не медля, протянул Льву белую коробку, перевязанную красной лентой.        — Подарок? Можно было и без этого.        — На похоронах твоих можно будет без этого. Только сегодня не они, сегодня твоё возвращение к жизни.        Лев ничего не ответил, а лишь уставился на подарок. Он неловко развязал ленту, и она, красиво извиваясь, упала на пол. Внутри коробки была стопка листов, и на первом виднелось имя Льва и жирная чёрная надпись «Лекс».        — Что?! — Лев резко поднял голову и встретился взглядом с Лексом. — Это как? Откуда? Что?!        — Смотри, — улыбаясь, Лекс толкнул Адриана в бок, — пациент подаёт первые признаки жизни.        — Не мучай же меня, ирод, ответь на вопрос!        — Действительно подаёт, — рассмеялся Адриан.        — Ты многого обо мне не знаешь, — снимая пальто, сказал Лекс, — например, того, что у меня фотографическая память. Здесь всё слово в слово с оригиналом. От меня тут только две запятые, которые ты так недобросовестно пропустил. Конечно, это не то же самое, ведь это напечатали мои руки, а не твои, но, поверь, тому, кто будет читать, это будет безразлично. И да, у меня есть электронная копия. Несколько. Ошибки нужны для того, чтобы учиться на них, дурачок, а не бросаться в панику и топить себя в отчаянии. А теперь будь хорошим мальчиком и скажи дядям «спасибо». Адриан хорошо о тебе позаботился, пока меня не было, ты почти в форме. Только костюм идёт тебе больше пижамы, переоденься.        Лев держал стопку листов в повисших руках и смотрел на друзей блестящими от еле-еле сдерживающихся слёз глазами. По лицу Лекса было понятно, что тот провёл без сна несколько ночей. И Адриан выглядел уставшим, наверняка, он слишком сильно переживал о состоянии Льва. Берг не умел контролировать проявление своих чувств. Сдерживать слёзы было немногим легче, чем контролировать краску, заливавшую щёки. Когда по лицу Льва скатилась слеза, голос Адриана важно отметил:        — Новый год, господа, загадываем желания!        Льву загадывать было нечего. Всё как-то быстро, неестественно быстро изменилось. Подняться с колен оказалось легко, и, поднявшись, Лев осознал, как велик его рост. И смотреть вниз он больше не собирался. Начать всё сначала, снова искать своё море, снова взбираться на свои горы, снова идти к чему-то исключительно своему. Вот каким виделся ему грядущий год.        И оттого, что за стол уселся Лекс с его колкими замечаниями и Адриан со спокойствием, которое способен внушать всем вокруг совершенно обычный (исключительно на первый взгляд) человек, настроение, царившее в доме Бергов, изменилось. Но для кое-кого оно стало хуже. И Лекса с Адрианом это ничуть не касалось.        Анна и Александра обменялись подарками под огромной пахнущей лесом ёлкой. Сидя на полу рядом со смятой разорванной упаковочной бумагой, они говорили, точнее, говорила Анна, а Александра слушала. Анна пыталась приободрить Александру, касательно Адама, но её слова делали только больнее.        По её словам выходило, что всё сложилось очень даже хорошо. Теперь ничто не будет отвлекать Александру от управления сетью приютов. Что касается Адама, то он лишь сумел избежать ошибки. Всем ведь понятно, что у Адама заниженная самооценка и комплекс неполноценности. Возможно, причиной этого было то, что он рано потерял родителей. Возможно, причиной было то, что он часто оставался непонятым, а, возможно, и то, что сам не понимал, насколько он хорош. В любом случае, ему нужна девушка более ему подходящая, чем Александра.        — Т-ты н-ничего не п-понимаешь! — если бы не маска, Анна увидела бы на щеках Александры румянец, подобный военной раскраски на лицах амазонок. — Изб-балов-ванная глупая и жал-лкая Анна!        — Я ничего не понимаю? — Анна надменно подняла бровь и поправила длинные волосы, уложенные в роскошную причёску. — Виктор наверняка так не думает. И Адам. Ты ведь не забыла, как Адам бегал за мной? А ведь я дала ему зелёный свет только для того, чтобы тебя позлить. Ну, да это было давно. Тебе потребовалось столько лет на то, что у меня заняло неделю. Я и сейчас могла бы его заставить быстро забыть о тебе, будь у меня на это желание.        — Т-ты от-твр-рат-тительна! Т-тебя, м-может, и л-любили, н-но ты — нет! И м-мне т-тебя ж-жаль! М-мен-ня н-не пол-любят из-за л-лица, н-но т-тебя н-никогда н-не п-полюбят з-за сердце. Т-ты ужасный человек!        Эти слова задели что-то внутри Раймон. Анна сняла с руки золотой браслет, подаренный Александрой, кинула им в неё, встала на ноги и решительно вышла из комнаты, со всей силы хлопнув дверью. Александра осталась сидеть под новогодней ёлкой в одиночестве. Она уже сожалела о сказанных ею словах, думая о том, что они были слишком жестоки. О том, что жестокой была Анна, Александра не думала совершенно.        Анну Раймон задело то, как Александра сказала, что она никогда никого не любила. Это было неправдой, и Анна реагировала на ложь остро и сильно. Она любила, она, как никто другой, знала, что значит любить. И любовь её была чистой и искренней, это была та любовь, которую воспевали люди, вроде Льва. И любовь эта, как и всякая другая чистая и светлая любовь, была безответной.        Анна любила Лидера, и эту любовь легко было понять превратно. Это было чем-то очень опасным, очень тонким, очень дерзким и в то же время невинным и чистым. Она никогда не называла его папой, но про себя она часто называла его папочкой. Она называла его Максом, потому что знала, хотя он и ворчал, ему это нравилось. Это возвращало его в то время, когда он чувствовал себя счастливым.        Лидер подобрал её брошенную в парке и решил оставить себе. Было это отличным политическим ходом или альтруистическим порывом человека с широкой душой, никто не знал. В любом случае, этого не знала Анна. Она знала лишь то, что он, холодный и безразличный ко всему, порой всё же был с ней нестерпимо тёплым, заботливым и мягким. То, что она, в конце концов, полюбила его, было неизбежно.        Когда ей было шесть, она поцеловала его в губы и сказала, что он — любовь её жизни. Они были на параде, рядом была охрана и толпа незнакомых людей. Они гуляли, взявшись за руки, и он отрывал кусочки сладкой ваты на палочке, которую Анна несла в руке. Анна попросила его нагнуться, чтобы сказать что-то важное, и когда он нагнулся, она сказала:        — Макс, ты любовь всей моей жизни!        И после этого она поцеловала его в губы. Для шести лет это был очень отважный поступок. Он любил горький кофе, но губы у него были сладкими-сладкими. Анне и в голову не приходило, что дело в сладкой вате, которую они ели. Она была уверена, что это вкус Максима Раймона. Ей всегда нравилось сладкое.        После этого поступка не было сенсационных новостей. Охрана, пожалуй, была единственными людьми, которые заметили этот эксцентричный поступок девочки, которой Лидер позволял слишком многое. Но он с ней серьёзно поговорил после этого случая. Как поступок Анны был недетским, так и разговор Лидера с ней детским не был.        Она его любила. Это было неизбежно. Он носил её на своих плечах, чтобы ей было лучше видно, что происходит вокруг, ведь они часто бывали среди толпы. Он убегал вместе с ней от охраны, чтобы найти кофе для себя и горячий шоколад для неё. Они часто пререкались друг с другом, и она называла его исключительно Максом, а он её — Анной. Она спала с ним, когда спать одной было одиноко. Из-за этого Анна даже прокусила однажды палец телохранителю, который не хотел пускать её в комнату к Лидеру. Она той ночью всё-таки добилась своего.        Макс был её первой любовью, и она не считала это чем-то неподобающим, потому что он всегда говорил верить своим ощущениям и следовать за ними. Эта любовь была нежной, невинной и почему-то запретной, хотя Анне она казалась естественной. Естественно, она его полюбила, разве могло быть иначе?        Иначе быть не могло. Иначе могли сложиться её отношения с Виктором Бергом или Адамом Мирным. То, что у неё было с этими мальчиками, было так несерьёзно на фоне её любви к Лидеру, что она не помнила длинных признаний, которые они ей говорили. Они помнили всё, что между ними было, а она — практически ничего. Она помнила лишь то, что касалось её и Макса.        Анна ни с кем не говорили о своей любви к Лидеру, потому что понимала, как это могут трактовать, и что это может за собой повлечь. Она понимала и то, что любовь эта исключительно на духовном уровне. Однажды она встретит кого-то, чьи губы будут сладкими на вкус, даже если перед поцелуем они не пробовали бы сладкую вату. Но этот кто-то, так или иначе, будет напоминать ей о первой любви.        Она полюбит того, кто будет пахнуть кофе и осенью. Она полюбит кого-то одетого в чёрную одежду. Кого-то с бархатным голосом с хрипотцой и глазами слишком яркими для обычного человека. Она полюбит кого-то болезненно сложного, кого-то несчастного и нуждающегося в тепле и ласке. Она полюбит кого-то, кто легко смог бы найти общий язык с Максимом Раймоном, потому что был бы его отражением. Но пока рядом с ней такого человека не было, пока рядом был только Макс, и любовь её была нацелена на одного только Макса.       Анна Раймон была зла на Александру из-за слов, сделавших ей больно. Стуча каблуками по полу, Анна шла по длинным коридорам и смотрела вверх, чтобы по лицу не потекли слёзы. Ноги сами привели её к комнате Лидера. Девушка не стала стучать. Тихо, стараясь не издавать лишних звуков, Анна вошла в комнату, сбросила с ног туфли и ступила на ковёр с мягким длинным ворсом. Она обошла кровать и остановилась у свободной её стороны. Лидер спал лицом к ней.        Он был гораздо старше Анны, он действительно мог бы быть её отцом. Но годы так шли ему. Совсем как старому вину. Анна, как никто другой, знала, сколько времени и денег уделялось тому, чтобы Лидер выглядел хорошо и продолжал нравиться тысячам женщин Картеля. Но ни одна из этих женщин не видела спящего Максима Раймона на таком расстоянии, на котором его могла видеть Анна.        Она легла на одеяло, половиной которого был укрыт Лидер. Анна лежала на боку и смотрела на лицо, находящееся так близко к её лицу. Все детали, все штрихи были удостоены усиленного внимания девушки. Вот двухдневная щетина, ведь в доме Бергов Лидер давал себе спуск. А вот растрёпанные волосы, и они ему так к лицу. Совершенные линии и черты были совершенны, потому что она их любила. И если бы он открыл глаза, она бы не испугалась, она бы всматривалась в их зелену, стараясь разгадать, что скрыто за ней.       Все мысли Анны были о Максе Раймоне, и ей было приятно оттого, что она была единственной, кто мог называть его так. Ресницы Макса, чёрные и жёсткие дёрнулись, и на его лице всего на секунду появилась улыбка. Лидеру снилось Анна. Но не та, что лежала с ним в одной постели.