Уже вчера и ещё сегодня

       Это всё было уже сотни раз. Снова и снова повторялось одно и тоже. Свет в окнах её дома. Проливной дождь. Фонари, отражающиеся в мокром асфальте. Дрожь от холода и отчаяния. А потом яркий свет, льющийся из открывшейся на несколько секунд двери, стук кроссовок по асфальту, и лицо, которое так и не получилось забыть.        — Макс! — Анна Фаер почти врезалась в него, мгновенно попав в объятия. — Ты чего под дождём без зонтика? Заболеешь ведь!        — Это моя роль, — донёсся до Раймона голос, который раньше вселял в него спокойствие, но теперь почему-то боль. — Быть заботливым и думать о последствиях — это больше подходит мне.        Макс обернулся. Дима держал над ним и Анной зонтик и улыбался спокойно и умиротворяюще.        — Ты чего так удивился? — Дима подошёл к ним вплотную, и вся тройка оказалась под одним зонтом. — Как будто не ожидал меня здесь увидеть.        — Я и не ожидал, — пробормотал Макс, глядя то на Анну, то на Диму. — Но я рад.        — Мы так и будем здесь стоять?! Предлагаю сделать что-нибудь! Время не терпит!        — Чего не терпит? — Макс забыл о терзающем его ощущении пустоты внутри, силясь понять, почему он чувствует себя так, будто всё складывается как-то иначе, чем должно.        — Время не терпит, чтобы его тратили бездумно, конечно! А у нас его так мало, что нужно немедленно начинать делать дела!        — Какие дела?        — Ого! Сегодня от тебя так много вопросов! Ты растёшь! Но я любила, когда ты молчал, а не задавал вопросы.        Макс хотел спросить, почему Фаер говорила о себе в прошедшем времени, но вместо этого сказал:        — Я всегда задавал вопросы. Только про себя, их ведь не обязательно озвучивать.        — Идём!        Анна встала между Максом и Димой, взяла их под руки, и оба парня послушно пошли туда, куда она их вела. Они свернули с дороги, прошлись по высокой траве, промочившей их ноги холодной водой, и остановились у пруда. Раньше, бывало, они стояли на его берегу, говорили о важных и не очень вещах, бездумно бросая в воду камешки. Сейчас стучащими по воде камнями были капли дождя.        — Это место для грусти, — сказала Фаер печально и торжественно. — Дима, помнишь, как ты застал меня здесь одну, а потом поил чаем с ромашкой? Так вот это помогло, и я успокоилась. Ты мне помог.        — Я это понял уже давно.        — А я? — Макс не понимал, почему чувствовал себя странно, но понимал, что, если он хочет во всём разобраться, ему придётся перебороть свою молчаливость и быть активнее, чем обычно.        Он понимал главным образом то, что ему нужно было что-то узнать. Только вот вспомнить, что именно ему нужно было узнать, никак не получалось. Всё, что у него было, — это вопросы. Правда, вычленить из кучи вопросов, мелькающих в его голове, самый важный никак не получалось.        — А что ты? А ты, Макс, ничего не помнишь.        — Не помню?! — возмутился он, пнув в воду камень, лежащий перед его ногой. — Я всё помню!        — Эй, — мягко сказал Дима, — эй.        — Да, ты прав, — Макс вздохнул и спокойно сказал Анне: — Я хотел бы забыть, но помню всё слишком хорошо.        — Ничего ты не помнишь, — упрямо стояла на своём Фаер.        — Да, ничего не помнишь, — повторил за ней Дима.        — Я вас не понимаю.        — К счастью, тебе ещё рано нас понимать.        — О чём вы говорите? Вы меня пугаете.        — Нет, ты сам себя пугаешь. Боишься, что так и не поймёшь, — Фаер улыбнулась, но глаза её были грустными. — Ты помнишь лишь свою версию этой истории. А нас было трое. И есть три истории, и каждый из нас помнит то, чего не помнят другие.        — То, что было для меня самым важным, — подхватил Дима, — для тебя, Макс, было чем-то таким, что не заслуживало должного внимания. Ты пропустил это и забыл. И всё хорошо, есть своя прелесть в том, что когда делишь историю с кем-то, то она расслаивается надвое. В нашем случае натрое.        — Мы забываем про Алекса.        — Я с ним всё равно не лажу, — проворчал Дима.        — Вы ведь нравитесь друг другу! — Анна рассмеялась. — Он тебя вечно задирает, но, когда тебя нет рядом, всегда отзывается о тебе хорошо.        — Зачем мы сюда пришли? — Макс смотрел на круги, идущие по воде. — Мне не нравится этот дождь.        — Я думала, ты любишь дожди.        Макс вытянул руку за пределы зонтика, и, когда капля упала ему на палец, он его лизнул. Дождь был солёным и тёплым. Всё вокруг становилось каким-то мистическим и загробным. В траве загорались и гасли светлячки, а чувство, что он упускает что-то важное, что-то главное, никак не покидало начинающей болеть головы Раймона.        — Три истории, — задумчиво произнёс он. — Моя история кажется мне печальной, но я никак не вспомню, почему. А ваши? Может, если вы расскажете свои истории, я смогу разобраться со своей собственной? Может, если мы расскажем друг другу свои истории, то получится соединить их в одну полную?        — Хорошо, — Анна закрыла ему глаза ледяными ладонями.        «Как холодно», — подумал он. Недостаточно глубокая мысль, мысль, не несущая никакой смысловой нагрузки. Но это было единственным, на что Макс был способен в тот момент. Когда Фаер убрала руки, он увидел перед собой надгробие. Они стояли на кладбище. Макс, судорожно сглотнув, присел, чтобы прочесть надпись. Это была могила Анны Фаер. Она присела к нему, а Дима так и остался стоять, глядя куда-то в сторону и не нарушая чего-то особенного, что должно было оставаться только лишь между Фаер и Раймоном.        — Я… я точно хочу знать твою историю? — Макс приложил её ледяную руку к своему болящему виску.        Голова горела, и от замогильного холода стало легче.        — Почему ты спрашиваешь у меня. Это вопрос к тебе. Ты хочешь узнать мою историю? Хочешь соединить кусочки воедино?        — Да.        — Тогда слушай. Слушай внимательно, — Анна, предчувствуя реакцию Раймона, заранее приложила к его голове вторую холодную руку. — Моя история о девочке, которая врала себе, что хочет изменить мир. Она не хотела. Она хотела весело провести время, она хотела, чтобы все весело провели время вместе с ней. Можно было бы и разрушить мир, главное, чтобы вместе.        — Но ведь мы вместе, — перебил её Макс.        Анна смотрела в его зелёные глаза и улыбалась. Она знала то, чего не знал он. Она улыбалась наивности в его глазах. Но его наивность была такой перепуганной, что улыбка у Фаер тоже окрашивалась в оттенки страха.        — Да, — хотя Анна Фаер и любила правду, но ради Раймона готова была врать, — мы вместе. Моя история про дружбу. Я любила тебя. И Диму. И Алекса. Ты, наверное, слышал, что обо мне говорили в школе, но, честно, я никогда не обращала на это внимания. То, что мы всегда были вместе, говорило только о том, что мы друзья. Ничего большего. Ничего большего? О, нет, мы куда больше, чем друзья! Семья! Нет, семья — это меньше, чем-то, что я к вам чувствую. Мне так сложно это выразить, потому что мы на грани друзей, семьи и любовников. И кого-то ещё. Родственные души? Возможно. Я не знаю, как рассказывать историю, если я даже не могу найти слова для главных её героев.        — Но эта история о тебе! Не о нас!        — Нет, Макс, она о нас.        — Ты ведь эгоистичная индивидуалистка!        — Нет. Я была такой только для тебя и твоей истории. На деле же я себя без вас всех не видела. Знаешь, почему я всегда была так уверена в своих силах, в своих словах и поступках? Потому что вы были тылом. У меня были грандиозные мечты, но они горели, потому что вы подливали масло в огонь. Без вас я стала бы человеком без мечты. Но, когда вы рядом, такие удивительные и чудесные, мне хочется быть особенной и значимой. И я почему-то решила, что для того, чтобы быть такой, мне надо изменить мир. Я умею ставить высокие планки. Только вот преодолевать их у меня не очень хорошо получается.        — Я не понимаю, — Макс накрыл её холодные руки своими ладонями, прижимая их сильнее к вискам, остужая боль в горящей голове. — Что ты хочешь сказать всем этим?        — Хочу сказать, что моя история вовсе не о девочке, которая хотела оставить свой след. Она о девочке, которая умела дружить. Я говорила, что хочу оставить след в истории, но в итоге наследила в ваших сердцах. Всё, что между нами было, так же важно, как войны, революции и государственные перевороты. Может быть, немного важнее.        — Фаер, это же не ты. Ты бредила тем, чтобы твоё имя запомнили. Ты боялась смерти и видела спасение в вечной памяти. Ты просила меня пообещать, чтобы я позаботился о твоём имени, если ты вдруг умрёшь раньше меня.        — Прекрати, пожалуйста.        — Что прекратить?        — Думать, что ты всё знаешь. Моя история отличается от твоей. Это ты решил, что я ни о чём другом, как о вечной памяти, не думаю. А это было всего лишь периодом меланхолии. Он прошёл. Мне просто нравилось делать вместе с тобой и остальными то, что мы делали. Я и не предполагала, что получится зайти так далеко. Я всего лишь хотела, чтобы мы были рядом как можно дольше. Это ведь было так здорово. Кофе, чай, молоко и апельсиновый сок. Грустный, спокойный, агрессивный и восторженный. Цитаты, мысли в стиле скучного взрослого, едкая злость и взбалмошность. Это сочетание было идеальным.        — Было? Оно всё ещё идеально.        — Да, всё ещё, — подал голос Дима, глядящий в сторону, скрывающий ложь в серых глазах.        — Так вот, Макс, пойми, что моя история, не о восторженной и целеустремлённой девушке, мечтающей сделать мир лучше и оставить свой след в истории человечества. Моя история не о том, как я просила тебя дать обещание, что ты позаботишься о самом ценном, что у меня было, моём имени. Эта история о том, как ты поселился по соседству, а твою собаку звали моей фамилией. Эта история о том, как Дима меня поцеловал под дождём и признавался в любви, а ты всё это время держал над нами зонтик, боже, как же неловко, мы ведь этого тогда даже не замечали. Моя история о том, как нас с Алексом заперли в ванной с бутылкой вина. Это история моей жизни и теперь я так ясно вижу, что самыми главными моментами были вовсе не те, которые я так хотела. Оставить свой след ничего не стоит против того, чтобы обрести таких друзей, как вы, парни.        Дима опустился вниз на колени. Макс, Фаер и Дима, поравнявшись, крепко обнялись, соприкоснулись опущенными головами и долго не разнимали объятий. Они подняли головы только тогда, когда дождь перестал стучать по земле и воздух запах чаем и травами.        Макс поднялся и оглянулся: это была кухня в доме Димы. На столе стояли три кружки, все с разными напитками. Макс сел напротив кофе и посмотрел на печального себя, отражающегося в чёрной глади напитка.        — Моя история, — начал Дима, — будет историей обычного человека, потому что на большее я никогда не претендовал. Я не собирался покорять мир и не собирался его ненавидеть. Я всегда был между вами двумя. Я часто чувствовал себя лишним.        — Что?! — Анна упёрлась ладошками в стол, нависнув над кружкой, в которую был налит апельсиновый сок. — Не может быть!        — Вот. Для меня ты всегда была шумным, но таким искренним ребёнком.        — Она старше тебя на два месяца.        — Вот. А ты всегда был слишком умным и рассудительным старцем. А я всегда был где-то между. Между отречением от всего и желанием быть на вершине этого самого всего. Семья, свой дом и машина — предел моих мечтаний. И я, правда, верил, что большего человеку не надо. Поэтому так здорово было иметь вас двоих под боком. И пускай я всегда был между вами и этой непонятной никому из нас химией между вами, но я чувствовал себя нужным. Одного нужно было поднимать к небу, а другой напоминать, что ноги всё же должны хоть немного касаться земли, чтобы идти своим путём.        — Ты хорошо справлялся, — сказала Фаер, — в чём кризис твоей истории?        — В том, что я влюбился. Ещё задолго до того, как появился Макс.        — Естественно, — сдержала смешок Фаер, — ведь ты влюбился не в него.        — Его я тоже любил. Но речь сейчас идёт о тебе. Когда ты в детстве приходила ко мне пить чай, я сказал, что мы поженимся, когда вырастем. И, если бы всё сложилось иначе, так оно бы и было. Алекс и Макс по-прежнему были бы нашими друзьями. И они бы баловали нашего ребёнка, может быть, даже больше, чем это бы делали мы. Но только вот всё сложилось не так.        — Не так, — отозвалась Анна.        — Ты был моим лучшим другом, — Дима смотрела на Раймона, и глаза у обоих были невесёлыми, задумчивыми. — Если бы ты только знал, как часто я переживал, думая о тебе, ты бы точно изменил что-то в своей жизни. Но я не жаловался. Я не жаловался, когда ты вредил самому себе, когда ты соглашался на то, что, безусловно, не шло тебе на пользу, зато было очень полезно другим. Я прикладывал много сил, чтобы ты чувствовал себя хорошо, но мне всегда казалось, что того, что я делал, было не достаточно. Ты был моим лучшим другом, но твоим лучшим другом была она. А её не стало слишком рано.        — Ты хотя бы порой задумывался о том, — вдруг спросил Фаер у Раймона, хмуря брови, — что Диме, быть может, было ещё тяжелее, чем тебе? Пусть наша с тобой связь и была непонятной и удивительной, но моя связь с Димой была связью первой любви, которая оставалась с ним с самого детства и никогда никуда не исчезала.        — Вы оба ведёте себя очень странно, — сказал Макс, чувствуя нависающее над ним давление.        — Ты здесь один, кто ведёт себя странно.        — Я? Со мной как раз таки всё в порядке. В полном порядке.        — Нет! — Анна смахнула со стола свою кружку, и та звонко разбилась. — Ты совсем не в порядке! Ты далёк от порядка, и мне больно на это смотреть! Ты мучаешь и себя, и меня, и всех, кому дорог! Если я больше не рядом с тобой, то это не значит, что ты никому больше не нужен!        — Моя история будет трагедией в зелёных тонах.        Он сказал это так внезапно, что кричащая Фаер замолчала мгновенно. Макс моргнул, а когда распахнул свои большие изумрудно-зелёные глаза, стол, за которым они сидели, оказался среди насыщенных сочных хвойных деревьев.        — Трагедией? — спросила Анна.        Её глаза были прикованы к глазам Макса. Не смотря на стол, она скинула одной рукой кружку Димы, а другой — кружку Раймона. Они глухо упали на мох, освободив стол.        — Да. Трагедия в трёх актах. Акт первый — обещание. Антураж — лай собаки, высокие деревья, твоя просьба дать обещание и моя готовность его давать. Я ради тебя на всё был готов, а знаешь, почему? Потому что ты в меня верила, как никто другой. И это была не простая вера друзей друг в друга. Это было что-то почти религиозное. Порой ты смотрела на меня так, что я и сам начинал верить, что во мне есть что-то божественное или дьявольское. А может быть, и то и другое. Зачем ты это делала?        — Что делала? — она чувствовала вину и угрызения совести, но совсем не понимала, почему.        — Я, обычный парень, который даже не уверен в том, что у него есть собственные мысли и своё мнение, был воздвигнут тобой в идолы и божества! Я видел это в твоих глазах! Это читалось между твоих слов! Ты верила, что я могу сделать всё, если только постараюсь и сильно этого захочу. А я не божество, но мне так не хотелось тебя разочаровывать. И я старался. Я был тронут тем, что ты видела во мне что-то такое громадное, что не вмещается в рамки понятия, которое мы вкладываем в слово «человек». Акт первый — ты просишь меня пообещать, что я сделаю твоё имя бессмертным, если ты умрёшь раньше меня. Я прошу тебя пообещать в ответ, что ты раньше меня не умрёшь. Мы даём обещания.        — Что дальше? — Анна не сводила пристального взгляда с лица Раймона.        Макс не видел этого пристального взгляда, он смотрел вниз, и тень от длинных чёрных ресниц превращала его изумрудные глаза в такой же мрачный лес, что был вокруг. Раймон начинал вспоминать, и вместе с воспоминаниями приходило понимание происходящего. Его руки лежали на столе, и он нервно теребил пальцы, с трудом подбирая слова. Озвучивать мысли, не опираясь на уже сказанные кем-то слова, для него всегда было невыносимо сложно.        — Акт второй, — сказал он, наконец, — кровь на снегу. Антураж — толпа людей, твоё мёртвое тело, слёзы всех, кто тебя знал, и слёзы тех, кто слышал о тебе впервые. Голос дрожит. Я никогда не смогу говорить об этом спокойно. Я должен был как-нибудь всё предотвратить. А ты должна была выжить. Ты ведь была олицетворением жизни. Такая шумная и стойкая, такая уверенная и живая. Живая…        — Не смей плакать! Мы должны разобраться с твоей историей! Мы должны понять друг друга, ты должен попытаться всё запомнить! — голос Фаер был приводящей в чувство пощёчиной.        — Я потерял тебя.        — Мы потеряли, — поправил Макса Дима.        — Да, мы потеряли тебя. Никто к этому не был готов. К такому никогда не бываешь готовым. Я даже не знаю, насколько это было здоровой реакцией, но моих слёз никто так и не увидел. Долгое время их просто не было. А так хотелось плакать, так хотелось, чтобы полегчало, так хотелось уснуть, выплакав все глаза. Я жалел о словах, которые так и не сказал. Жалел о поступках, которые не сделал или сделал, но напрасно. Если бы я мог изменить ход времени, я бы чаще соглашался на твои авантюры и реже бы смотрел на тебя с холодом. Я знаю, ты любила меня за этот холод, но всё же солнце и жару, и огонь ты любила больше. Я бы сжёг себя, чтобы тебе было тепло. Но занавес опустился, а снег так и падал на твоё мёртвое тело. Он и сейчас на него падает.        — Это ведь не конец? Ты говорил, что в трагедии будет три акта? — Анна сидела, поставив ноги на сидение стула, и обняв колени.        — Да. Акт третий — не готов отпустить. Антураж: крашенные в цвет воронова крыла поседевшие волосы, целое государство как нежеланный ребёнок, потёртый старый блокнот в кармане пальто и повторяющиеся тревожные сны. У меня была возможность, которой лишили тебя. Возможность стать взрослым. Ты никогда этого не хотела, до последнего была инфантильной, и, Фаер, ты была так права. Ничего хорошего в этом нет. В любом случае, для меня. Будем честны, я не прошёл через всё, через что проходят, чтобы стать по-настоящему взрослым. Если ты понимаешь, о чём я.        — Я понимаю! — отозвалась она, чуть смутившись. — И всё в порядке.        — У меня на это просто не было времени. И я не способен больше любить. Наверное, я не полюбил никого нового с тех времён, когда ты ещё была жива. И дело не в том, что рядом нет достойных людей. Я больше не хочу никого узнавать. С меня хватит одной тебя. Ты стала призраком. Я писал к тебе письма в надежде, что это поможет. Это не помогло, и мне стало так плохо, что я оказался в палате, выход из которой ждал меня лишь спустя несколько лет. Потом я оказался в цепких когтях людей, сделавших из моих ран блестящую рекламу, привлекающую внимание. Все вдруг полюбили тебя и меня. Наша история резко стала трогательной. Людьми оказалась легко управлять, они почему-то верили каждому моему слову и смотрели на меня так, как когда-то смотрела ты. Но я человек, а не бог или дьявол, и если я прощал тебе, что ты этого не понимала, то, что делать с тысячами таких, как ты, я не знал. Я стоял перед камерами и людским морем такой молодой, такой несчастный. Такой не станет врать, так они, наверное, думали. Он говорит от чистого сердца, которое разбили и растерзали. Но всё было не так, ведь он, такой молодой и несчастный, говорил то, что ему диктовали сверху. И он, уже старый, но всё такой же несчастный, продолжает говорить то, что диктуют сверху.        — Ну почему, почему ты никак не успокоишься?! Прошло столько лет!        — Фаер, прошло достаточно времени, чтобы понять, что эта история закончится моей смертью. Пока есть я, будешь и ты. И Дима будет. И всё, что нас связывало, будет жить. Я последний, и в этом моё горе.        — Нет. Твоё горе в другом.        — Ты права. И я уже даже сказал, в чём оно. Я уже упомянул. Я не могу отпустить. Прошло так много лет, а я не готов отпустить. Я не в состоянии. Меня держит обещание, и я закрываю глаза на то, что ты нарушила своё. Ты обещала не умереть раньше меня, Фаер, ты ведь обещала. Но я прощаю. А себе простить не могу. Я не уберёг твоё имя. Из него сделали что-то, чего бы точно не хотела. Не посмешище, но набивную куклу. Они думают, что знают, каким ты была человеком. Но даже мы с Димой узнали только сейчас. Нельзя слушать историю только от одного лица. Нужно услышать голос каждого. И теперь мы все понимаем, что это касается не только персональных историй, но и истории человечества. Никто не в праве решать, нужны ли миру перемены или нет, потому что никто не выслушивал мыслей каждого. И никогда не сможет их выслушать. Уже хорошо, если знаешь свой взгляд на мир и взгляд тех, кто тебе дорог. Этого будет достаточно.        — Как жаль, что мы поняли это слишком поздно, — вздохнул Дима.        — Твоя трагедия, — вдруг удивительно робко начала Фаер, — она ведь не из трёх актов. Четыре. Их четыре.        — Разве?        — Четвёртый акт — забытые утешения. Это только для нас двоих, прости, Дима. Для тебя занавес опускается.        — Касательно вас двоих он для меня всегда был немного опущен.        Анна встала из-за стола, подошла к Диме и поцеловала его в щёку. Она обошла стол, оказалась за спиной Макса Раймона, и положила ему на глаза потеплевшие руки. Следующим, что он увидел перед собой, была его комната. Он сидел на кровати, перебирая струны гитары, а Анна Фаер сидела на полу, сложив по-турецки ноги и глядя на него очень серьёзно.        — Что? — спросил Макс, отложив в сторону гитару. — Я не могу, когда ты так на меня смотришь.        — Я думаю, раз Дима сегодня не пришёл, то нам нужно заняться кое-чем особенным. Чем-то, что касается только нас двоих.        — В соседних комнатах Кира и Мстислав. И у отца сегодня выходной.        — Дурак, оставь свои шуточки при себе. И, если что, я уже детально продумала, чем мы должны заняться, если будем вдвоём. И это не то, что могло бы нарушить покой твоих домочадцев. И, кстати, я могу быть тихой, — она поднялась с пола и села на кровать с ногами.        — И что же ты придумала? Очередной план по захвату мира?        — Нет, для этого нам нужны будут Дима и Алекс.        — Так что же ты задумала?        — Хочу, чтобы ты забрал свои слова назад.        — Не помню, чтобы я тебе говорил что-то плохое.        — Ты не говорил. Ты обещал, что исполнишь мою мечту. Но я после долгих размышлений пришла к выводу, что это бессмысленно. Это моя мечта, и я должна сама за неё бороться.        — Ты про тот разговор в парке?        — Да.        — Хорошо, — пожав плечами, ответил Макс, — я забираю свои слова назад. Теперь ты довольна? Оставишь меня в покое?        — Размечтался, — она пнула его ногой в белом носке, — никогда тебя в покое не оставлю. За покоем — к Диме, а не ко мне.        Эта картина исчезла. Анна Фаер и Максим Раймон стояли на мокрой дороге, где всё началось. В чёрном асфальте отражались звёзды, теперь Макс и Анна смотрели не на Орион, а на Кассиопею.        — Четвёртый акт — забытые утешения, — подвела черту Анна Фаер. — Я снова и снова говорю тебе, что ты можешь забыть о своём обещании, но вместо этого ты забываешь мои слова. А всё потому, что тогда не уделил моим словам должного внимания и сразу же забыл о них. Так смешно и глупо. Ты помнишь столько всего, что помнить не нужно. Помнишь улыбку на моём лице, когда мы шли по нашей улице, и ты размышлял вслух о том, что наш город, когда мы разъедемся, перестанет быть нашим, и по приезду в него всё будет казаться чужим. А моих слов касательно отмены обещания ты не запомнил.        — И что же? Я забуду их, когда проснусь? Это всё ведь сон, да?        — Да, ты всё забудешь. И мне жаль. Я хотела бы, чтобы ты наслаждался своей жизнью. Но ты наслаждаешься лишь этими снами. Я возводила тебя до уровня божества когда-то. Теперь ты проделываешь это со мной. А ведь я не такое великое нечто, ради которого стоило бы так безутешно убиваться.        — Ты любила меня. Искренне и просто так. Больше, чем друга, и меньше, чем любовника. Идеально.        — Тебя всегда будут так любить. Макс, тебя невозможно не любить или любить как-то иначе. Поверь мне, для этого дела всегда кто-нибудь найдётся.        — Мне не нужен кто-нибудь. Мне нужна ты, Анна.        — У тебя уже есть Анна, которая тебя любит. Чисто и искренне.        — Но ты…        — Что я? Я хочу, чтобы ты жил своей жизнью, жизнью, в которой меня больше нет. Но ты забываешь об этом каждое утро. Ты забываешь все сны, в которых мы во всём упорно и нудно разбираемся. И я никогда не исчезну. Я буду с тобой до твоего последнего выдоха. И, знаешь, в этом столько же романтичного, сколько и печального. Я бы не хотела, чтобы из-за меня вся твоя жизнь была несчастной.        — Из-за тебя моя жизнь была счастливой.        — Но счастлив ли ты теперь? Когда ты в последний раз чувствовал, что на душе спокойно и хорошо? Ты хоть иногда это чувствуешь?        — Порой. Когда получается выпить кофе, я счастлив. И мне хорошо, когда я пишу. Пока я писал «Бытие №9», мне было совсем хорошо. Есть люди, присутствие которых делает мой день лучше. На фоне монотонной боли в груди проскакивают иногда сильные и чёткие удары сердца. Оно изранено, но не убито.        — Так вот сосредоточься на этих чётких и сильных ударах в груди. Ты никогда не запомнишь, что я люблю тебя, как любила раньше, независимо от того, что стало с моим именем и по чьей вине. Ты никогда не запомнишь, что тебе не нужно надрываться, выполняя отменённое обещание, но постарайся среди общего несчастья выделять яркие и счастливые фрагменты. Ты готов снова обменяться обещаниями?        — Пока ты смотришь на меня, как на бога, я готов на всё.        — Макс Раймон, обещай, что позаботишься о том, чтобы к моменту, когда я исчезну вместе с тобой, ты не жалел, что упустил слишком много мелочей, которые могли бы скрасить твою жизнь и сделать её приятнее.        — Обещаю.        — Теперь ты, — Фаер очаровательно улыбнулась, тряхнув спутанными волосами. — Что мне тебе пообещать?        — Пообещай, — произнёс он и замолк, раздумывая. — Пообещай, что мы никогда не исчезнем.        — Обещаю, — она не любила врать, но ради него готова была на всё. — А теперь нужно скрепить договор.        — Как?        Она притянула его вплотную к себе, приблизила горячими уже руками его лицо к своему и поцеловала. Слёзы текли из глаз обоих. У неё красного, как кровь, цвета, а у него — чёрного, как боль, накопившиеся внутри за много-много лет, проведённых в тоске и печали. Смешиваясь, их слёзы становились бесцветными и капали на мокрый асфальт, отражающий звёздное небо. Слёзы их блестели ярче всех звёзд.        Лидер проснулся и первую секунду помнил всё. Но стоило ему осознать, кто он и где находится, как сон исчез из головы. Раймон знал только, что ему снова снилась Анна Фаер. И он чувствовал, что вместе с ней был Дмитрий Мирный. Во рту царапался и кусался странный привкус, который легко можно было списать на выпитый накануне алкоголь. Он не помнил поцелуя, скрепляющего обещания, чтобы дать этому привкусу на губах более сомнительное и более трогательное объяснение. Максим Раймон не помнил, что ему снилось, но проснулся он более разбитым и печальным, чем обычно.        Он привстал, опираясь на согнутую в локте руку, и увидел, что рядом лежит Анна. Она спала и была прекрасна во сне. Пока она молчала и не позволяла себе лишнего, она была удивительно хороша. Лидер нахмурился от мысли, что она пробралась к нему в комнату и уснула рядом, но потом в его глазах засветилась нежность. Он наклонился и поцеловал девушку в лоб. Она спала и ничего не почувствовала.        Когда Александр Берг проснулся, он застал Лидера за столом в кабинете. Тот что-то усердно печатал, а тяжёлые гардины были раздвинуты, впуская сквозь высокие и широкие окна яркий свет утреннего розового солнца. Рядом с ноутбуком, за которым сидел Раймон, стояла большая дымящаяся кружка с кофе. Запах был изумительным.        — Что пишешь? — безо всяких прелюдий спросил Александр, жмурясь от яркого света, льющегося из окон.        — Опять развлекаюсь своей философией. Назову «Ноль сорок пять по Холлу».        — И что это значит?        — Зоны общения по Холлу. От нуля до сорока пяти — интимная зона, в которую допускаются только близкие родственники и любовники.        Александр Берг подошёл к столу, обошёл его и встал за спиной Лидера. Он наклонился через плечо Раймона, чтобы прочесть то, что было написано на мониторе, и их лица оказались друг от друга на расстоянии куда меньшем, чем сорок пять сантиметров. Об этом и думал Лидер, пока Александр читал набранный только что текст и в очередной раз вспоминал, за что любит и уважает Максима Раймона.