Уже вчера и ещё сегодня

       Снег держался долго, но как только он растаял, сразу же наступило лето. Ничего между не было. К тому моменту Лев уже забрал документы из Университета Управления КНГ и перепоступил в Международный Государственный Университет Картеля имени Анны Фаер, блестяще выдержав все экзамены. Он слушал курс лекций о длинной повести и романе, наслаждаясь получаемыми знаниями и впечатляя своими талантами преподавателей и других студентов.        Всё цвело. Хотя был май, но на улице тепло было, как в самый жаркий день лета. Май — лучший месяц, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым. Лев был далеко от дома и по привычке своей он оборвал на время связь с Адрианом, братом и сестрой. Ещё гостя у Бергов, Лекс исчез куда-то, оставив Льву записку о том, что они ещё встретятся. И хотя Лев привык быть один и ценил своё одиночество, на новом месте его окружили люди с похожими интересами, и у него не было даже и шанса не обрести новых знакомств. Причём, знакомства были исключительными приятными. Это был май, Лев был далеко ото всех, кого любил, но это не мешало ему чувствовать себя живым и ценить это.        Расцветала не только природа, не только жизнь Льва Берга. Расцветала и кризолюция. Ситуация в Картеле становилась всё более и более нестабильной, кризолюционеры давали знать о себе слишком громко и слишком отчаянно. Правительство не принимало никаких мер до последнего. Последней каплей стали митинги и стычки, в которых участвовали все, кому было не лень.        Это касалось Адриана. И это касалось Лекса. Это касалось Лидера, и это касалось Александра, Эрнеста и Марка Бергов. Кого это не касалось, так это Льва. Лев был ребёнком чернил и пера, но его окружали политики и мятежники. Всякий раз, когда он задумывался о себе и своём окружении, ему становилось немного страшно. В такие моменты Лев начинал верить в предопределённость. То, что его отцом был главный советник КНГ, а ближайшими друзьями — ярые кризолюционеры, казалось Льву чем-то большим, чем совпадением. Но, отгоняя мистическое настроение прочь, он уверял себя, что было бы странно, если бы, будучи Бергом, ему не пришлось сталкиваться с тем, что стало жизнью его отца. Ведь всё это, в конце концов, касалось и Льва тоже, потому что он был одним из Бергов.        В начале мая Лев закончил работу над книгой, в которой не затрагивалось политических вопросов и не было ни капли гротеска или сатиры на действующее правительство. Более того, это была первая в его жизни работа, в которой не было Лекса. Лев Берг вырос, и выдуманный в детстве друг остался в сердце, но освободил разум. Лев вырос не только как личность, но и как писатель. Теперь он писал о вечном и писал о вечном так, что казалось, будто всё написанное посвящается исключительно сегодняшнему дню.        Под дорогим пиджаком Льва была обычная белая майка, глаза прикрывали солнцезащитные очки, а руки держали кожаный портфель, набитый бумагами. Этими бумагами была рукопись, которую предстояло отдать на правку профессору, уделяющему Льву своё личное время. Профессор напоминал Льву Пепелова и потому внушал парню доверие и чувство чего-то вроде отцовско-сыновьих отношений, которых Лев не ощущал в семье, будучи ребёнком.        Лев направлялся к университету, прислушиваясь к шуму машин, смеху людей и щебетанию птиц. Он чувствовал весну, чувствовал, что в жизни его настала важная и счастливая пора, а потому не мог сдерживать лёгкую улыбку. Стать тем, кем он всегда хотел быть, было не просто, но всё же, оказалось, что выкладываться и стараться ради мечты — это лучшее, что можно делать в жизни.        Улыбка исчезла, когда Лев подошёл к участку, прилегающему к университету. Ему показалось, что все тысячи студентов, получающие образование в Университете имени Анны Фаер вместе с ним, собрались в тот день в одном месте. Громко играли кризолюционные песни, молодые люди держали плакаты или сидели на траве. Лев увидел несколько своих товарищей, но прошёл мимо, не имея не малейшего желания начинать разговор.        Его волновало лишь то, будет ли профессор на месте и не нарушит ли вся эта суматоха его планов. Лев чувствовал, что рукопись в его портфеле неизбежно станет книгой. До этого долгожданного момента оставалось совсем немного времени, и Льву совсем не хотелось, чтобы срок ожидания увеличивался из-за людей, решивших устроить митинг. Профессора в условленном месте не оказалось, и Лев, побродив по холодным и пустым коридорам университета, вышел на улицу. Внезапно зазвонил телефон.        — Ты в университете? — номер в отличие от голоса был незнакомым.        — Да, — растерянно отозвался Лев.        — Иди к фонтану.        — А кто это?        — Это Лекс.        — Что?! Лекс! — глаза Льва вспыхнули. — Ты так долго пропадал! Где ты был всё это время и что делал?        — Это не телефонный разговор. Обсудим, когда встретимся. Жди меня у фонтана.        Лев спешно добрался до фонтана в центре дворика и встал там, озираясь по сторонам. Не заметить Лекса с его татуировками и бритыми висками было бы невозможно, поэтому Лев внимательно глядел по сторонам. Никого не было.        Группка студентов освободила край фонтана, и Лев присел на него, подняв чёрные глаза к небу. Он не видел Лекса с зимы. Впрочем, он и остальных не видел с тех каникул. Адам уехал почти сразу же после Лекса, предупредившего о своём уходе короткой запиской. И Анна Раймон с Лидером не гостили долго, у Лидера был плотный график, а Анна считала своим долгом сопровождать его во всех поездках. Лекс… Льву о многом хотелось бы рассказать Лексу и ещё больше ему хотелось бы от него услышать.        Лев сидел, упершись руками в нагревшийся край фонтана, и смотрел на безоблачное майское небо, запрокинув голову назад. Из-за оглушительной музыки начинала болеть голова, и можно было почувствовать, как вибрирует земля из-за работы колонок. Лев ничего не замечал, не заметил он и того, как загорелся экран лежащего рядом телефона.        Это было длинное сообщение от Анны Раймон. Её первое признание в любви. До этого в любви признавались ей, а не наоборот, поэтому Анне понадобилось много времени, чтобы разобраться со своими сложными чувствами. Ей понадобилось много времени, чтобы понять, что значили все те улыбки и слова, которыми одаривал её Лев зимой. Анне пришлось перешагнуть через её необъятную гордость, чтобы написать ему длинное полное чувств любовное письмо. Она знала, что слова Лев всегда будет любить больше, чем смог бы любить какого-нибудь человека, поэтому потратила много времени и сил, стараясь сделать письмо таким, какое Лев Берг одобрил бы при всей утончённости его писательского вкуса.        Старания Анны Раймон были напрасны. Если она хотела донести свои чувства до Льва, то нужно было быть более сообразительной. Ведь вышло так, что она поняла, что влюблена во Льва Берга в день, когда он умер.        Всё случилось одновременно. В тот момент, когда вспыхнул экран мобильного телефона, был спущен курок, но из-за музыки Лев не услышал звука выстрела. В тот момент, когда на его груди, окрашивая белую майку в красный, расцвел, увеличиваясь в размерах кровавый цветок, Лев упал на спину, и его с головой накрыло прозрачной водой фонтана.        В сумме в тот день погибло сорок три человека. Все они были студентами и студентками Университета имени Анны Фаер. Все они были чьими-то детьми, друзьями и возлюбленными. Но все они погибли лишь из-за того, что погибнуть должен был Лев.        Правительство Картеля никогда не посылала отряды полиции для того, чтобы разгонять митинги. Но огонь открыли именно люди в форме, люди, приехавшие на машинах полиции и имеющие соответствующее оружие. Никто из государственных служащих не отдавал этим людям приказа, потому что под полицейскими шлемами скрывались лица кризолюционеров.        Человек, выстреливший во Льва, не обращая внимания на крики и суету, прошёл к фонтану. Ноги в высоких берцах опустились в воду, на поверхности которой плавали листы с историей, которая так никогда и не будет выправлена профессором и опубликована с поддержкой университета. Человек в форме снял шлем, обнажив голову с татуировкой в виде птицы на виске. Он с грустью смотрел на Льва, чёрные помутневшие глаза которого, оставаясь открытыми, отражали безоблачное майское небо.        Александр Берг получил информацию о смерти сына почти мгновенно. Прежде, чем ему донесли о событиях, разразившихся на территории университета, он получил данные из чипа Льва о том, что носитель чипа не дышит. В тот момент он тоже перестал дышать, после чего сделал судорожный и громкий вдох, поднявшись на обмякших ногах с кресла и медленно выйдя из кабинета. В коридоре ему сообщили о том, как всё произошло.        Это было гениальным ходом кризолюционеров. Общественность легко поверила в то, что правительство отправило солдат, чтобы разогнать митинг, а те открыли огонь по студентам. Но куда больше всех задевала новость о смерти сына Александра Берга. Если государственный советник мог допустить такое, значит, в правительство Картеля явно попал не тот человек. Те, кто ещё сомневался в необходимости кризолюции, приняли определённое решение. И решение это было не в пользу Картеля.        Похороны прошли скромно и на них присутствовали лишь самые близкие. Адриан остался в доме Бергов на ночь из-за того, что дважды за день едва не потерял сознания и его не хотели отправлять одного домой. Морозов был в комнате Льва и ничего не выражающим взглядом осматривал каждый её сантиметр, сидя на краю кровати, где ему так часто приходилось засыпать.        Третий раз за день в глазах потемнело, но на этот раз никого не оказалось рядом, и Адриан упал на мягкий ковёр, укрывающий блестящий паркет. Адриан потерял сознание лишь на несколько секунд, и, открыв глаза, не стал вставать, а, скрутившись в клубочек, бесшумно заплакал. Это не длилось долго.        Когда слёзы высохли, Морозов по-прежнему лежал на полу. Мир перед его глазами был перевёрнут и сломан, и это никак не касалось его плохого самочувствия. Мир перевернулся раньше, тогда, когда ему позвонил Виктор. Лёжа на боку и глядя на комнату с уровня пола, Адриан заметил под кроватью Льва коробку и вытянул её к себе. В коробке лежали старые блокноты и исписанные тетради. Адриан знал, что сделает себе этим лишь больнее, но всё равно принялся читать. Это были мысли его друга, это была вся сущность Льва Берга. И тогда Адриан наткнулся на смятый, ужасно смятый лист, исписанный неровным детским почерком. Только вот Адриану не верилось, что Лев мог написать это в детстве. Но сомнения исчезли быстро, ведь теперь, когда Лев Берг больше не был живым человеком, казалось, что он был способен на всё на свете, пока дышал, и пока его сердце билось.        Некоторые фразы Адриан, не замечая того, начитал шёпотом читать вслух. Не обращая внимания на дрожь в руках, Адриан прочёл с трясущегося листочка:        — Теперь я стою среди руин, но в этих руинах я вижу твой след. Ты мой друг, и я не могу тебя ненавидеть, но разрушения вокруг заставляют меня сжимать кулаки от боли: я по-прежнему не могу сжимать их из-за злости. Я не могу тебе противостоять, но мне кажется, что я могу изменить твой взгляд на мир. Я должен был быть готов к тому, что настанет такое время. Это время взаимного непонимания, но притяжение на основе веры друг в друга и пыльных воспоминаний способно нас научить понимать.        Адриан читал эти строки и думал не обо Льве, а о Лексе. Адриан знал, кто был убийцей Льва. Адриан провёл с Лексом ушедшей зимой достаточно времени, чтобы понять, кем Лекс являлся для грядущего торжества кризолюции. В день смерти Льва Берга, Адриан не только потерял друга детства. Он был на грани того, чтобы потерять свой путь и свою мечту. Всё, чего хотел Морозов, — убить Лекса. Но без Лекса кризолюция никогда бы не настала, и он это прекрасно понимал. И без принесённого в жертву Льва, как ягнёнка, кризолюция не настала бы тоже.        Адриан читая с трясущегося в руках листка, заплакал, когда дошёл до следующих строк:        — Ты мой друг! И ты был тем, кто открыл для меня всю красоту и силу золотого часа. И вот я перед тобой, и я трактую это так, как вижу и понимаю: нельзя сдаваться сразу же после поражения. Даже когда солнце скрывается за горизонтом, на улице какое-то время по-прежнему светло. И в этих сумерках мы продолжим отражать удары друг друга, желая в глубине души, чтобы тот, кто нападает и сопротивляется, всё-таки одержал победу.        Морозов не помнил, как уснул в тот день, но на всю жизнь он запомнил, как проснулся на следующий. Его разбудил пронзительный крик Анны Раймон и он не вышел, а выбежал на него из спальни. Раймон сидела, закрыв лицо руками под открытой нараспашку дверью ванной. Закрытые двери, открытые двери — это может быть красивым и интересным образом, но в действительности никакие двери не скроют того, что кто-то когда-то невыносимо страдал. Вода была красной, а кожа Александры мертвенно бледной. Так Адриан посетил ещё одни похороны.        Если на похоронах Льва Виктор ещё держался, то на похоронах сестры он дал слабину. В день её похорон он ещё до полудня сильно напился, наговорил много ненужных и лишних слов родственникам и друзьям семьи, после чего убежал, и до вечера не попадался никому на глаза.        Всё это время Виктор сидел с быстро опустевшей бутылкой под берёзой рядом с крестом, на котором висел ошейник Айса. Он вспоминал тот момент, когда несколько дней назад Александра вошла к нему в комнату без стука. До этого последний раз она заговорила с ним первой ещё в детстве. Они не были особо близки, поэтому, несмотря на горе, Виктор даже нашёл в себе силы удивиться. Александра захотела прийти к нему и начала разговор первой! Это было, как минимум, странно, как максимум, подозрительно. Но тогда Виктору так не казалось.        Александра говорила о том, что безо Льва она не видит смысла жить. Он был единственным человеком, который заставлял её любить мир. Она напрямую говорила о суициде. Пока они разговаривали, слово «самоубийство» прозвучало, по меньшей мере, пять раз. И Виктор мог бы догадаться, Виктор мог бы понять. Он мог бы попытаться её пожалеть и утешить, но ему самому хотелось, чтобы кто-нибудь пожалел его и утешил. И тогда он прогнал Александру, попросив оставить его в покое хотя бы в такой сложный для него день. В очередной раз Виктор всё испортил, совершенно этого не желая.        Последней каплей для Виктора стала очередная ссора с отцом. Александр Берг в порыве ярости, а, значит, и искренности, сказал, что ему было бы легче, если бы в живых остался Лев, а не Виктор. В тот же день Виктор собрал вещи, провёл ночь в аэропорту, а наутро вылетел к Адаму и Нестеру, учащимся за границей. Адам всё ещё был владельцем состояния Максима Раймона, оттягивая по советам Нестера любые операции со счётом, оставленным ему в наследство, поэтому ничто не мешало Мирному приютить у себя Виктора. Виктор был не только другом Адама, но и, как это недавно оказалось, его братом. Адам был понимающим, искренним и заботливым. Виктор же рассчитывал получить от Адама крупную сумму денег, причём, любым путём, и уйти жить где-нибудь в одиночестве. За свою недолгую жизнь он понял, что приносит страдания всем, кого окружает. И поэтому он больше не хотел иметь окружения.        Обстоятельства складывались так, что Адриан поселился на какое-то время в доме Бергов. Они с Анной Раймон много времени проводили вместе, и это было тем, что помогало держаться обоим. Однажды, когда Анна решилась прочесть «Лекса», которого ушедшей зимой ей подарил Лев, она подошла к Адриану со словами:        — Прочти эпиграф.        — Воскресай зимой, даже если не чувствуешь себя мёртвым, — прочёл тихо Адриан. — Впитывай летом тепло, но не жалей его и отдавай другим. Осенью работай плодотворно, даже если у тебя нет сада или огорода. Позволь зиме быть волшебной и сверкающе-уютной, даже если Рождество — это лишь одна ночь. Проживай все поры года каждый день.        — Знаешь, — Анна теребила край чёрного платья, — Лев подарил мне это, когда Александра отказалась. Сначала он хотел подарить «Лекса» ей, потому что в печать это всё равно не могло пойти. А она отказалась.        — И что?        — Может быть, если бы она это прочла, ей бы стало хоть немного легче. Мне становится чуть-чуть спокойнее от этих слов.        — Анна, — голос Морозова был пропитан болью и горечью, — ты, наверное, не знаешь. Александра написала эти слова. Она написала их для Льва.        Раймон всхлипнула, а потом громко и горько заплакала. Адриан неловко прижал её к себе и стал гладить по спине. Говорить, что всё хорошо, он не стал. Всё было очень плохо.