A morte ad infinitum

Взмах волшебной палочки рассёк воздух, с её кончика посыпались огненно-красные искры. Самый сложный пасс, который она когда-либо видела. — Плавно выводим круг и резко ведём вниз. Что вам непонятно, тупицы?! Амикус Кэрроу ходит вдоль шеренги шестикурсников и недовольно кривит губы. Вызвать Адское пламя, по его мнению, не такая уж и сложная задача. Когда он останавливается перед Джинни предвкушая новую порцию издёвок, она смотрит куда-то между его плечом и правым ухом. Видеть его ухмыляющуюся рожу хочется меньше всего на свете. Но она не хочет получить очередное пыточное проклятье, которое заставляет тело дёргаться в конвульсиях. Круцио теперь официально разрешено применять на студентах. Джинни не сомневается, что у неё не получится использовать это отвратительное заклинание. Она как будто заранее сгорает в этом пламени. — Теперь ты, — говорит Кэрроу и заходит ей за спину. — Произноси заклинание. Джинни еле сдерживается, чтобы не развернуться и не плюнуть в лицо этому ублюдку, когда волосы на её затылке шевелятся от его дыхания. От Кэрроу пахнет потом и выпивкой, и Джинни медленно считает от одного до десяти, лишь бы не выдать ему своего страха и омерзения. — Ignis vivificet*, — произносит Джинни. Спустя секунду, из палочки вылетает несколько колючих искр, и на этом всё заканчивается. Джинни смотрит туда, где исчезла последняя маленькая вспышка отблесков Адского пламени, но подумать ничего не успевает. По телу разносится волна острой боли, ощущение, будто голова вот-вот взорвётся. Так продолжается несколько бесконечно долгих минут, пока Кэрроу не решает, что этого достаточно. Сквозь отголоски собственного крика, который до сих пор звучит в ушах, она слышит смех слизеринцев. Кэрроу даже не смотрит в её сторону, останавливаясь у следующего ученика. Джинни задавливает готовый вырваться наружу стон боли и пытается подняться. Ноги дрожат так, что ей приходится ухватиться за стоящую рядом Кэтрин. Она смотрит на подругу сочувствующе, но даже руку подать не может. Тем, кто провинился запрещено помогать, иначе накажут и тебя. Тут площадка под серым небом, на которой они занимаются, озаряется светом. Из палочки Винсента Крэбба вырывается багровый огонь. Все испуганно отшатываются в стороны, подавляя крики, и смотрят в сторону огромной фигуры с клыкастой пастью. Пламя бушует, тянет свои когтистые лапы ко всему, до чего может дотянуться. И Джинни кажется, что оно сейчас сожжёт здесь всё. В огненных глазах чудовища она видит своё отражение. Кэрроу говорит Крэббу, сосредоточиться, что-то о том, что он должен контролировать это пламя, которое питается его злобой. Но Джинни видит восторженно-испуганное лицо парня и думает, что вряд ли он слушает Амикуса, слишком оглушён своим успехом. Но ещё один взмах волшебной палочки и Адский огонь нехотя тает в воздухе, оставляя после себя лишь выжженную поверхность и толстый слой сажи. — Посмотрите! — восклицает Амикус, — Вот, что вы должны были сделать! Не трястись, как кучка лукотрусов, а собрать всю свою злость и пропустить прямо через сердце, направить через волшебную палочку, — и уже тише, похлопывая Крэбба по плечу. — У твоего отца есть повод гордиться тобой. Двадцать очков Слизерину! Слизеринцы взрываются восторженным гомоном и обступают Крэбба, некоторые пожимают руку. Джинни видит по его лицу, что он шокирован таким отношением окружающих. Для того, кто всегда в тени и даже не на вторых, а на третьих ролях, подобное кажется чем-то невероятным. Джинни даже понимает его. Сама слишком долго была невидимкой, помнит какого это, когда все твои усилия и старания не замечают, потому что рядом с Драко Малфоем или Гермионой Грейнджер эти старания теряются и исчезают, а сам ты выглядишь не умнее бородавчатой жабы. Но голос разума упорно твердит, что никакого понимания она испытывать не должна. И желать выпустить из своей палочки огненно-красных монстров, не должна испытывать тоже. Поэтому Джинни хмурит брови и, как и все гриффиндорцы, неодобрительно смотрит в сторону Крэбба, который о чём-то перешёптывался с Гойлом. — А сейчас, пошли прочь! Продолжим в следующий раз, — рявкает Кэрроу и ученики, похватав сваленные на земле сумки, спешат к замку. Холодный ветер пробирает до костей, и Джинни кутается в мантию. Ветви Гремучей Ивы, мимо которой они проходят, надрывно скрипят и сгибаются под очередным его порывом, но дерево упорно возвращает их в прежнее положение. Облака на северо-востоке становятся иссиня-чёрными, и тяжёлые редкие капли заставляют учеников спешить укрыться под крышей замка. В гостиной Гриффиндора тепло и уютно, в камине весело потрескивают поленья, но слишком многолюдно. Джинни не хочет лишнего внимания и очередных вопросов о том, когда будет новое собрание членов Отряда Дамблдора. Она видит, как ей на встречу поднимается Невилл, но на все незаданные вопросы, которые так и вертятся у него на языке, говорит, что очень устала и добавляет что-то про головную боль. Он понимающе кивает и желает приятных снов. Натянуто улыбнувшись, Джинни поднимается наверх. Она его обманула, хотя в этом не было необходимости. Она не собиралась спать и если голова у неё и болела, то только от постоянной лжи, которая в последние дни будто стала её второй кожей. Там, в комнате среди других неприметных учебников, лежит расширенный курс зельеварения — учебник Принца. Джинни изучает корявые записи, отмечает, что могло бы пригодиться, ищет что-то, сама не зная зачем. Невилл мог бы помочь, они могли бы вместе использовать эти заклинания на благо Отряда, но она не хочет. Отсутствие хоть, сколько-нибудь значимой причины не говорить ему, заставляет её чувствовать себя предательницей, но она всё равно молчит. Она также могла бы сказать ему о том, что хранится у неё под подушкой, завёрнутое в простую красную майку. То, что Джинни боится брать голыми руками, но отчего-то каждый раз перед тем, как закрыть глаза и заснуть, засовывает руку под подушку и сквозь тонкую ткань поглаживает изящные переплетения серебра. В комнате пусто и слишком темно, пасмурные тучи заглядывают в высокое окно, а капли дождя струящиеся по стеклу дополняют и без того давящую атмосферу. Джинни тяжело опускается на кровать, её и правда начинает клонить в сон. Стянув промокшую мантию, она забирается под одеяло и сворачивается калачиком, как в детстве. Так всегда было легче переносить беды и горести, вот только детство осталось в прошлом, промелькнув слишком стремительно. Она по уже выработавшейся привычке нащупывает под подушкой диадему. Отчего-то сразу становится спокойно и переполнявшая её пару минут назад тревога отступает. И Джинни впервые с момента в Выручай-комнате решается коснуться её. Не через ткань, а по-настоящему. В комнате всё ещё никого не было, и она достаёт свёрток. Сидя на коленях, Джинни осторожно разворачивает ткань и аккуратно дотрагивается до украшения, ожидая, что вот-вот тело пронзит боль, но её нет. Она завороженно смотрит на диадему, повторяет пальцами изгибы и улыбается. Эта вещь ей кажется знакомой и пусть вначале она испугалась, когда прикоснувшись к ней, увидела Тома, но сейчас всё что ей хотелось, это постоянно носить её с собой. Но это было бы не правильно и вызвало бы лишние вопросы, которых и так ей задают слишком много. А мозг услужливо подкидывает воспоминание, в котором Гермиона рассказывала о какой-то магловской книге, где одно жалкое существо имело нездоровую привязанность к волшебному кольцу. И Джинни тихо смеётся. Она отчего-то сильно напоминает себе это существо, такое же никчёмное, всеми покинутое и одержимое. Девушка откидывается на подушки, прижимает к себе диадему и закрывает глаза. Ей просто нужно немного тепла и спокойствия… ощущения безопасности. В этот раз в сон она погружается легко, не в пример последним месяцам, когда заснуть помогала лишь непомерная усталость. Ей снились холмы окружавшие Нору. Над головой ярко светило солнце, а в воздухе слышалось жужжание насекомых. Высокая — по пояс — трава неприятно кололась, но Джинни была так рада вновь оказаться в знакомом месте, что не обращала на это внимание. Всё вокруг цвело — самый пик лета — в воздухе разливался аромат донника и других медоносных трав. Она стояла у самого подножья невысокого холма. Джинни помнила его, он находился совсем недалеко от Норы, они с братьями часто на него забирались по дороге в Оттери-Сент-Кэчпоул и разглядывали окрестности. Не медля больше не секунды, она взбирается наверх, стараясь не провалиться в кроличью нору или не запутаться в прилипчивом вьюне. С вершины открывается замечательный вид на извилистое русло реки, которое из-за расстояния казалось миражом, обманом зрения. — Красивое место. Джинни подскакивает от неожиданности и резко разворачивается. В паре метров от неё сидит Том. Он прислонился спиной к шершавому стволу дерева и лениво её разглядывает. У его ног свилась чёрная змея, положив треугольную морду ему на колени, словно домашний питомец. Наверное, весь спектр эмоции, которые она сейчас испытывала отразился у неё на лице, потому что Том устало вздыхает и произносит: — Может, перестанешь от меня убегать? Садись, — указывает на место рядом с собой. Джинни смотрит с опаской. Видит Мерлин, если бы было куда бежать, Джинни бы убежала. Братья всегда гордились её храбростью, да и она никогда не давала им повода сомневаться. Вот только вся смелость и хвалёная выдержка исчезает, как только дело касается Тома. Она садится в тени ежевичного куста, напротив Тома, пытаясь хотя бы этим досадить ему или как-то задеть. Вряд ли это разумно с её стороны, но не нет ничего отвратительнее в этот момент, чем снова следовать его приказам. Он никак не комментирует её молчаливый выпад, но ей кажется, что взгляд его потемнел. — Если я правильно расслышал твоё имя в прошлый раз, прежде чем ты исчезла в лесном тумане, то тебя зовут Джиневра? Она кивает, неотрывно наблюдая за змеёй, которая теперь извивается в пальцах Тома, тыкается мордочкой в тёплую ладонь, проводит языком по пальцам, словно целуя. От этого зрелища её едва не передёргивает. Джинни резко выдыхает и переводит взгляд на Тома. В мыслях отчего-то всплывают слова старой поэмы.

Алеет знамя на ветру, гонец приносит весть: «Погиб король ведь в том бою. Его настигла смерть». Молчанием окутан зал и страшно сделать вдох. Он снова всех переиграл и вас застал врасплох.

Он кажется беспечным, и совсем не внушающим опасности. Джинни приходится напомнить себе, что это ложь, умело создаваемая иллюзия, которая может разрушиться в любой миг, стоит ему только захотеть. Она закусывает щеку изнутри, стараясь не показать, насколько тяжело ей находиться в его присутствии. — Что это за место, Джиневра? Я никогда здесь раньше не был, — спрашивает он, оглядывая окрестные холмы и далёкую ленту реки. — Это место рядом с моим домом, — нехотя отвечает Джинни, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. — Он за теми холмами. — Уже лучше. Ты начала со мной разговаривать и произнесла что-то больше одного предложения, — задумчиво тянет Том.  — А может, я не хочу с тобой разговаривать! — Джинни тут же вспыхивает, хотя часть её понимает, что такое её поведение вряд ли обернётся чем-то хорошим, но стоит только взглянуть на него, как внутри закипает злоба вперемешку со страхом, что в свою очередь, становится причиной безрассудных поступков. — Даже видеть тебя не хочу! Она привыкла к своим бредовым снам, но сидеть вот так в тени деревьев на вершине холма и разговаривать с Томом Реддлом? Абсурднее ситуации представить невозможно. Она прожигает его гневным взглядом. В конце концов, почему он ей снится? Это ведь давно осталось в прошлом, во временах, когда она писала в том злополучном дневнике. — И почему ты не хочешь со мной разговаривать? — Том её реакцией забавляется, словно это очередная его игра, в которой правила всегда устанавливает он. — Что я тебе сделал, Джиневра? Последний вопрос задан и без намёка не весёлость и холодный, пронизывающий взгляд лишь это подтверждает. Змея незаметно выскальзывает из рук своего хозяина и с тихим шипением обвивается вокруг её ноги. Джинни испуганно замирает, боясь сделать лишнее движение, пульс учащается в несколько раз.

Одета в чёрные цвета, подёрнут дымкой взгляд. Ты и подумать не могла, что выйдет всё вот так. И скрылось солнце за луной, в углах сгустился мрак, И дрожь накрыла вновь волной, уж совершен обряд.

— Ответишь на все мои вопросы, и змея тебя не тронет, — в этом тихом голосе угрозы больше, чем в пристально наблюдающей за ней змее. — Обещаю. Сейчас, и яркое солнце и цветущие холмы кажутся не более чем насмешкой. Джинни слишком жарко, руки дрожат, а нога начинает неметь то ли от того, что она боится ей пошевелить, то ли от того, что змея сжимает свои кольца. Поэтому, когда она рассказывает Тому то, что он хочет знать, её голос дрожит и срывается. Когда Джинни заканчивает, день успевает перевалить за половину. Том слушает её внимательно и периодически задаёт уточняющие вопросы. В тишине они сидят достаточно долго, и всё это время змея всё сильнее сжимает кольца, пока с губ Джинни не слетает болезненный стон. Этот звук будто выводит Тома из оцепенения, он шипит что-то на парселтанге, и змея медленно скользит в его сторону, снова свивается спиралью неподалёку. Джинни потирает затёкшую ногу, переводит на него испуганный взгляд, понять пытается, чего ждать в следующую минуту. Том выглядит задумчивым. Таким, как раньше. Тогда, когда её жизнь ещё была весёлой и беззаботной. В тех её снах он редко говорил, больше молчал, слушал и лишь изредка — утешал. Именно это, наверное, она ценила в нём больше всего, его молчаливое — как ей казалось — понимание. Никакого осуждения. Том принимал её такой, какая она есть. Вот только, откуда ей было знать, что и не принятие это вовсе, а банальное безразличие. Джинни кожей чувствует его взгляд, но лишь сильнее стискивает зубы, упрямо смотря куда угодно, но только не на него. Как оказалось, спустя годы старые раны не зажили — лишь затянулись тонкой плёнкой до тех пор, пока воспоминания не вскрыли шрамы и не наполнили душу щемящей ностальгией. — Почему ты здесь? — наконец задаёт она терзающий её вопрос. — Думаю, ты и сама знаешь ответ, — говорит Том. И Джинни впервые с момента своего нахождения здесь, смотрит на него прямо. Но взгляд Тома устремлён вдаль, и кажется, что он видит перед собой вовсе не холмы. — Мы с тобой связаны, вопреки нашей воле, Джиневра Уизли. — Связаны? — переспрашивает Джинни. — Как связаны? Том переводит на неё взгляд раздражённо, словно поражаясь её глупости. Змея видимо чувствует настроение хозяина, поэтому и шипит угрожающе. Её чешуя на солнце блестит и переливается, Джинни восхитилась бы, да голова сейчас не тем занята. — У тебя есть что-то, что принадлежит мне, — говорит он после долгой паузы, и успокаивающе поглаживает змею. Джинни перебирает в голове все имеющиеся у неё вещи, пытается понять, что из этого может быть связано с Томом. Мыслить адекватно совершенно не получается. И только спустя бесконечно долгую минуту и пару ошибочных предположений она выдыхает единственно верный ответ: — Диадема. Том сдержанно кивает и в его глазах она видит отголоски каких-то чувств. Смятение, возможно, страх, но Джинни гонит от себя эти мысли. Не должно быть никакой жалости, но в голове, как назло, всплывают воспоминания редких объятий и ласковых прикосновений. Ещё до того, прежде, чем случился весь тот кошмар. Джинни хочется рассмеяться в голос и не сопротивляться. Часть её уже давно смирилась с собственным безумием. Но другая часть, рациональная и здравомыслящая, всё ещё хочет получить ответы и избавится от мучений. — Ты - это он? — спрашивает она, не выдержав. Пусть просто ответит. Ей нужно знать. Но смотреть на него страшно. Страшно увидеть красные отблески в глазах, и поэтому она смотрит на раскачивающуюся на ветру ромашку. Жёлтая сердцевина в обрамлении белых лепестков, тонкий зелёный стебелёк и словно колючие листья. Эти цветы всегда лгут. «Любит — не любит», — вспоминаются слова. Но ответ каждый раз разный. — Да, — отвечает он. Его голос ровен и спокоен, ни одной лишней эмоции. Так говорят люди, у которых внутри пустота, вдруг понимает Джинни. И ей от чего-то грустно, грудную клетку неприятно сдавливает. Ощущение будто она потеряла что-то очень важное, без возможности вернуть. А может и не обретала никогда. В глазах предательски щиплет.

И не ступить уже назад, тебе отрезан путь, И не спасут уже друзья, отринь всё и забудь.**

Воздух по краям поляны странно рябит. Холмов уже не видно, они растворяются в темноте. И прежде, чем та утягивает её за собой, Джинни кажется, что она видит Тома в последний раз. И борется с вдруг нахлынувшим желанием закричать: «Мне нужен тот, кем ты однажды был для меня!». Джинни смотрит в щель между пологом. Там виднеется край звёздного неба, будто кто-то рассыпал горсть алмазов. Пытается выровнять дыхание, сильнее сжимая диадему в руках. Пустота внутри разрастается, и это слишком напоминает воздействие дневника. Она смотрит, как в рассеянном свете звёзд в серебряной окаёмке поблёскивают крошечные сапфиры. «Нужно избавиться», — настойчиво шепчет голос разума, но беспомощность и одиночество чувствуются слишком остро. Словно она снова на первом курсе. Снова одна. А внутри свербит и ноет, боль тягуче-рваная и совсем немного — приятная. Такую испытываешь, когда вспоминаешь о чём-то бесценно дорогом, но безвозвратно утраченном. И в голову приходят совершенно шальные мысли. Может в этот раз всё будет по-другому?