Осколки моей души

      Последнюю неделю ветер всё крепчал, а за три дня до церемонии стихия обрушилась на селение стеной дождя. Его освежающее покрапывание приятно бодрило тело, а по вечерам, когда буря завывала истошным криком и ветви ивы истерично били в окно, укреплялся дух. Природа внесла определённые коррективы в повседневную жизнь людей, но, конечно, не остановила её, как и не вызвала особого огорчения, ну разве что жуки клана Абураме и их хозяева странным образом в эти дни исчезли. Всему живому необходима была передышка после нескончаемой жары и палящего солнца. Были, конечно, и минусы: приостановили ремонтные работы и постройку оставшихся зданий, а торговки разбежались с площадей, лишь некоторые, наиболее стойкие, остались на прежних местах под зонтиками и тентами. Свежесть свежестью, а болеть никто не хочет. Особую радость излучали малыши, их визги и смех обволокли улочки Конохи, брызги от луж летели на дома и на прохожих, иногда данное баловство прерывалось строгими голосами переживающих мам. Очень жаль, что продлилось блаженство столь короткое время. Война отступала и забывалась под натиском ежедневных забот, а жизнь, сопровождаемая детским смехом, лёгкой поступью возвращалась в селение. Влажный воздух пропитался надеждой на лучшее будущее. Надеждой, которая своей силой будет подпитывать нового Хокаге. И которая ляжет тяжёлой ношей ответственности на его плечи. Удержать мир сложнее, чем развязать войну. Сегодня в полдень состоится инаугурация. На часах без четверти одиннадцать, а жители уже почти полностью заполнили площадку перед новоотстроенной резиденцией. Это будет вторая по счету церемония инаугурации, на которой ей довелось присутствовать. Восшествие на пост Госпожи Цунаде сложно забыть: пьяный дебош от самой виновницы накануне, а затем огромная толпа, бесконечное множество людей, разместившихся не только на площади, но и на улицах, и на деревьях, и даже на крышах домов. А сейчас? Из присутствующих едва ли наберётся хотя бы половина того количества. Конечно, после созданного альянса ожидаем приезд Каге и других гостей из союзных стран, как-никак нынешний Хокаге — герой последней войны. Но данная церемония издавна считалась закрытой, и нарушать традиции, пожалуй, никто так и не собирался. Традиции. От этого слова все нутро свербит. Шумная компания подростков прошла мимо, один из них весомо задел её плечом, но даже не обратил на это внимания. И верно — кто я такая? Рядом раздался хриплый смех, и девушка оглянулась, взметнув веер темно-синих волос. Оказалось, что это старичок и старушка умилялись своей маленькой внучке, пускающей пузыри на синий хитай-ате. Хитай-ате? Должно быть родители малышки погибли трагически, только в этом случае родственники получают хитай-ате покойных. Ничего удивительного в том, что, несмотря на все трудности послевоенного времени, на лицах стариков и молодых, мужчин и женщин сверкали, как сотни маленьких звёзд, улыбки гордости и радости за восхождение нового правителя. Какаши-сан мудрый человек и сильный стратег, он сможет править так, чтобы Коноха процветала. Однако из-за отсутствия у него семьи некоторые шептались и о безответственности джонина. Глубокий вдох. Испарения мешали дышать, а переливающееся марево — рассматривать фигуру нового Хокаге. Лично девушку интересовала фигура чуть пониже ростом, блондинистая и неугомонная. Даже сейчас Узумаки Наруто скачет по крыше резиденции непонятно по какой причине. Вот уже несколько месяцев его бездействие в отношении её пожирает девушку изнутри. Ками-сама, конец лета близко, если так все и останется, то вместе с последним жарким днем наступит и мой конец. Расстроено выдохнув, девушка поспешила скрыться в тени ветвей акации*. Как иронично. Сахарный аромат её цветков совершенно не вяжется с их значением — тайная любовь абсолютно не сладкая. Нет. Её кислота разъедает тебе сердце с каждым днем, прожитым в ожидании того, что тебе не предначертано судьбой. «Не гневи Ками, Хината. Молча покорись его воле, как покоряешься воле отца, и не навлекай позор на нашу семью», — излюбленное наставление тетушки Узэджи* словно отпечаталось на каждой извилине мозга, на каждом отделе, а не только на тех, что были ответственны за память. Случись с Хинатой внезапная амнезия, эти слова она шептала бы без передышки, как молитву. Трусливый кролик. Так и прожила всю жизнь, боясь каждого шороха. Сама девушка пусть и теряла самообладание и была застенчива, но никогда не позволяла себе отдаваться во власть страха. Хината Хьюга, как и все оставшиеся в живых жители, пришла на главное событие деревни вместе со своим кланом — важными и высокомерными особами, которые медленно и величаво прошлись сквозь безликую для них массу к специально выделенному для Хьюга месту. Светлое пятно традиционных кимоно сильно выделялось на фоне разномастных одеяний населения Конохи. Все остальные кланы деревни не позволили себе подобного, лишь предводители носили главные цвета семьи. Чопорные выскочки. Наверняка о моем клане так думают практически все, кто единожды пообщался хотя бы с одним из его членов. Женственная фигурка наследницы практически сразу отделилась от своих и, легко лавируя между телами, постаралась незаметно для соклановцев скрыться в немногочисленной толпе. Хината сильнее прижалась к коре мощного дерева, вдавливая затылок в ствол так, словно старалась слиться с акацией воедино. Прессинг достиг предела. За последние три месяца, в течение которых глава Хьюга тяжело и безнадежно, как выразились медики клана, болел, напряжение и склоки лишь росли, что внесло сильнейший раскол в ряды семьи. Смена власти в деревне, расцвет новой эпохи словно отошли на второй план, на первом — выборы нового главы для клана. И это в то время, как отец ещё не отошел в мир иной. Чудовища, прости, Ками-сама. Хината позволяла лишь внутри себя высказывать подобное, а найти силы, чтобы решиться пойти против клана, нет. Но и видеть, как ранее улыбающиеся друг другу при встрече люди сейчас готовы перерезать глотки спрятанными в складках кимоно кунаями — невыносимо. Ужасно. И раньше собственный клан в её глазах не поднимался выше травинок под ногами, а теперь, после смерти Неджи, она желает лишь одного — исчезнуть. Сбежать в теплые объятия любимого. Ради власти, денег или удовлетворения своей гордыни Хьюга поделились на три лагеря, в каждом из которых выдвигалась своя кандидатура на вакантное место главы. И по своим причинам. Удивительно, но за Хинату поднялась большая половина клана, в то время как за Ханаби — четверть. Оставшиеся голоса достались убогому старикашке, который, не переставая, поливал обеих дочерей Хиаши грязью и лживыми наговорами. Даже сейчас, когда Коноха принимала нового Хокаге, неугомонные родственнички были заняты далеко не ликованием и праздником. Слова в их устах обрастали накипью и ядом, западая глубоко в сердце и раня душу. Оставаться в кругу соклановцев — тонуть каждый день в ледяной проруби, холодная вода которой олицетворяет интриги и сплетни родственников. Она заливалась в глотку, по трахее и бронхам стекала в лёгкие и заполняла их до отказа. Хьюга перекрывали ей кислород. Душили, когда судачили о гибели Неджи. Били хлыстом, когда шептались за спиной о её слабохарактерности. Вонзали кунай в сердце, когда изо дня в день настаивали на омиай. Омиай с двоюродным братом, таким же выходцем главной ветви, что и она. Абсурд по сути, гены таким образом не сохранить. «Ваш союз позволит получить более сильное и выносливое поколение.» Весьма сомнительно, скорее больных калек. «Это твой долг перед отцом.» Он давно выплачен. «Обязанность перед кланом.» Все обязанности перед кланом были отринуты, когда она добровольно-принуждённо отказалась от наследования звания главы. В попытках сохранить кеккей генкай, старейшины просто обезумили, запрещая любые связи с представителями других кланов, даже с обычными людьми. С таким генофондом Хьюга долго не протянут — вымрут уже через пятьдесят-сто лет, учитывая, что из пяти беременностей матери Хинаты, выжили и родились лишь трое. Отец и мать приходились друг другу троюродными братом и сестрой. У их первенца оказалось врожденное уродство — волчья пасть*. Он умер во младенчестве, захлебнувшись молоком матери. Конечно, данная информация хранилась под строжайшим секретом, в клане жили свои повитухи и ирьёнины, а также велись отдельно от документации деревни книги бракосочетания, рождаемости и смертности. Контроль. Всепоглощающий контроль, изначально задуманный для службы во благо сохранения уникальности представителей клана, распространялся со скоростью чумы. И так же, как и эта болезнь, нёс за собой лишь смерть. Старые традиции изжили себя вместе с десятками членов клана, погибших на войне. Вместе со сгоревшей первой любовью юношей и девушек. Вместе с сотнями выкидышей и остекленевшими глазами младенцев. Душа хотела правды и любви. Правда ускользала, как запах срезанных хризантем, а любовь словно бы и была рядом, но она обтекала её, как вода источника, бегущая в другую сторону, на помощь к другим. За это она и полюбила Наруто. За самоотречение, за альтруизм и благородство. За это она и страдала. Дерево акации стояло практически на краю площади, с виду совершенно незаметное. Внезапный свист и ликующие жители дали понять задумавшейся девушке, что церемония подошла к концу. Хината, несмотря на то, что стояла в тени, сильно прищурилась, пытаясь углядеть Шестого и остальных на балконе резиденции. Использовать бьякуган не стоило, только если девушка не хотела быть задержана АНБу за нарушение запрета по использованию чакры на территории церемонии, а палочки и колбочки глаз, казалось, выжигаются, ей не удавалось справится с ярким солнечным светом. Редкие рефлекторные слёзы создавали размытый экран реальности. Все же Хинате в последний миг удалось увидеть белый плащ с подписью на катагане «Шестой», обладатель которого уже скрывался в тени дверного проёма. Церемония окончена.

***

      Монотонный стук колпачка ручки по поверхности орехового стола странным образом успокаивал разбушевавшееся подсознание, которое не весть что нашептывало своему брату-сознанию. Рука, мягко массирующая седьмой шейный позвонок, скользнула вдоль остистых отростков* к затылочной ямке, обогнула её выемку и взъерошила кончики серебристой шевелюры. Хотелось покурить. Странным образом, но Какаши осознавал, что не оправдает ожиданий, возложенных на него населением. Ведь сейчас им требовались не твёрдая рука и новый политический режим правления, а сильные дипломатические и выгодные торговые связи, которые обеспечили бы всем тихую, а главное безмятежную жизнь, не обременённую смертельными миссиями, налётами врагов и очередными войнами.       Он не в силах был собственными руками и росчерком пера вычеркнуть из современной истории самое великое искусство на свете. Уничтожить эпоху шиноби — значит уничтожить целое поколение путём обречения каждого из них на жизнь в бездействии. Но бездействие — это смерть. И в первоначальных планах правления у Хатаке такого не наблюдалось, а уж после полученных данных о состояниях внешней и внутренней политики этому подавно не бывать. На горизонте ближайших событий маячит заговор, цель которого пока не выяснена, лучшие шиноби не в ладах с собой и всем миром, Саске бегает по всем но Сато*, преследуя потомков Кагуи, что несомненно обернётся для кого-то смертью. Знать бы только, для кого. Туманный взгляд упал на кипу бумаг, оставленных новоиспеченным советником Нара Шикамару, то были просьбы аудиенции, приглашения на торжества, запросы на посещение Конохи, предложения и жалобы. Ками-сама, они что, ещё до его вступления приготовили все эти письма? Или же это последний подарок от госпожи Цунаде? Ксо! Ручка резким взмахом кисти улетела за противоположный край стола. Ладно, всё можно решить и завтра, сегодня его ждёт ещё одно весьма немаловажное, а может быть и самое главное дело за эти чёртовы три дня. Сакура сильно задерживалась. Изменение тональности стрекотания цикад, незаметное для обычного гражданина, но очевидное для чуткого слуха джонина, сопровождало уходящее на покой светило. Нет, Харуно бессовестно опаздывала. Сказал же — на закате. В кабинет, окна которого стояли нараспашку, проскальзывал вместе с вечерней прохладой горький запах полыни, он смешивался с древесным ароматом мебели и въедался глубоко под кожу, навязчиво ласкал обонятельную луковицу, попутно облизывая остальные рецепторы. Запах не оставлял клеткам мозга выбора, насильно втираясь в их память. «Помни, запомни, что я для тебя.» И Какаши запомнит. Полынь для него отныне — разочарование и напрасное ожидание. Три дня. Он дал ей целых три дня прийти в себя и подготовиться к их встрече. Ками, Какаши даже сдержался и не потревожил Паккуна ради слежки для успокоения своего непонятно свербящего изнутри чувства. Хотя, признаться, ладони горели так, словно он измазался в горьком перце, они изводили его зудом, стремясь сформировать столь привычную для шиноби печать, а по языку скользили слова выученного наизусть призыва. Мужчина, прервав мысленный монолог, легко поднялся из-за стола и, желая отвлечься, а заодно и размять косточки, сложил сзади руки в замок и, слегка сгорбившись, пошел вдоль кабинета сначала по диагонали. Туда. Сюда. Взгляд упал на часы. Туда. Сюда. Минутная стрелка показывала без пяти восемь. Она не придёт. Туда. Сюда. Заиграли желваки. Громкий выдох через нос. Наконец, не выдержав столь непривычного для него состояния неосведомленности, Какаши решил вызвать верного товарища и принялся формировать печать. Ити* — Бык. Ни* — Крыса. Сан* — Собака. Осталась последняя. Йон* — … В себя его привели глухие звуки маленьких каблучков, плавно отбивающих приятный ритм по паркету. Пришла. Какаши действительно не ощущал того мощного фона чакры, который раньше исходил от медика, но в связи с последними событиями не придал этому особого значения. Сейчас Сакура всё спокойно ему расскажет сама, а там уже они что-нибудь придумают. Вместе. Досадная усмешка расползлась под маской. Наглая, да? Так просто я тебе подобное не спущу. Он отошёл поближе к окну, принял свою излюбленную позу расслабленного человека и обратил всё своё внимание на Ича-Ича, встав к двери спиной. Лёгкий щелчок замка. Шумный выдох. Её? Или его? Пара мелких шажочков. Ближе подойти не решается. Пусть. Послушаем-ка, что она скажет в свое оправдание. Часы тикали, сотрясая беззвучное пространство своими стрелками, тянулись секунды, а раскаянного голоса малышки он так и не слышал. Какаши раздражённо захлопнул книжку, правда лишь на половину, используя большой палец как закладку. Отлично. Он пойдёт первым. — Неужели набралась смелости показаться мне на глаза? — Какаши точно не это хотел сказать, и точно уж не таким обиженным голосом. Дай Ками, она не распознала тон за плотной материей маски. Времени для ответа он ей даже не дал, поспешив реабилитироваться в собственных глазах и изменить смысловую интонацию своей речи, однако вновь артикуляционный аппарат, а вместе с ним и мозг подвели его.  — Скажи мне, теперь стучаться в дверь у нас не принято? Или ложь, пропитавшая каждую извилину твоего мозга, вытеснила из памяти элементарные правила приличия? Ксо! Теперь прозвучало грубо и агрессивно. Тем более, что Хатаке прекрасно знает — он не тот человек, который имеет право возмущаться несоблюдением общепринятых норм. Сам не лучше. Конечно же, он не мог просто начать разговор с Сакурой с банального «что случилось и как тебе помочь». И не только потому, что Какаши в курсе, насколько девушка ненавидела жалость к своей персоне, но и потому, что не был уверен в своих силах остановиться только на разговоре. В его ли силах вдыхать воздух, смешанный с её ароматом, и не сорваться? К тому же всегда есть оно, сидящее глубоко внутри каждого мужчины, — это непомерное желание уколоть, задеть её, чтобы подольше остаться в мыслях девушки. Раньше Какаши усилием воли подавлял его, сейчас же он только им и спасался. Мужчина прекрасно слышал её дыхание, как прошелестела одежда, видимо, когда девушка сменила опорную ногу. Волнуется. — Молчишь? А вот я бы послушал некоторые важные детали, которые ты решила опустить при согласии на миссию ранга А. Ранга А, Сакура! Ты же понимаешь, что представляла угрозу не только для команды?! Ты рисковала своей жизнью! Ох, Ками, он что теперь включил режим разгневанного правителя? Раздражение на самого себя и на подозрительно притихшую скромницу мелкими иголочками пробежалось по позвоночнику, глаза, вслед за уголками губ, недобро нахмурились. Молчит. Пристыдил, или гордость взыграла? — Ты ответишь мне, или я говорю в пустоту? — сквозь зубы проговорил мужчина. И вновь до его ушей долетело лишь колебание прерывистого вздоха девушки. Резко набрав в лёгкие побольше воздуха он, решив уже не сдерживаться в своём монологе, обернулся лицом к девушке. Ему было что сказать, кипящая мыслями голова уже порядком осточертела. На пару секунд он опешил, задержав в себе это кислородное облако, больно распирающее стенки грудной клетки. И лишь мелькнувшее в затуманенном разуме просветление о том, что он непозволительно долго стоит с обескураженным видом, привело Хокаге в чувства и он всё-таки выпустил из плена лёгких воздух. — Простите, я просто не понимаю, о чем Вы говорите, вот и не нахожу достойных слов для ответа, — спокойно прошептала Корури. — Я приношу извинения за то, что не постучала. Как-то не подумала. А пришла я поздравить нового Хокаге и пожелать долгих лет здравия. Всё-таки некоторые мои догадки на счёт Вас оказались верны. В последующие две секунды осознания, что Сакуры в этом кабинете нет, не было и уже не будет, его охватил гнев. Однако мужчина довольно быстро взял себя в руки, и к моменту окончательного обретения контроля уже опустился за свой широкий стол, дабы продолжить беседу с совершенно не той гостьей, что он ожидал. — Что ж, благодарю. О каких догадках Вы говорите? — глухо проговорил мужчина. Какаши решил придерживаться тактики «я не при делах и вообще только сейчас открыл рот». Корури загадочно улыбнулась и перевела тему, дабы не заострять внимание на так неосторожно брошенной фразе. — У Вас, оказывается, есть собственный дом, а Вы где живете, в маленькой коморке? — она плавно осмотрелась по кабинету, верно подмечая диван в углу, служивший Какаши временной кроватью. Девушка медленно направилась к столу. — Фудзивара-сан, неужели Вы расспрашивали обо мне? — Какаши поставил подбородок на сложенные руки, локтями почувствовав холод и твёрдость ореха. — Что Вы, я не настолько беспардонна. Продавщицы не продадут Вам ни одного яблочка, пока не перекинетесь с ними парой фраз о новом Каге, ну или хотя бы не выслушаете их мнение на его счёт. Вас это также может коснуться, — из-под рукава кимоно показалась бледная рука, нежно опустившаяся на гладкую поверхность. — Сомневаюсь, я не часто захаживаю на базар, — он незаметно для себя приятно растягивал слова, будто бы с ленцой, и это кружило ей голову. — Чем же Вы питаетесь? — недоуменно спросила девушка, в то время как её пальчики уже скользили в сторону мужчины. — Фудзивара-сан, в нашей деревне есть очень приятные заведения, например, Ичираку-рамен, там готовят потрясающую свинину с лапшой. Вам стоит посетить его, — взгляд Какаши ни на минуту не отрывался от входной двери, однако боковым зрением и даже тактильно он ощущал всё более явное присутствие девушки. Аромат полыни перебился гортензией. — Почему Вы не спросили каково мнение торговок на Ваш счёт? — спросила Корури, когда её руки уже накрыли плечи мужчины. Расслабляющий массаж последовал незамедлительно. Он позволил. — Если бы я обращал внимание на каждый слух или сплетню, в которой говорится обо мне, то у меня бы попросту не осталось времени для выполнения моих обязанностей, — он переменился в лице, тёплые волны удовольствия распространялись по телу, однако Какаши всё же продолжил, — а если серьёзно, то как ты устроилась? — Всё более, чем хорошо. Спасибо. Комната общежития намного больше моей коморки на источниках, и здесь я сама себе хозяйка, могу теперь всю ночь спать. Правда, тяжело перестроиться. Корури умолчала о том, что так и не нашла общий язык с соседями. Ей при разговорах казалось, что они вот-вот поймут, кто она такая или кем она была, и обольют потоком оскорблений, поэтому с каждой беседой девушка говорила всё меньше и меньше, пока соседи не прекратили попыток познакомиться поближе. — Я знаю, что обещал тебе возможность открыть театр и выступать, но пока могу дать тебе лишь временную работу, дочке Куренай действительно нужна няня, моя подруга с головой ушла в работу. — Я люблю детей, мне лишь в радость. Вы так и не ответили на мой вопрос. Какаши-сама, из этого я могу судить, что Вы любите все и вся контролировать: на работе, в беседе, в постели. Вы не продолжаете тему, если она Вам не нравится… или Вы просто кого-то ждёте? — Как ты дерзко заговорила, Корури-сан, могу лишь надеяться, что не ввёл тебя в заблуждение по поводу наших отношений, — оторвавшись от девичьих ладоней он выпрямился во весь рост, практически на расстоянии десяти сантиметров от Корури. Какаши был намерен открыто и честно поговорить хотя бы с одной из девушек. — Их нет? — глаза в глаза. На самом деле Корури сама даже не понимала, чего хочет добиться своим столь вызывающим поведением. Ей достаточно просто быть рядом и помогать ему. — Есть, но не такие, какие ты себе представляешь, — её доверчивые глаза, отливали горькими бликами разочарования. Какаши ещё сильнее возненавидел свою слабость. Удержал бы член в штанах в ту ночь, и девушка не наполнилась бы пустыми иллюзиями на его счёт. Не искал бы зелёные глаза повсюду, словно помешанный заменял оригинал, как оказалось, вовсе не копией, нет. Корури тоже в своём роде оригинал, только не тот, что раздирает ему в груди сердце на части. И простого «прости, будь счастлива» — ничтожно мало. — Вы спасли мне жизнь, что ещё нужно для возникновения чувств? — она нутром понимала, что сейчас, вот-вот и столкнётся с каменной стеной, перепрыгнуть которую будет не в силах. Она не куноичи, она вообще не та. И столкнулась. — Знать человека. Нужно знать его. Каждый шаг, каждый вдох, каждую осечку и принимать все его глупые и необдуманные действия, — неожиданное признание сорвалось с губ. Корури задохнулась его ответом, молча нервно обошла мужчину и направилась к двери. Она сбегала, но не навсегда. В этой стене есть трещина, она видела её там, в лесу. И если быть достаточно терпеливой, то награда найдёт своего победителя. Когда тьма коридора наполовину скрыла её фигурку, девушка решила немного посодействовать увеличению трещинки. — Видимо, не так хорошо Вы её знаете, раз прождали в пустую. И исчезла с глухим хлопком двери.

***

Жалость к себе всегда так соблазнительна. И в тоже время так безжалостна. Пятнистое марево, которое неаккуратными мазками расплескалось по шероховатым стенам, всё сильнее плыло перед глазами-изумрудами. Её штормило. Сильно. Просто выворачивало наизнанку. Сакура разбитым взглядом медленно обвела поглощающее своими размерами пространство комнаты, плавно обводя размытые контуры собственноручно необставленного помещения. Профессия шиноби обязывала просыпаться до первых лучей и засыпать уже после того, как скрылось солнце. Сколько восходов и закатов девушка уже встретила за свою жизнь? И каждый из них был неповторим. И каждый раз чувства, сопровождающие своеобразное рандеву, разнились. Сильно зажмурилась. Расслабила веки. Моргнула раз. Второй. А муть в глазах теперь дополнилась ослепляющим светом. Лучи настойчиво пробивались сквозь тонкую ткань тюля и останавливались отдохнуть на поверхности той скудной мебели, что девушка всё же осилила когда-то поставить. В знак признательности озорники окрашивали дерево и пол приятными медовыми тонами, которые абсолютно не соответствовали подавленному состоянию Сакуры. Пара часов под проливным дождем не прошли бесследно для ослабленного организма куноичи: жар с наслаждением лизал худые щеки и лоб, а по чувствительной коже бил озноб, сопровождающийся табуном мурашек. Сутки. Ровно сутки длительного и относительно бесполезного сна. Тело-то отдохнуло, а вот душа… С ней намного сложнее. На языке неприятно перекатывалось, щекоча саднящее горло, горько-кислое послевкусие от смеси несвежего налета на зубах и недавно принятых таблеток. Ками-сама, какая же я размазня. Взгляд опустился на заостренные голые коленки, где под плавно скользящими тонкими пальчиками тихо зашуршал свиток, оставленный, наверное, ещё со вчерашнего вечера умной почтовой птицей. Ненавижу неожиданности. Тем более сейчас. Удивительно, но вот уже почти час как куноичи просто сидела у окна, уставившись на стену. Она не могла заставить себя вскрыть письмо и узнать, кто и чего от неё хочет. На время или же навсегда, но интерес из жизни исчез. Как и страх, и ожидание. Столь естественные проявления человеческой натуры, как ни странно, не тревожили девичье сердце. Больше нет. Отныне в пульсирующем насосе господствовали глубокое отчаяние и тягучая апатия, рост которых подпитывался бесконечным яростным самобичеванием. «Чушь собачья. Эмоции зарождаются в лимбической системе твоего засохшего мозга, а не сидят в куске мышечной массы.» Непомерно громкий набат, который исходил, казалось бы, прямо из серых извилин, сливался с периодически возникающими репликами Сакуры-ни и выдавливал. Выдавливал виски, заставляя внешне морщиться, искажая черты и без того унылого лица, а внутри — уходить, скрываться, захлебываться горькими пластами рассуждений и потерянного «я». Самоанализ, сдобренный весомой порцией отборной грязи, отлично завладевал сознанием, прогоняя адекватность восприятия. А у Сакуры в последнее время это занятие получается даже лучше, чем фальшивая улыбочка «я в порядке». Ни черта не в порядке. Замерев в той же позе, в которой и рассматривала свиток, Сакура отдалась своей новоприобретенной извращённой привычке — тонуть в потоках перекрывающих друг друга мыслей. Жалость словно самая яркая бабочка на лугу, которая в ожидании подходящего момента терпеливо собирает по капелькам нектар безысходности, надёжно укрывшись тенью лепестков. Как только этот момент наступает, проказница вспархивает прямо перед носом, начиная свой гипнотический танец: завлекает твои мысли, хитро нашептывает то в одно, то в другое ухо, требует внимания, скулит и упрашивает, отвлекает от бурлящей внешней жизни. Или же она — купол, отгораживающий тебя от мира. Непроницаемый херов купол. Звуки утихли, занавес опущен. Конечно, второе звучит адекватнее, в действительности глупо характеризовать жалость, как хрупкую бабочку. Да, глупо, от неё тогда слишком просто избавиться. Порыв ветра, и проблемы нет. Нестерпимый зуд от собственной никчемности скорее можно сравнить с назойливостью мухи, у которой с каждым разом усиливаются попытки усесться тебе прямо на лицо, несмотря ни на что. Отмахивайся, не отмахивайся, а она все равно жужжит над ухом. И… Её отвлек посторонний звук.       Недовольное урчание где-то в районе желудка безуспешно намекало хозяйке обеспечить организм хотя бы минимальным количеством калорий, но все его мольбы оставались без ответа. Наконец, с усилием, но все же старая бечевка благополучно была сорвана с талии свитка, а восковая печать селения Травы вскрыта с глухим щелчком. В нос ударил запах крови, хотя видимых следов на белоснежном пергаменте не нашлось. Удар уснувшего сердца. Сухие губы упрямо сжались. Ещё удар. Последний глоток слюны, и во рту словно раскинулась пустыня. Бешеный ритм сердца завелся от одного лишь проклятого имени отправителя.       За два года, один месяц и восемь дней его странствий в ящике рабочего стола медика накопилось от силы три, может быть, четыре письма авторства великого Учиха Саске. Естественно, ни одно из них не могло похвастаться ни объёмом информации, ни её содержанием. Три-четыре строчки достаточно для подруги детства. Двадцать пять слов по его мнению окупят пять лет безмолвия. Вот, что заслужила Сакура за свою безвозмездную любовь, ежегодные так и неоправданные ожидания и за собачью преданность. За годы веры в отступника, предателя потерянного человека. За каждую драгоценную секунду, что она с особой яростью вырывала из лап шинигами в попытках спасти безруких оболтусов. Три-четыре строчки, которые всё же в какой-то степени стали слишком привычны. Ведь это характерно для Саске. Спокойно. Сухо. По делу. Но сейчас… Длинное письмо, которое само по себе, даже без ознакомления с начинкой, вызывало непонятную дрожь, будившую так тщательно заложенный природой инстинкт самозащиты. «Успокойся, должно быть рациональное объяснение данному объёму письма.» Ксо! Никогда он не доводил свои записки до таких размеров. Иероглифы плавали и плясали перед взором куноичи, никак не желая держать свою форму, они представали в виде размытого тёмного облака, нагнетающего своей серостью на адресата. Вновь отложив письмо трясущимися руками на его прежнее место хранения, Сакура откинулась на спинку стула и рвано выдохнула. Зуд сухих глаз вынудил её с остервенением начать растирать воспаленные веки. Хотелось ощутить под ногтями кусочки содранной кожи, а на глазницах тёплую кровь. Конъюнктивита мне только не хватало. Хотелось забыться. Её желание, благодаря неустойчивости психики, исполнилось: период ступора избавил Сакуру от необходимости продолжать ознакомление с письмом на некоторое время. Всё же лучший способ потратить время и нервы в пустую — пожалеть себя. Польза от данного занятия абсолютно нулевая, в конечном итоге всё выливается лишь в слёзы, сопли и головную боль, а прогресс как загнулся в зародыше, так больше и не показывался. Однако, следуя природным женским потребностям, или прихотям — кому как привычнее — иногда так и надирает излить лишнюю жидкость из организма на подушку или на плечо дорогой подруге. Сопротивляться просто бесполезно, особенно тем, у кого присутствие дерьма в жизни постоянно, или тем, у кого потеряна сила воли. Особенно — слабым и недальновидным куноичи. Таким, как я. Нужно было слушать мать и перенимать семейный бизнес или же подаваться в педагогику. Сбежать от треклятой мухи нельзя, и спастись, закрыв глаза и уши, невозможно. В распоряжении есть только два иллюзорных варианта выбора. Первый заключается в двух продольных надрезах на запястье. Быстро и не больно. Но слишком просто. Второй вариант менее кровавый — отвлечься на что-то более занудное, что сильнее всего прочего выталкивает все мысли из головы. Что это может быть? Работа. Завалить себя бумажками и приёмами по горло так, что бы даже на перекус от силы уходило чуть больше, чем нихера. А после долгой и тяжелой смены, не позволяющей отвлекаться на посторонние моменты, ты, наконец, забудешься крепким сном прямо на рабочем столе, а уж если повезет, то доползешь и до жёсткой кушетки, куда рухнешь с высоты своего никчемного роста. Правда, с «крепким» я погорячилась: раз десять за ночь сон будет прерван резкими подъемами в холодном поту и с зашкаливающим сердцебиением, удары которого переваливают за сто двадцать в минуту. Так оно надрывается, что ты ощущаешь интенсивную пульсацию даже в кончиках пальцев, ледяных и трясущихся от натянутых сухожилий. Утром, когда для работы еще рано, для возвращения в объятия Морфея уже поздно, а тишина пустого дома окончательно передавила барабанные перепонки, наступает тот самый момент. Момент, который обеспечивает тебе ад Идзанами на земле. Голосивший на всю округу, а затем разлетевшийся на мелкие детали при поцелуе со стеной, будильник заставляет с трудом выбраться из теплой постели. Миновав ванную комнату, ты шатко ковыляешь до кухни, где в потёмках на ощупь достаешь алюминиевую банку с молотыми зёрнами. Выполнив музыкальный этюд, состоящий из переливов битой посуды и мата, ты каким-то чудом находишь среди груды кастрюль, сковородок и плошек небольшую турку — очередной полезный подарок на день рождения. Спасибо Ино. Наполнив её строго по пропорции, или как рука дрогнет, холодной водой, ставишь на маленький огонь, перед этим исчиркав три несчастные спички и разбив очередную тарелку, плюхаешься всем весом на стул у окна. Верхняя часть туловища медленно скользит по поверхности, притягиваясь силой тяжести, и вот изнурённое тело уже вовсю распластано по столу в ожидании будущего кофе и энергии. Потому что только горький и насыщенный кофеином напиток способен подарить вторую жизнь и силы, чтобы пережить оставшиеся три дня до воскресенья. А там уже ждет мемориал, где аромат загнивших цветов, смешанный с озоном, кружит голову. Организм, конечно же, сопротивляется пробуждению, настаивая на возвращении в кровать: подбородок не отлипает от руки, которая сильно давит на щеку, сдвигая её на один уровень с виском, у края губы капля еще не засохшей слюны. Глаза слипаются, но в маленькую щёлочку сквозь густой узор ресниц — они всё же поглядывают за зачинающейся зарей, — по телу гуляет слабая зябкость, и вроде как всё хорошо, сон ещё где-то рядом, тонкий аромат кофе витает в воздухе, а в голове лёгкая пустота — утро позволяет ощутить такое редкое умиротворение. Но всё хорошее быстро кончается, и незваный гость непременно даст о себе знать. Самобичевание плавно и незаметно проскальзывает в мысли, утягивая их водоворотом в долгое ничто и ни о чем. Осторожно, вроде бы невзначай, возникают образы и виды, которые ты бы желала больше никогда в жизни не видеть, тихим шёпотом скандируются давно забытые, как ты недавно считала, оскорбления в твой же адрес. И ты тонешь: в навязчивых и неотступных мыслях о бесполезности и бренности собственного существования, в воспоминаниях о бесчисленных и бессмысленных попытках активации каналов тенкецу, которые просто в мясо раскурочивают и так уже потрёпанную самооценку. Веры больше нет. Надежда задыхается в углу. Поддавшись на уговоры мерзавки, ты всё глубже и глубже окунаешься в свербение совершённых и несвершённых тобою ошибок, в подсчет людей, погибших по твоей вине, и их родных, с пеной у рта проклинающих тебя и весь врачебный род. Ковыряешь пальцем рану в сердце. Глубже и глубже. В семейные недомолвки и конфликты, в раздрай собственной жизни, в неуважение младших сотрудников на работе, в ссоры с друзьями, в сплетни и наговоры, преследующие тебя с самого начала пути, они передаются из одних уст в другие по всему миру шиноби. «Слабая» — детский голос Саске. «Лицемерка» — ехидный смех сверстниц. «Убийца» — не произнесённое матерью клеймо. Течение уносит тебя всё дальше, и, наконец, встаёт вопрос о жизни. Как же сильно можно пресытиться ею в двадцать-то лет? Можно. Для меня — выше неба. Казалось, прошла от силы пара минут, но вот во что вылился утренний приём самобичевания: в горький дым, в пенящуюся жижу, переливающуюся за край турки, в запахи гари и моющего средства, в звуки шипения и завывания ветра, залетающего в открытое окно, в интенсивное трение губки по поверхности плиты, и всё это вместо того, чтобы наслаждаться ароматным бодрящим напитком. Прервав поток неправильных мыслей, Сакура всё же заставила себя вернуться к письму. Тщательно и натужно пришлось вглядываться в мелкий и сухой почерк Саске. Наконец, утонченный рисунок иероглифов начал проявляться, и бегающий изумрудный взгляд ухватил обрывки тревожных фраз. «Здравствуй, Сакура. » Привычно. «Граница позади…» Очередная? «Столкнулись в бою…» Как же без этого. «Преследование продолжается…» «Катана соскользнула… Пропустил…» Что? «Нужна…» «Срочно…» «Яд…» Его кто-то преследует? Или он кого-то? Яд? И сейчас, получив совершенно ошеломляющее письмо от Саске, который не объявлялся чёрт знает сколько времени, страх вернулся. Вернулась жизнь. «Что, чёрт возьми, не имея чакры, ты сможешь сделать?» Придумаю что-нибудь на месте.