You're All I Want

«Каким неуклюжим становится человек, когда он любит по-настоящему! Как быстро слетает с него самоуверенность! И каким одиноким он себе кажется: весь его хвалёный опыт вдруг рассеивается, как дым, и он чувствует себя таким неуверенным».* Строчка из старой и потрепанной книги почему-то крепко застряла в моем сознании, вынуждая меня думать над ее смыслом. Я помешивал ложкой кофе и улыбался, как только вспоминал, с каким предложением ко мне в комнату недавно пришла мама, говоря со мной о любви к девушкам. Удивившись своим же мыслям, я почему-то отложил книгу и задумался. Любовь? Какая же это любовь, да и вообще, что это за зверь такой — любовь? Я никогда и ни с чем не ассоциировал это слово и даже не знал, каково это — любить, если дело не касалось, конечно, любви к моей стране или к семье, где все было предельно ясно. Наверное, глупо называть интрижки на одну ночь таким высоким словом, которое заключает в себе слишком много для того, чтобы вообще использовать его в повседневной речи. Требует ли любовь объяснения или толкования? Не думаю. Такое многогранное, такое глубокое и полное слово не может характеризоваться лишь какими-то определенными действиями и словами, это неправильно. Возможно, в прошлой жизни я был бабушкой, которая постоянно тосковала по своей молодости, романтике и высоких чувствах, потому что иначе я не могу найти объяснение своим взрывающим мозг мыслям. Мне почему-то кажется, что раньше все было по-другому, что слова «Я люблю тебя» редко могли оказаться брошенными на ветер, что люди ценили чувства, моменты и воспоминания, а самое главное, понимали истинное значения слова «любовь». Сейчас же оно пало настолько низко, что практически каждый человек считает своим долгом и обязанностью вытереть о него ноги, связывая это понятие с сексом и прочими плотскими утехами. Нет, любовь это не секс, а секс это тем более не любовь. Но что тогда это? «Сегодня второй тур олимпиады. Меня не будет». Весьма ясные слова, полученные мною в коротком сообщении от Рихарда утром, испортили мое и без того ужасное настроение, которое я действительно весьма старательно пытался подкрепить чудесным сочетанием чтения одного из произведений Ремарка и чашки горячего кофе, но одно лишь сообщение от Круспе прервало все мои размышления о вечном и высоком, и я с грохотом поставил чашку на стол. Отличное начало дня, одна новость просто ахуительнее другой. Мало того что не общались толком две недели, так и в день, когда я вообще-то собирался предложить ему сходить в кино или что-то вроде того, он свалил на свою олимпиаду. Ладно, это важно для его будущего, в конце концов, и чего это я? Все же есть проблемы намного важнее и глобальнее, чем рассуждения над чем-то или неожиданная утренняя тоска по Рихарду. Я снова и снова прокручивал у себя в голове имена и лица всех своих друзей и знакомых, которые могли нас видеть и знать о том, что между нами происходит, но в голову мне не приходило ничего разумного. Шнайдер? Ерунда. Если бы он хотел подшутить надо мной, то, скорее всего, придумал бы способ оригинальнее подкидывания какой-то жалкой бумажки мне в школьную сумку. Рихард? Ему меньше всех надо, чтобы я ходил, хмурился и параноил по этому поводу. Я даже боялся идти в школу на следующий день, и когда поднимался на нужный этаж, то заглядывал в глаза практически каждому знакомому человеку, чтобы удостовериться, что они смотрят на меня адекватно и я для них все еще человек с «нормальной» сексуальной ориентацией. Когда я на следующий день бежал к кабинету, где у Тилля должен был быть урок, чтобы поговорить с ним о записке и спросить его мнение, то столкнулся с ним же уже в коридоре и он с гордым видом заявил мне, что их работы проверили и у него высший балл. Теперь настроение просто наебнулось о мою самоуверенность и, попытавшись встать, все равно было задавлено гордостью Тилля. — Наши работы еще не проверили, — уныло протянул я, уже прекрасно понимая, что облажался по полной программе, потому что высшего балла у меня точно не будет из-за того, что я сдал практически пустой лист и там были задания, которые буквально вогнали меня в ступор на работе. — Я, кстати, придумал, что ты сделаешь, когда получишь свою работу с соответствующей оценкой, — он ехидно улыбнулся и полностью обернулся ко мне, перестав облокачиваться на стену. Тилль смотрел на меня сверху вниз, как-то странно и злорадно ухмыляясь, пока я, все еще не проснувшись и до конца не осознавая, на что я подписался, молился всем существующим богам о том, чтобы он просто попросил меня встать на стол в столовой во время большой перемены и прокукарекать, но, зная его безудержную фантазию, я понимал, что Тилль не упустит такой возможности распорядиться ею так, как он пожелает. — Покрасишь волосы. Скажем, в розовый, — наконец сказал он, внимательно следя за моей реакцией и наслаждаясь видом моих округлившихся от шока глаз. — Жопу себе в розовый покрась, что ты несешь? — раздраженно шикнул я в ответ на предложение своего друга. — Ну ладно, в любой, какой тебе нравится, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Мне мой нравится, — с грустью в голосе произнес я и тупо уставился в пол, стараясь не представлять в своем сознании себя с розовыми волосами, потому что я заведомо знал, что это выглядело бы ужасно. Может, это Тилль подбросил мне записку? Скорее всего, он просто разозлился из-за того, что я вчера сказал про их класс. Разве можно обижаться на правду? Хотя нет… У него корявый почерк, а тот, которым были аккуратно выведены несколько слов на листке, был каким-то уж слишком аккуратным и, вероятнее всего, вообще женским. Чертов детектив, ну почему я не могу жить спокойно? Да еще и Рихарда отправили на очередную олимпиаду, поэтому мне было даже не с кем поделиться своими опасениями и предположениями по поводу того, кто же мог кинуть мне эту записку в сумку, или же пожаловаться на то, что я проиграл спор. Что же, я умею достойно проигрывать, и если он думает, что я не исполню его просьбу и не сделаю того, что он сказал, позволив впоследствии назвать себя трусом или слабаком, то он ошибается. В конце концов, какая разница? Нужно внести хоть какое-то разнообразие в мою серую, скучную и ничем не примечательную жизнь. Именно с такими мыслями я сидел на последнем уроке, геометрии, и старательно делал вид, что действительно что-то решаю в тетради, сверяясь с записями на доске, но девушка, сидящая рядом, все никак не давала мне этого сделать. Рита сегодня проявляла ко мне особое внимание, и я был невероятно благодарен богу справедливости за то, что одного человека сегодня нет в школе, потому что ему не нужно было видеть этого. Она провела со мной вместе практически весь день, подсев ко мне абсолютно на всех уроках и рассказывая мне о последних новостях на переменах. Я же чувствовал к ней лишь жалость и даже какое-то отвращение после всего, что между нами произошло. Но здесь было что-то еще… Такое поганое и неприятное. Ах да, чертовы угрызения совести по поводу того, что я использовал ее, а я ведь действительно сделал это. Я воспользовался ее чувствами в своих целях, я обманул ее, да и себя тоже. На душе было это мерзкое ощущение, и терзало ее еще сильнее, когда девушка лучезарно улыбалась мне или брала мою руку в свою. Нет, я просто должен положить этому конец в ближайшее время. Но, несмотря на все «непонятки» с Ритой, мне все равно было спокойно находиться в школе хотя бы потому, что я уже долгое время не видел Томаса, который знал подозрительно много о наших отношениях. В итоге, кое-как отделавшись от Риты и сдав все свои долги по некоторым предметам, я направился в ближайшее кафе, чтобы выпить чашечку кофе и перекусить чем-нибудь, перед тем как я сделаю то, что задумал. Пусть это мне не нравится, пусть я иду у него на поводу и выполняю правила какого-то глупого детского спора, но только с помощью эффекта неожиданности я смогу утереть Тиллю его нос. Я с грохотом поставил пустую чашку на стол и направился в парикмахерскую. Что же, пути назад все равно нет. *** Придя вчера слишком поздно вечером домой, я старался не разбудить никого из родителей, чтоб они - не дай бог — не увидели мой новый образ, потому как их адекватную реакцию я себе вообще не представлял. Так что я рискнул просто лечь спать, почему-то наивно надеясь на то, что утром никто ничего не заметит. Быстренько накинув на себя плед, я подошел к зеркалу в коридоре и прикрыл ладонью внезапно открывшийся от удивления рот в тихом и неожиданным для самого себя вздохе. Немного отойдя от шока, я несмело провел рукой по своим теперь уже светлым волосам, будто боясь чего-то и желая испытать какие-то новые ощущения во время прикосновений к своей шевелюре. Но все было как прежде, только вот я не мог оторвать взгляд от своего слишком странного отражения в зеркале, даже не понимая, хорошо это или плохо. Все же я немного боялся реакции родителей, поэтому как можно быстрее собрал свои вещи и направился получать знания, даже не позавтракав. Не стоит говорить, что в школу я зашел с победным видом, оглядываясь по сторонам на восторженные и не очень лица, которые то вытягивались в удивлении, то искривлялись в недоумении. — Смело, — только и изрек слегка удивленный Шнайдер, когда я подошел к ним с Тиллем и Флаке, стоящим у двери в кабинет литературы. — Необычно, — подтвердил Флаке и сразу же поправил свои очки на переносице, будто бы пытаясь разглядеть меня поближе. — Мне нравится. — Ни хуя себе, ты серьезно? — воскликнул Тилль, обходя меня вокруг. — Пауль? — Ведь вы этого достойны, — театрально произнес я, пародируя ту девушку из рекламы косметических средств, но, к сожалению, мои волосы были недостаточно длинными для того, чтобы я взмахнул ими в точности как она в этой рекламе для усиления эффекта. Ребята звонко рассмеялись, а Тилль, кажется, был действительно повергнут в приятный шок моим поступком. — Тебе идет, — послышался приятный шепот прямо у меня над ухом, и, обернувшись в ту же секунду, я увидел Рихарда, который почему-то сегодня снова выглядел слишком хорошо для того, чтобы я смотрел еще на кого-либо в этом здании. — И свитер тоже. — Спасибо, — сказал я, когда наконец смог взглянуть ему в глаза, которые так изумленно смотрели на меня. — Ты как? — я окинул взглядом его белую рубашку с непринужденно расстегнутыми верхними пуговицами, предоставлявшую моему взору его изящную длинную шею, и нервно сглотнул, отводя взор в сторону. Начинается, блять, веди себя нормально, Пауль, здесь же твои друзья. — Все в порядке, а вот ты, я вижу, проиграл свой спор, — он тыкнул меня указательным пальцем в грудь, слегка улыбнувшись. — Рих, я… — начал свои оправдания, но тот лишь меня перебил: — Это характеризует меня как крайне плохого учителя, — Рихард снова покачал головой, поджав тонкие губы. — Я просто синтез не знал… — с долей негодования в голосе растерянно пробормотал я, уже практическим надув губы, как маленький ребенок, из-за этой обиды. — И что мне с тобой делать? — Учить. Стоит ли говорить, что с появлением в школе Рихарда все кардинально менялось и я вообще не хотел, чтобы уроки заканчивались? Слава богу, олимпиада показалась ему легкой и мы все дружно держали за него и его результаты кулачки, хотя я даже не сомневался в его победе. Только сегодня я заметил, как сильно изменился Рихард. По крайней мере, в общении со мной он стал абсолютно другим человеком. Нет, он всегда слушал и понимал меня, мог поддержать в любую трудную минуту, но сейчас я чувствовал его эмоциональную отдачу и его нужду во мне как в человеке. Конечно, он не перестал смущать меня своими взглядами и фразами, не перестал оставаться для меня неразгаданной тайной, как и не прекратил заставлять меня задерживать дыхание каждый раз, когда он что-то шептал мне на ухо и я не мог совладать со своими эмоциями, но сейчас все в корне изменилось и я чувствовал, как с каждым днем между нами крепнет невидимая и ничем не рушимая связь. Пути назад уже не было, и я понимал, как сильно я хочу быть с ним рядом вопреки всем моим чертовым принципам и комплексам. — Прогидрируй, вот и получишь, — небрежно бросил Рихард, развалившийся рядом со мной на кровати, когда мы занимались у меня дома и пока я сидел близ него, на краю, и пытался сделать ненавистную цепочку по химии. — А почему я не могу использовать кумольный способ? — удивился я, тупо уставившись на свои кривые каракули в тетради. — Потому что это не кумол, балда, — усмехнулся он. — А что это? — Стирол. Пауль, ты меня пугаешь. — Точно… — я развернулся, чтобы взять в руки карандаш, и нечаянно задел руку Рихарда своей, сразу же отвернувшись. — Чего ты так смущаешься? — тихо спросил он меня, и я вновь почувствовал, как впервые за прошедшие пару недель я снова краснею, поэтому стал усердно делать вид, что заметил что-то невероятно интересное в тетради. — Я вовсе не смущаюсь, — выдавил я из себя эту ложь, и принялся с особым рвением зачеркивать все реакции, написанные мною прежде, в этот самый момент ощутив, как подбородок Рихарда удобно устроился на моем плече, а его руки обвили талию сзади, заключая меня в объятия. — Здесь еще исправь, — прошептал он мне прямо в ухо, и одна из его рук накрыла мою ладонь, отодвигая в сторону карандаш и тетрадь. — Иди сюда. — Черт, — прошептал я, прикрывая глаза, как только почувствовал легкий поцелуй в шею. — Рих, не надо. — Что такое? — прекратив свои действия, все так же тихо спросил он, а я даже не знал, что ему ответить, потому что настоящая причина моего стеснения заключалась не только в нем и в том, что со мной творили его руки, но еще в том, кто смотрел за нами все это время, сидя под моим письменным столом, и любопытно высовывал свою хитрую рыжую морду, внимательно изучая нас своим зеленым кошачьим взглядом. — Там кот сидит и смотрит, — наконец выдавил из себя я и уже приготовился к смеху Рихарда. — Идиот, что ли? — услышал я. — Нет, ты посмотри, он меня сейчас глазами сожрет, — я показывал Рихарду рукой на кота, который действительно смотрел на нас с каким-то презрением и осуждением. — Уберешь? — Ох, черт, — шикнул Рихард, и я ощутил, как его руки ослабили хватку на моем теле, забирая с собой принесенное ими тепло. Круспе свесил ноги с кровати и, задумчиво почесав затылок и изучив взглядом Тиму, не медля направился к нему, старясь не спугнуть животное. — Пауль, я не хочу тебя расстраивать, но твой Тима не совсем мальчик, — оценивающим тоном произнес он, когда взял в руки моего питомца. — Что? — сразу же вырвалось у меня. — Не мне тебе объяснять, в чем различия между женскими и мужскими особями. — Охуеть дела, — на одном выдохе произнес я, наблюдая за тем, как Рихард поглаживает мою теперь уже кошку по макушке. Вот взял я, значит, кота, а он кошка, блять. — Есть ключ? — спросил он, кивая на дверь, и я понял, к чему он это спросил. — У меня никого нет дома, Рихард, — тихо напомнил ему я, отложив тетради и все письменные принадлежности в сторону. — Иди лучше сюда. — Может, лучше закрыть дверь? — настаивал он на своем. — А то у нас уже был один случай, знаешь. — Да забей ты. В итоге Рихард выставил мою кошку в коридор и легонько прикрыл дверь, перед этим убедившись, что животное не рвется обратно. Я же просто сидел на том же краешке кровати, нервно сжимая дерево карандаша в руках и молча наблюдая за плавными движениями Рихарда. Немного помедлив, он направился ко мне и, сев на свое место, неожиданно схватил мои ноги, расположив их на своих коленях. — Так что там со стиролом? — прижимая мои ноги к себе, произнес он, заглядывая мне в глаза. — Я его прогидрировал, — едкая улыбка затронула мои губы, и Рихард неожиданно дернулся вперед. Мои ноги лежали на его коленях, пока он притягивал меня к себе, позволяя мне вдыхать этот до боли родной запах его тела, от которого у меня кружилась голова и учащалось сердцебиение. Рихард целовал мою шею, скользя одной рукой по спине и опускаясь все ниже вдоль поясницы, пока вторая рука почти невесомо касалась моих волос, оттягивая мою голову немного назад и вынуждая меня издавать еле слышные, приглушенные стоны каждый раз, когда он с еще большим усилием припадал к моей коже горячими губами, оставляя все больше алых пятен, какие я позже буду прикрывать свитерами с высоким горлом. Я был уже не в состоянии сдерживать свои стоны, закусывая до крови губу всякий раз, как Рихард отрывался от моей истерзанной настойчивыми поцелуями шеи и едва различимо ухмылялся, упиваясь моим стыдом и смущением, когда я пытался подавить очередную реакцию своего организма на его развратные действия. Я чувствовал, как возбуждаюсь, как медленно теряю контроль, как мои руки, вопреки моему затуманенному рассудку, непроизвольно тянутся к нему и легко ложатся на его талию, неумело поглаживая упругую кожу сквозь ткань фланелевой рубашки. Мои неуверенные касания заставили Рихарда томно выдохнуть и чуть прогнуться в спине, оторваться от меня и впиться настойчивым поцелуем в мои приоткрытые от удовольствия губы, не давая мне возможности отстраниться и прервать его, притягивая меня к себе как можно ближе. Мысли в голове отчаянно путались и вовсе исчезали, в то время как язык Рихарда проникал все глубже в мой рот и я подавался ему навстречу, охотно отвечая на поцелуй. Я понимал, как стремительно тону в его глазах, его руках, даже не пытаясь схватиться за чертов спасательный круг, который может вытащить меня отсюда в любую секунду, — я, наоборот, отодвинул его подальше, закинув туда и последние остатки трезвого разума. — Пауль? — когда я услышал сдавленный голос матери, больше похожий на шепот, сразу же в шоке распахнул глаза и, оторвавшись от своего прежнего занятия, тупо уставился на нее, стоящую у двери и сжимающую в руках свою сумочку. Я перевел взгляд на абсолютно обалдевшего Рихарда и понял, что на этот раз мы действительно попали. — Мам, — ошарашенно произнес я, даже не задумываясь над интонацией, потому что не знал, как и что мне говорить. — Мы не… — Позвольте объяснить, — начал Рихард, выставляя ладони перед собой, в то время как мои ноги все так же мирно покоились на его коленях. — Да зачем же объяснять, когда у меня есть глаза? — язвительно спросила она его, чуть повысив голос. — Тебя, Рихард, я прошу уйти. Я взглянул на него и одними губами произнес что-то вроде: «Я приду», сам не понимая, куда я собирался прийти и зачем. Тот спешно встал и прошел мимо моей матери, чуть задев ее плечом. К такому мы точно не были готовы. — Так ты гей? — спросила она, сложив руки на груди. В ее голосе не было злобы или ненависти, скорее искреннее негодование, но такой тон все равно меня не устраивал. — Нет! — практически закричал я, вскакивая с места. — Так что же это тогда такое? — она пристально смотрела на меня, подступая все ближе. — Пауль, ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Это противоестественно. Такие отношения противоречат природе человека. — Но… — хотел было возразить я, но мать меня перебила: — Это тяжкий грех, — с какой-то горечью в голосе произнесла женщина, кивая в подтверждение своим словам. Она так смотрела на меня, что можно было подумать, что я убил человека или ограбил банк… Она же моя мать, неужели ей не важно, что мне так хорошо и что я чувствую себя комфортно с этим человеком? — Грех? — уже не выдержал я. — Мам, убивать людей это тоже грешно, но неужели ты поставишь меня и мои чувства в один ряд с кровожадными убийцами? — Это другое… — как-то замялась она, потупив взгляд в пол. — Нет, это то же самое, — нервная улыбка затронула мои губы, когда я понял, что ей не выстоять в этом споре. — Как ты вообще можешь называть это чувствами? — А как мне это называть? — Преступлением… Господи, я уверена, Он тебя простит. В конце концов, ты еще слишком молод, чтобы понимать себя. Ты должен выбрать, что для тебя важнее: твоя семья или… — мама практически шептала, и я осознавал, что она уже готова упасть на колени перед многочисленными иконами в ее спальне и замаливать там мои грехи своими пустыми молитвами. — Или Рихард? — оборвал ее я на полуслове, и непонятная улыбка все же застыла на моем лице. - Что? Мало того что ты обесцениваешь это, так еще и заставляешь меня выбирать, да? Мне не нужно, чтобы какой-то бородатый дядя в сорочке, которого вы именуете Богом, за что-то меня прощал. В таком случае я выберу второго, потому что это лучше, чем жить с человеком, который тебя не понимает и не уважает твои чувства, — на одном дыхании произнес я, глядя в глаза матери, которая молча опустилась на стул позади себя и уставилась куда-то в одну точку. Вот оно как, оказывается. Что же, если за это мне придется пройти все семь кругов ада, я готов. В ту же секунду я сорвался с места и, быстро схватив свою сумку, покидал туда какие-то вещи, учебники, кинул зубную щетку и стал спешно одеваться. — Куда ты? — крикнула она мне. — Туда, где меня понимают, — напоследок как-то уж слишком пафосно бросил я и захлопнул дверь, невзирая на то что мать еще что-то говорила уходящему мне вслед. Почему она вообще пришла сегодня так рано? На часах всего семь вечера, а она не приходит раньше восьми, да и всегда звонит в дверь, прежде чем войти. Почему-то в своей голове я связал это с той самой запиской, сам даже не понимая почему. Ну не бывает таких совпадений. Что-то здесь не так. — То есть ты сделал свой выбор? — с надеждой и в то же время горечью в голосе спросила она меня. — Да, — утвердительно ответил я, даже не взглянув на нее, и сорвался вниз по лестнице, уже потом вспомнив, что забыл надеть шапку. Выбежав на улицу, я сразу же прикурил сигарету и как можно быстрее направился в прекрасно известном мне направлении. Я почему-то был уверен в том, что я поступаю правильно, уходя из своего дома на ночь глядя и даже не представляя, что ждет меня дальше и разрешит ли Рихард мне вообще у него переночевать. Злоба и ярость просто переполняли меня, мне хотелось неистово кричать или топать ногами из-за слов матери, которые задели за самое живое, чтобы хотя бы заглушить их в своем сознании. Но они все так же звучали в моей гудящей голове, громко и отчетливо: «Грех», «Противоестественно», «Преступление» и, самое главное, «Выбор». Да пусть так. В таком случае у меня больше нет семьи.