You're All I Want

Я спешно шел по улице, уткнувшись носом в свой теплый шарф в попытках хоть как-то согреться из-за отсутствия на мне шапки, которое, я думаю, обругает сейчас Рихард. В боку уже начинало колоть, и я, все-таки решив переждать реакцию своего организма на ускоренный шаг, опустился на скамейку рядом с подъездом друга. Черт, я не могу поверить, что это вообще произошло. Произошло со мной, вот так глупо и неожиданно, а моя мать практически отказалась от меня из-за этого. Неужели я для нее уже не тот человек, что был несколько минут назад? Неужели моя связь с Рихардом может заставить ее перестать любить меня? Она, кстати, даже мой новый цвет волос не оценила, потому что настолько сильно была этим шокирована. Я нахмурился, встал и поднял голову, уставившись на окна третьего этажа. Я не знаю, сколько я просидел вот так, пытаясь согреться и все-таки решить для себя, к кому пойти переночевать: к Рихарду или к Тиллю. В конце концов решив, что первое будет логичнее, я потер уже онемевшие от мороза руки и направился прямиком к знакомой двери подъезда. Надеюсь, он дома. — Там ведь был винилацетилен? — спросил я Рихарда, как только он открыл мне дверь. Мой друг встретил меня без рубашки, выглядел как-то растерянно, да и вообще непривычно, отчего я отвел глаза в сторону. Его волосы вновь были растрепаны: судя по всему, я застал его за водными процедурами. — Это все, что ты мне хочешь сказать? — ответил он вопросом на вопрос, сложив руки на груди и смотря на меня исподлобья, пока я пытался отскрести остатки своей бесстыжих глаз от его полуобнаженного тела. — Нет… — угрюмо пробормотал я, все же посмотрев ему в глаза. — Можно я поживу у тебя пару дней? Он многозначительно вздохнул и понимающе закивал, в ту же секунду сделав пару шагов в сторону и пропустив меня в свою квартиру. — Да хоть пару недель, — услышал я наконец за своей спиной, когда дверь с грохотом закрылась и я более-менее успокоился, почувствовав себя в безопасности. — Хорошо, — я скинул свою сумку на пол, и уставился на направившегося в комнату Рихарда. — Выпить есть чего? — После Тилля осталось только вино, — он развел руками и прошел вглубь гостиной, пока я стягивал с себя верхнюю одежду. — И вино пойдет, — безразлично бросил я ему в след, уже и не пытаясь оторваться от прекрасных очертаний сильных плеч и выделяющихся лопаток. — Что было-то? — спросил он, разливая темно-красную жидкость по бокалам. Я молча сидел на краюшке кровати его родителей и смотрел в упор на журнальный столик перед собой, снова и снова прокручивая всю ситуацию у себя в голове. Взгляд матери, полный ненависти и презрения, колом врезался в мое сознание, оставив после себя слишком яркую картинку ее горящих глаз. — Пауль? Я поднял усталый взгляд на своего друга, и тот тихо поставил бокалы передо мной. Через несколько секунд свитер с оленями, который мирно лежал на кресле, уже был на Рихарде, и тот сел рядом со мной. — Расскажи мне, — утвердительно сказал он, протягивая мне один из бокалов. Я молча взял его из его рук и кивнул, глубоко вздохнув. — Ты и сам, думаю, знаешь, — пробормотал я, сделав пару маленьких глотков. — Знал бы — не спрашивал бы, — все не унимался он. — В общем, я — ошибка, это грех и преступление, и она сказала еще кучу всякой ерунды, но дело в том, что она попросила меня сделать выбор: или семья, или… — я, перечислив ему все оскорбления, сказанные матерью в мой адрес, запнулся и уставился на бутылку вина, оставленную Рихардом на полу. — Эй, не волнуйся, слышишь? Я уверен, что она просто погорячилась и потом вы спокойно поговорите, — снова твердил мне его тихий бархатный голос, и я правда начинал в это верить. — Как я могу спокойно разговаривать с человеком, который сказал мне такое? — не выдержал я, взмахнув бокалом в воздухе. — Господи, все из-за этой ебаной двери, ты же говорил, нужно… — я закрыл лицо руками, отрицательно качая головой, когда до меня начала доходить вся тупость и абсурдность совершенного мною. — Не надо винить себя в том, в чем ты не виноват. Тем более рано или поздно тебе пришлось бы открыть эту дверь для других. Возможно, ты сделал бы это менее болезненно, но… — он остановился, задумавшись о чем-то. — Да послушай ты меня, все будет в порядке, просто для нее это шок. Как и для меня, например. Вот что бы ты сделал, если бы увидел, как твой сын целуется с другим парнем на твоих глазах? — голубые глаза вопросительно смотрели на меня, пока я пытался придумать ответ как можно остроумнее. — Блять, дверь бы закрыл и не мешал бы! — не выдержал я, вспылив. — Сомневаюсь, — мягкая улыбка затронула уголки губ Рихарда, и его рука легла на мое плечо, успокаивающе поглаживая. — Ладно, наверное, ты прав, — бездумно пробормотал я, переведя взгляд на уже малое количество темной жидкости в своем бокале. — Главное, что ты не считаешь это преступлением, — лишь задумчиво сказал он. — Не считаю, — я залпом допил остатки вина, поставил пустой бокал на столик перед собой и отрицательно помотал головой. — Я просто не выбрал то, что она хотела. — Хорошо, что она не зашла минут на десять позже. — А что было бы? — тихо спросил я. И черт меня только дернул поинтересоваться этим аспектом! — Мы бы продолжили, — спокойно сказал он, и я уже тогда напрягся, чувствуя, как рука Рихарда аккуратно переместилась на грудную клетку, затем медленно скользнула вниз по торсу. — И мы продолжим, — прошептал он, и привычная дьявольская улыбка заиграла на его лице. — Что ты… — растерянно начал я, но мой друг перебил мои так и не начавшиеся возмущения. — Тсс, — изрек он, все еще поглаживая мою кожу сквозь ткань рубашки. — Рих… — умоляюще прошептал я, цепляясь за его рубашку пальцами. — Помолчи, — снова прервал он. — Что ты делаешь? — наконец произнес я, практически задыхаясь, когда его руки остановились на ремне моих джинсов. — Помогаю тебе расслабиться, — снова прошептал он, придвигаясь ко мне еще ближе. Пунцовый румянец на моих щеках наконец дал о себе знать, и Рихард, посчитав это согласием, с довольным лицом продолжил делать то, чем он занимался до моего бессмысленного возражения. — Рих… Не надо, — медленно проговорил я, сам осознавая, что лгу, и на секунду прикрыл глаза, все еще плохо понимая, что он собирается сделать. — Твое тело говорит об обратном, — его томный, соблазняющий голос застыл у меня в голове, задевая за самое живое, заставляя дрожь снова пройти по телу и содрогнуться от звука своего расстегнутого ремня и когда мой взгляд скользнул по внушительной выпуклости на своих же штанах, я снова прикрыл глаза. Боже, как стыдно. — Ммм… — в беспамятстве промычал я, уже забывая о своих возражениях. — Сексуальное возбуждение в первую очередь возникает благодаря твоему зрению, слуху и обонянию, а уже потом передается нервным центрам головного мозга, — шептал он, в то время как его руки оставили в покое мои джинсы и теперь просто нахальным образом трогали мое тело, касаясь самых чувствительных зон. — Рихард… — Хочешь обмануть свой мозг? — продолжал он, мягко поглаживая мои плечи, а затем спускаясь все ниже к грудной клетке. — Или меня? — Ты переборщил с изучением нервной системы человека, — как-то неуверенно и неубедительно пробормотал я, пытаясь зачем-то отодвинуться от него на другой край кровати, но его властная рука в который раз удержала меня на месте, в то время как вторая едва ощутимо сжала чувствительную кожу на внутренней поверхности бедра. — Ах, блять… Ладонь Рихарда в последний раз коснулась моих джинсов, а тонкие пальцы аккуратно подобрались к ширинке и потянули вниз язычок молнии. Я даже не успел опомниться, как его рука аккуратно легла на мою промежность и немного сжала уже затвердевшую плоть сквозь плотную ткань, заставляя меня закатить глаза в сладкой истоме и снова закусить губу до болезненных ощущений и металлического вкуса во рту. Его действия заставляли меня выгибаться под столь приятными прикосновениями, смягчаемыми лишь наличием ткани между центром моего возбуждения и его напористой рукой. Я в беспамятстве закинул голову назад, полностью растворяясь в невероятных и противоречивых ощущениях, чувствуя, как его пальцы ласкают мою плоть все настойчивее, а тепло такого желанного тела становится все ближе и ближе ко мне, лишая возможности нормально мыслить и даже дышать. Когда я в очередной раз сдавленно застонал, изгибаясь в его руках, которые, казалось, были повсюду, пытаясь почему-то оттолкнуть его вопреки грязным желаниям своего тела, губы Рихарда неожиданно накрыли мои и сопротивляться уже не было смысла, потому что я был готов поклясться, что просто потерялся во времени и даже не заметил, как его ладонь скользнула под резинку моих боксеров и обхватила мой напряженный член, лишая свои ласки этой преграды в виде ненужного куска ткани и сжимая его у самого основания. Мой протяжный, довольно громкий стон от такой неожиданности, видимо, считался одобрением, поэтому Рихард лишь мягко усмехнулся своей успешности в мои губы и начал неспешно двигать своей горячей ладонью вдоль моего уже сочившегося естественной смазкой члена, внимательно наблюдая за моей неадекватной реакцией. Я пытался отвернуться, закрыть свое алое от стыда и смущения лицо руками, но Рихард только кротко целовал меня в губы и что-то шептал мне на ухо, постоянно задевая мочку горячим языком и заставляя дрожь пробегать по трясущемуся от желания телу снова и снова, в то время как его ладонь на моей пульсирующей плоти набирала темп все больше и я готов был стонать что есть силы, позволяя Рихарду упиваться своей властью надо мной, показывать ему, что он победил и что сейчас я полностью в его распоряжении. — Черт, — я отчаянно выдохнул куда-то в область его ключицы, резко отстраняясь, громко втягивая носом казавшийся мне раскаленным воздух, как только почувствовал, что уже близок к разрядке. — Рихард… В следующую секунду его губы накрыли мои и стали жадно посасывать и вбирать их внутрь его рта, в тот момент как кольцо его пальцев все так же уверенно двигалось на моем члене, и я, снова оторвавшись от него, уже не стонал, а практически кричал прямо ему в рот, так пошло и прерывисто, замечая, как довольная дьявольская улыбка играет на его губах. Рихард лишь усмехнулся, понимая, что я уже на пределе, и ускорил темп своей руки, заставляя меня почувствовать, как тело начало трясти от приближающегося оргазма и в глазах потемнело от захлестнувших мой разум и тело ощущений. Вместе с моим пронзительным криком теплая вязкая жидкость наконец вырвалась наружу, сдерживаясь лишь немного сбавляющей темп ладонью Рихарда, а мои руки, вцепившиеся в его напряженные плечи, ослабили свою железную хватку. — Блять, — ошарашенно выругался я, в ужасе зажмурив глаза, как только мое тело перестало так содрогаться. — Черт… — Тсс, все в порядке, — снова успокаивающе пробормотал он, вытаскивая свою руку из моих штанов и хватая лежащее рядом полотенце, с которым он тогда, видимо, вышел из ванной. — Господи, прости, — я все еще пытался спрятать лицо и шептал себе под нос эти слова, ощущая, как на смену приятному теплу, разливающемуся по телу, приходит жгучий стыд и даже какое-то отвращение к себе. — Ты чего? — взволнованно спросил он, глядя в мои стеклянные от шока глаза. — Пауль? — Я не хотел, я… — начал бормотать я, буквально захлебываясь словами, и Рихард понял, что я нахожусь на грани истерики, причины которой были даже мне не совсем понятны. — Боже, да все в порядке, — убеждал он меня, все качая головой. Голубые глаза смотрели на меня с явным непониманием и даже волнением, а мой растерянный взгляд все метался по его лицу, отчего я тем более не мог четко сформулировать свои мысли. Мне было стыдно, мне было так стыдно, как не было, наверное, никогда в жизни. Господи. — Но ты… Я… Ты мне, ты… — Я тебе подрочил, ну и что? — спокойно спросил он, буквально срывая эти стыдные и какие-то грязные слова с моего заплетающегося языка. — Блять, — выругался я, услышав сказанное им. — Ты этого сказать не мог или что? — все не унимался он, видимо, пытаясь понять причину моего недовольства, хотя, в принципе, я должен был его благодарить. — Я… — снова начал я, но Рихард опередил меня. — И не говори, что тебе не понравилось, — дьявольская полуулыбка снова затронула его губы. — Хорошо, поговорим об этом позже, — наконец сдался он, понимая, что убеждать меня в чем-то сейчас — это дохлый номер. — Винилацетилен, говоришь? Я почти поперхнулся воздухом, когда в дверь неожиданно позвонили и я буквально подорвался на месте, чтобы открыть ее незваному гостю, но только потом вспомнил, что я нахожусь не у себя дома. Рихард поднялся с кровати, пробормотав себе под нос что-то вроде «Кого там еще принесло», а я принялся приводить себя в порядок, не забыв посмотреть в зеркало: взволнованный взгляд, легкий румянец на щеках в сочетании со светлыми волосами, к которым я еще и сам-то не привык, заставили мои глаза в удивлении снова поползти на лоб. Отличный видок. — Пауль, это тебя, — услышал я голос Рихарда из прихожей и, когда наконец достиг цели, молча уставился на свою растерянную и даже заплаканную мать, представшую передо мной на пороге. Клянусь, в этот момент, когда я стоял аккурат между ней и Рихардом, я готов был разорваться на две части, лишь бы не причинять ей столько боли от осознания того, что я тот, кем я являюсь. Я прекрасно понимал, что она и здесь не права, но мне все равно было чертовски жаль ее хотя бы потому, что она моя мать. — Пойдем домой, — тихо сказала она, склонив голову. — От того, что я сейчас с тобой пойду, ничего не изменится, — быстро проговорил я, сам удивляясь своей холодности. — И я не собираюсь слушать то, что ты сказала мне, еще раз. — Я понимаю, и мы не будем говорить об этом, — сразу же согласилась она, и я, бросив беспомощный взгляд на Рихарда, принялся натягивать на себя верхнюю одежду и поднял свою сумку с пола. Я снова посмотрел на мать и, подойдя к своему другу, спросил его о том, что мне делать, и получил в ответ тихое «Иди». Он немного приобнял меня за плечи, и я, в последний раз заглянув ему в глаза, чтобы удостовериться, что он действительно считает мой уход домой правильным поступком, развернулся и поспешил покинуть его квартиру, ставшую мне вторым домом за эти полгода. Всю дорогу до дома мы с матерью шли молча, и я даже не представлял, какие мысли и вопросы крутились в ее голове. В моей голове, как и обычно, их было несколько десятков. Например, откуда она вообще знает, где живет Круспе? Ладно, с этим я разберусь позже. Все же я был слишком шокирован событиями последних нескольких часов, что просто не мог и слова из себя вымолвить, все вспоминая лицо Рихарда перед собой, его учащенное дыхание, когда он касался меня, и от этих слишком ярких и во всех смыслах горячих воспоминаний меня бросало в жар на уличном морозе и я уже не мог думать об этом, но позже все равно возвращался за шкатулкой воспоминаний в своем сознании и открывал ее снова и снова. Даже когда Рихард делал приятно мне, я все равно чувствовал себя невероятно уязвимым перед ним, и его властность не исчезла даже в этой ситуации, а, наоборот, приобрела все большие масштабы, потому что один лишь взгляд голубых глаз все еще вгонял меня в краску после всего, что между нами произошло. Все зашло слишком далеко, нет, дальше некуда. Так должно быть? Я должен возбуждаться от его прикосновений, поцелуев? Должен думать о нем в таком ключе? Должен ли я хотеть его? Я могу потерять из-за этого свою семью, окружение, некоторых друзей. Почему я должен выбирать и жертвовать чем-то, если я чувствую себя таким счастливым рядом с ним? Мне очень жаль, что я не могу иногда забраться к нему в голову и узнать, что там творится и о чем он думает. Испытывает ли он ко мне то же самое? Или для него это просто реалистичная игра, которая разбавляет его учебные будни? Нет, я не могу думать о таком. Может, все произошло правильно, и Шнайдер с Тиллем должны были тогда открыть ту дверь? Как и моя мать должна была? *** Утром я кое-как взял всю волю в кулак и нашел в себе силы встать с кровати, которая казалась мягкой и теплой как никогда. Большее время от сборов в школу я стоял перед зеркалом в ванной и пытался привести себя в божеский вид с помощью ледяной воды. Когда я стал похож на более-менее выспавшегося человека, то уже собрался уходить на кухню, чтобы закрепить результат с помощью чашечки кофе, но мой взгляд зацепился за несколько алых пятен, которые теперь украшали шею на самом видном месте. Я чуть коснулся их и провёл рукой по шее, морщась, чувствуя тупую боль. Отлично. Все же шесть утра для пробуждения было слишком рано, но мне было все равно, поэтому я направился в школу пораньше. Лишь бы не встречаться с матерью или, чего хуже, отцом. Интересно, а она ему рассказала? Все же было очень обидно узнать, что именно Тилль сказал моей матери, где я могу находится и как меня найти. Как только я зашел в школу на следующий день, Линдеманн буквально поймал меня у двери и попросил прощения, признаваясь в том, что это был он. Нет, я вполне понимаю, я, наверное, поступил бы так же, будь я на его месте, но он мог хотя бы позвонить. Теперь же мы обедали вместе и он рассказывал мне о чем-то интересном, судя по его блаженному выражению лица, но всеми мыслями я был слишком далеко. — Наши классы объединили, — с воодушевлением произнес Тилль, ткнув меня в плечо указательным пальцем. — Сядем вместе? — Я с Рихардом, — даже не задумавшись о смысле фразы, бросил я. Мы тихо сидели в столовой, и я пытался допить свой компот из сухофруктов, все хватаясь за обрывки обидных фраз матери в своем туманном еще с утра сознании. — Ах, да, точно, — эта противная пошленькая улыбка затронула его губы, и я устало закатил глаза, поэтому Тилль немного умерил свой пыл, а его и без того всегда серьезное и сосредоточенное лицо теперь приобрело еще больше серьезности. — Ты чего убитый такой? — Не спал всю ночь, — честно признался я. Я ведь так и не объяснил ему, что именно произошло, но он и не спрашивал, видимо, прекрасно понимая, что если я захочу чем-то поделиться с ним, то сделаю это без просьб и лишних разговоров. — Что-то случилось? — осторожно все же поинтересовался он, но я лишь помотал головой в ответ. Как же мне хотелось ответить «Рихард случился», но я вовремя понял, что тогда имени этого человека будет слишком много в нашей непринужденной дружеской беседе. А что я ему скажу? «Знаешь, история повторилась, и мать чуть не выставила меня из дома»? Нет, это еще куда ни шло, а что насчет «Рихард вчера подрочил мне, и мне понравилось, а теперь я понимаю, что мне пиздец как страшно осознавать то, что происходит»? Нет, один ответ ахуительнее другого, остается только скомбинировать их вместе и взорвать мозг своему лучшему другу таким количеством странной и будоражащей сознание информацией. — Я потом тебе расскажу, — ответил наконец я, и закинув сумку на плечо, встал со стула, придвигая его ближе к столу, и привлекая Тилля быстрее доедать свой салат, чтобы идти на урок вместе со мной. — Как скажешь, — понимающе кивнул он, и мы отправились на химию. Весь день я боялся смотреть в глаза Рихарду, боялся даже говорить с ним или, не дай бог, задеть его руку кончиками пальцев своей руки, если буду брать у него карандаш или линейку, чтобы сделать вид, что я действительно черчу эти тупые графики и нахожу экстремумы функции. Воспоминания о вчерашнем никак не выходили у меня из головы. Все же конспиратор из меня был так себе, потому что мои щеки не меняли своего яркого цвета и мои глаза то и дело обращались к нему, каждый раз встречаясь с его ехидным взглядом и заставляя меня снова потерпеть неудачу в своей конспирации и задумчиво склониться над тетрадью по алгебре или геометрии в который раз за день. На последнем уроке напряжение между нами, которое я, быть может, сам себе и надумал, практически исчезло из-за обилия людей в помещении: все же сорок с лишним человек это тебе не двадцать, и я чувствовал себя более защищенным и даже общительным, потому что фрау Майер разрешила нам просто посидеть тихо и поговорить на свободные темы, а не заниматься химией. Тилль с Катриной сели прямо перед нами, и все сорок пять минут я был вынужден смотреть, как они мило воркуют о чем-то, как забавно содрогаются плечи девушки, когда Тилль невзначай касается ее, и с каким интересом она слушает его истории про деревню, где живет его бабушка. Интересно, а как со стороны выгляжу я, когда слушаю Рихарда? — Итак, объявление по поводу предстоящего праздника, — фрау Майер постучала кончиком ручки по деревянному столу, и гул в классе немного утих, и практически все глаза в удивлении уставились на учительницу. Кроме Рихарда, который, блять, спал. — У нас есть праздники? — спросил я. Нет, Новый год и Рождество позади, что еще-то? — Ох, Пауль, вы совсем забыли про День Святого Валентина, — женщина, сидящая напротив меня, сняла очки и потерла переносицу. Действительно, совсем забыл про этот сопливый и никому не нужный праздник, который даже и праздником назвать-то сложно. Девчонки начали перешептываться и хихикать, в то время как я с абсолютно отчужденным и непонимающим ничего ебалом смотрел на Тилля, который рисовал указательным пальцем в воздухе сердечко. Катрина мило улыбалась и что-то шептала ему на ухо, и я, поняв, что от такой сладости я сейчас поперхнусь, повернул голову немного вправо. Мой взгляд метнулся на таких же отчужденных, как и я, Флаке и Оливера, и краем уха я услышал, как первый возмущается о том, что в его жизни слишком много праздников и ему некогда учиться. Понимаю, дружище. Лично я не собираюсь участвовать в очередной самодеятельности. Как будто мне больше заняться нечем. — …У нас будет праздничный концерт, а также почта любви, — все не унималась женщина. — Почему мне смешно, господи… — совсем тихо прошептал я и закрыл лицо руками, оперевшись локтями о парту. Нет, серьезно, это звучало так странно и тупо, что я готов был заржать прямо на уроке, нагло наплевав на все порядки и правила поведения, но горящие огнем любви глаза девушек, сидящих со мной в одном помещении, не дали мне этого сделать. Почта любви, блять. Если бы действительно была такая почта, то, наверное, было бы неплохо. Я даже знаю, кому бы понадобились ее услуги. Имя человека, о котором я подумал, сразу же разразилось громом в моей голове, и я мгновенно повернулся в сторону Рихарда: тот вальяжно раскинулся на стуле и прикрыл глаза, пытаясь заснуть, но я пнул этого олуха в бок, заставляя уничтожающий все и вся взгляд прожечь меня насквозь. И тебя с наступающим, Рихард. Вот кому точно не помешало бы немного любви. Хотя бы к ближнему. Я с каким-то сожалением отвернулся и принялся дальше слушать то, о чем с таким воодушевлением говорила учительница. Он ведь действительно никого не любит. — А дискотека будет? — кокетливо поинтересовалась Рита. — Конечно, — согласилась учительница. — И самостоятельная по карбоновым кислотам тоже. — Ох, любовь, — снова мечтательно протянула фрау Майер, присев на краешек своего стола, пока класс гудел из-за недовольства по поводу самостоятельной. — А первая любовь это всегда так трогательно и прекрасно. Эх, сбросить бы мне лет двадцать, я бы потанцевала с вами… — Все же, наверное, побольше, — произнес Рихард, разлепив глаза и довольно потянувшись на стуле. Еще громче бы сказал. Я повернул голову в сторону Риты, и та прошептала мне на ухо что-то вроде того, что с удовольствием повторила бы вечером новогодней дискотеки, и я с абсолютно непонимающим ебалом попытался сделать вид, что не расслышал или занят разговором с Рихардом. Блять, ну и что мне делать? Сказать ей, что я в ней не очень-то и заинтересован, а предмет моего интереса находится слева от меня или что? Для того чтобы хоть как-то занять себя чем-нибудь, я показательно ткнул в бок ничего не ожидающего от меня Рихарда. — Ты как после вчерашнего? — наконец опомнился он. — Хороший вопрос. На шестом-то уроке, — изрек я, недовольно косясь на него. Шесть часов он в упор не замечал меня, а тут вдруг решил наконец со мной заговорить. Я отказываюсь понимать его перемены в настроении, но мне уже предельно ясно, что дело во мне, но я не могу это контролировать. Иногда он так вежлив и добр со мной, что я даже начинаю верить в то, что он чувствует ко мне то же самое, что и я к нему, а порой он и его поведение создают такое впечатление, будто мы друг другу чужие люди и он вовсе презирает меня. Сейчас я даже не мог определить, в каком он расположении духа, но, скорее всего, он занимает нейтральную позицию. Конечно, по его немного даже встревоженному виду я мог понять, что он говорит о конфликте в моей семье, однако я почему-то вспомнил совершенно другой момент из нашей с ним совместной биографии, и меня сразу же бросило в жар, и я просто молился про себя, чтобы он этого не заметил. — Почти хорошо, если не считать того, что мама со мной не разговаривает. — Я уверен, ей просто нужно время, — сказал он, чуть наклонив голову ко мне. — Нам всем иногда нужно немного времени. — Наверное, — задумчиво пробормотал в ответ я, даже не понимая, что конкретно он имеет в виду. Его вообще понять трудно, особенно если он весь день ходит загруженный, а потом под конец уроков выдает какую-нибудь ебанутую фразу, полную философии и тлена и похожую больше на тему для сочинения по литературе. Пожалуй, я должен был записывать их все, может, тогда я бы понял, что творится у него в голове временами. В принципе, я вообще сомневаюсь, что кто-либо может залезть к нему в голову, даже если он этого захочет. Тилль, например, знает его десять лет и тоже не совсем понимает его поступки и действия, что уже говорить обо мне, если я фактически знаю его несколько месяцев. И то очень трудно сказать, что я его именно знаю. Вообще я очень хотел рассказать Тиллю о том, что произошло между мной и матерью, об этой записке и о многом другом, но я боялся, что слышать о наших отношениях ему будет неприятно. Не знаю, что заставляло чувствовать меня это, тем более что Тилль никогда не давал мне повода и всегда и во всем поддерживал меня, но сейчас я почему-то действительно переживал из-за того, что своими откровениями могу его оттолкнуть. Или, быть может, ему тоже нужно время? — Ты выглядишь ужасно, — протянул Рихард, поправляя мой шарф, когда мы шли по улице в направлении к моему дому. — Ну спасибо. — Нет, ты всегда выглядишь прекрасно, просто, — сказал он и почему-то замолчал, — просто сон — это неотъемлемая часть нашей жизни, и нужно уделять ему минимум восемь часов в сутки. Чем ты по ночам занимаешься в последнее время? — А ты? — Хочешь проверить? — спросил он с усмешкой. — Нет, просто… — я запнулся. — Сам же ведь не спишь эти восемь часов. — Да, — изрек он, прикуривая сигарету и мгновенно выпуская дым изо рта. — Есть занятия поинтереснее, чем сон. Конечно есть. Например, изнурительное самокопание и бесконечный анализ происходящих событий. Я просто обожаю заниматься всем этим вместо сна. — Но все же я советую тебе не пренебрегать этим. — Не буду, — ответил я, и Рихард, сделав вперед пару шагов, чуть наклонился ко мне. — А с твоей мамой все решится, я уверен, — он как-то мягко улыбнулся, чуть склонив голову на бок. Чертов Рихард. Я, наконец посмотрев ему в глаза, подался чуть вперед и припал к его губам. И мне уже было глубоко плевать, что кто-то может нас видеть или слышать, что мы снова целуемся под окнами моего дома, где еще вчера мать чуть не стерла меня и его в порошок, мне действительно было все равно. Я делал то, что я хочу и, не сомневаюсь, хочет и Рихард. И почему я должен волноваться о том, что совершаю какое-то преступление? Рихард шумно вдохнул воздух через нос, и я, положив ему руку на шею, притянул друга еще ближе, отчего тот чуть пошатнулся и уже собирался отстраниться, видимо, удивившись вольности моих рук сегодня, но я все никак не ослаблял свою хватку, заставляя Рихарда сомневаться и колебаться. Теперь-то я отлично понимал, что он чувствует, когда смущает меня, и какое это удовольствие для него, потому что на это мгновение мы будто поменялись местами и на этот раз я застал Круспе врасплох и заставил его почувствовать тот самый вкус неожиданности, который до этого момента почему-то приходилось чувствовать только мне. Я просто ухмылялся в его приоткрытые губы, подавался вперед всем телом, задевая его бедра своими. Тот изогнулся всем телом и попытался сделать шаг назад, но в ту же секунду моя рука ловко скользнула выше его шеи, зарываясь пальцами в волосы. Рихард сдавленно охнул в мои приоткрытые и медленно расплывающиеся в улыбке губы, видимо, не ожидав от меня такой дерзости, и я еле слышно рассмеялся, осознавая, что только что пробил еще одну дыру в стене невозмутимости и спокойствия. Наконец отстранившись, взглянул на довольное, но чертовски растерянное лицо Рихарда. Ага, вот так-то. — Мы стоим под твоими окнами, идиот, — тяжело дыша, изрек он, отводя взгляд в сторону, но я все не прекращал улыбаться, торжествуя и злорадствуя про себя. — Может, и идиот, — ответил я, разводя руками. — Тогда мы отличная пара. До завтра. Как только я повернулся спиной к Рихарду, чувства победы и вседозволенности захлестнули меня с головой и я мысленно поаплодировал себе. И все же целоваться у моего дома уже становится какой-то приятной традицией. Я помахал ему рукой и пошел к двери подъезда, попутно поднимая голову на свои окна, где в тот же момент подозрительно резко дернулись шторы, и я, нахмурившись и даже насторожившись, поспешил пойти домой, где меня встретили Эмили и мама, которая вообще ничего мне не сказала. Эмили лишь поздоровалась и прошмыгнула в свою комнату. Интересно, что она думает о таком поведении матери? И знает ли об этом отец? Кинув сумку в один конец комнаты, а рубашку в другой, я упал на кровать, в блаженстве закрыв глаза и желая немного поспать после трудного и напряженного дня, но неожиданно понял, что я плюхнулся на какую-то книгу или тетрадь и теперь это что-то больно врезалось в кожу, заставляя меня елозить на месте и морщиться от боли. Быстро протянув руку, я извлек из-под простыни тетрадь Эмили по химии. Забыла, наверное. Я уже было хотел положить ее на прикроватную тумбочку, чтобы не забыть потом отдать ее сестре, но мой сонный взгляд зацепился за аккуратный почерк, которым были выведены ее имя и фамилия на тетради. Я бросил тетрадь на кровать и, мгновенно вскочив со своего места сна, начал рыться в одной из полок тумбочки, надеясь на то, что я не выкинул ту злосчастную записку. В оцепенении посмотрев на надпись, мучающую меня уже не первые сутки, и на тетрадь своей сестры, я молча опустился на пол, скрестив ноги. Нет, этого не может быть, но и совпадений таких не бывает. Эти почерки идентичны и даже эта гребаная завитушка у буквы «И». Записку, которую я нашел в своей сумке, написал не кто иной, как моя сестра. Вот только теперь мне оставалось понять, что именно она знает и насколько глубоки ее знания, но сам факт того, что ей известно об этом, привел меня в дикий шок и лишил возможности двигаться на несколько минут. Мне уже было даже все равно, что именно ей известно, в моей голове была только одна мысль: Она знает.