You're All I Want

Просидев в комнате абсолютно один в полнейшей темноте и тишине, я так и не додумался до того, где мы могли так спалиться. С телефонными звонками? Да мы даже и не говорили-то ничего такого. В школе? Мы обычно стоим на расстоянии метра или вообще нескольких друг от друга. А учитывая то, как сильно удивилась мать, когда увидела нас вместе, то это точно не она посвятила Эмили в эти дела, так как записка попала ко мне в сумку значительно раньше. Очень интересно. И давно она знает? Зачем тогда подкатывает к Рихарду, если знает о нас? И что пытается этим сказать? Ну пиздец у меня семейка. Как назло, именно в этот день Эмили должна была задержаться до позднего вечера на дополнительных занятиях в школе, поэтому я просто сидел дома в ожидании ее возвращения и буквально грыз себе ногти. Мать сегодня работала в ночную смену, что касалось и отца, оттого угнетающее мое состояние одиночество и абсолютная тишина в комнате невероятно давили на меня, хотя я понимал, что и телевизор не могу включить, потому что тогда вообще не смогу ни на чем сосредоточиться и строить очередные догадки о поступке моей сестры и наших с Рихардом косяков. Когда дверь в прихожей тихо закрылась и я услышал тихое шарканье по полу, я сразу же запихнул записку и тетрадь себе под подушку, схватил лежащую рядом гитару и попытался сосредоточиться на игре и сделать умное лицо, являющееся хоть каким-то доказательством того, что я действительно разбираю какую-то музыкальную композицию. — Привет, — дверь комнаты приоткрылась, и я увидел свою сестру с легким румянцем на щеках от мороза и, как всегда, широкой улыбкой на лице. — Давно пришел? — Нет, — я неуверенно помотал головой, только потом поняв, что так волнуюсь, что забил на все правила приличия и даже не поздоровался. — Эмили, мне нужно с тобой поговорить… — Ты кушать будешь? Может, чаю? — спросила она, все еще не двигаясь с места. — Я ничего не хочу, спасибо, — ответил я. — Хочу только поговорить. — Ты какой-то совсем уставший и встревоженный, — она покачала головой. — Я сейчас сделаю нам чай с травками и вернусь, ладно? — Хорошо, — сдался я, прекрасно понимая, что своим неподдельным волнением я выдаю себя с головой и что, кажется, даже голос начал предательски дрожать, поэтому мне была просто необходима какая-то отсрочка нашего разговора. Эмили послушно кивнула и, на ходу расстегивая куртку, пошла прочь из моей комнаты, оставляя после себя только запах сырости и мороза, который приносил в дом любой входящий с улицы человек зимой. Теперь мне стало еще больше не по себе. Может, я ошибся? Вокруг меня очень много людей с похожим почерком, да половина Германии, я уверен. И почему я подумал именно на свою сестру?.. Нет, я чувствую, что что-то здесь не чисто, не бывает таких совпадений и случайностей. Когда — буквально через несколько минут — сестра вернулась в комнату с большим подносом, на котором стояли две чашки чая и тарелка печенья, я немного успокоился. Она вела себя абсолютно нормально и даже ничего не подозревала. Я хорошо помню, чем обычно кончались разговоры, если я долго тянул и не хотел что-то говорить, позволяя своему собеседнику продумать весь разговор наперед и непринужденно отвечать на мои вопросы, поэтому из-за своего горького жизненного опыта, который не был таким уж и большим, я все равно решил рубить с плеча и действовать как никогда быстро: — Зачем ты написала эту записку? — спросил я сестру, которая уже поднесла чашку к лицу и немного подула на чай. — Что? — сразу же удивилась она, отставив ее на место. Нет, она слишком невозмутима и даже спокойна. Совсем не удивилась. Может, я действительно ошибся? Хотя, раз уж я начал, стоит идти до конца. — Я знаю, что это ты. И не отпирайся. Я не злюсь, просто скажи мне: зачем? — Ну хорошо… — она поставила чашку на тумбочку и внимательно посмотрела на меня. — Это я. Он давно нравился мне, а после того ужина я вообще думала, что смогу быть с ним, знаешь. Но потом я подслушала твой телефонный разговор с Тиллем, а несколько дней спустя увидела вас обнимающимися у нашего дома. Друзья друг друга так не обнимают, Пауль. Вот я и предположила. — Предположила она, блять, — выругался я. Я уже навыдумывал себе, что она видела нас все остальные разы, что мы делали всякие разные вещи у моего дома. — И, Пауль, я понимаю. Но извини за мать. Я была так зла, что не догадывалась об этом, что позвонила ей на работу и сказала приехать раньше. — Откуда ты знала, что мы обязательно будем заниматься чем-то таким… — я остановился, внимательно наблюдая за ее реакцией, — что приведет ее в шок? — Я и не надеялась, просто обстоятельства сошлись крайне удачно, и мне повезло, а вам нет. Я уже видела вас у тебя в комнате и чисто теоретически предположила, что мне повезет. — Ну и дел ты натворила, — только и сказал я, отодвигая гитару в сторону и откидываясь на подушки позади себя. — Пауль, я теперь все понимаю, — тихо сказала она, виновато склонив голову и не поднимая на меня глаз. — Прости, правда. Я не знаю, чем я сейчас могу помочь. — Да ничем, — абсолютно спокойно сказал я. — Отец знает? — Нет, — сразу же закачала головой она. — Я не хотела, чтобы все так вышло. — Я верю, — честно ответил я. — Это к лучшему, Эм. Спасибо за честность и за чай. — А тебе за понимание. *** Рано утром я уже ждал Тилля, который обычно выходит из дома ровно в восемь и предпочитает мирно прогуляться по парку по дороге в школу, подышать свежим воздухом и посмотреть на чудесных, по его мнению, белок, которые мне всегда казались крайне агрессивными существами. Когда Линдеманн наконец покинул стены своей уютной квартиры и соизволил вытащить свое бренное тело на мороз, я сразу же подбежал к нему и, кажется, даже напугал своего друга. Нет, Тилль правда испугался, учитывая, что обычно мы идем в школу по одиночке и я никогда не поджидаю его у подъезда с навязчивыми мыслями. Но именно сегодня я не мог дождаться встречи с ним, чтобы все рассказать и услышать его мнение. Я даже не знаю, на что я рассчитывал и чего хотел добиться, когда рассказывал ему об этом. Мне просто хотелось, чтобы про эту ситуацию хоть кто-нибудь знал, и это точно не должен был быть Рихард. Пока что. Именно поэтому я подробно все изложил Тиллю, опустив подробности вечера и произошедшего между нами с Круспе, потому что этого ему знать было совсем необязательно. По дороге в школу я поведал своему другу о записке и ее создателе, своих переживаниях, а также и о том, в какой ситуации я оказался, когда моя мать вернулась с работы на пару часов раньше. На мое удивление, Тилль не смеялся, не подшучивал надо мной, а, наоборот, как-то нахмурился и даже побледнел, практически ничего мне не ответив. Я почему-то подумал, что ему было неприятно слышать именно о нас, но тогда я еще не знал, почему именно он так отреагировал и почему так сильно разволновался обо мне. — Вот оно как, — выдал Тилль в ответ на мою душераздирающую историю, когда мы уже зашли в школу и ожидали начала уроков в одной из рекреаций, наполненных холодными и голодными учениками. — Ты попал. — Я знаю, — ответил я и замолчал, продолжив спустя несколько секунд, во время которых Тилль молча смотрел на играющих в чехарду первоклассников перед ним. — Но я не хочу, чтобы все оставалось так, как сейчас, понимаешь? — Да. Но знай, ты всегда можешь прийти ко мне, если что, — сказал он. — Переночевать там и все такое… — Спасибо, — я слегка улыбнулся в ответ на отзывчивость друга и готовность помочь мне в любой ситуации. — Привет, — поздоровался с нами неожиданно подошедший Рихард. — А вот и корень всех проблем, — саркастично подметил Тилль, стараясь говорить как можно тише, но, кажется, тот самый корень его услышал и теперь здорово поменялся в лице. — Тилль… — тихо начал я, положив руку ему на плечо, но тот почему-то разозлился и уже не замечал моего присутствия, просто сверля взглядом впереди стоящего Рихарда. — Нет, Рихард, правда, вот ты только одни неприятности людям приносишь, — раздраженно продолжал он. — Когда я нагрешил на этот раз? — спокойно спросил его Рихард, сложив руки на груди. Если бы не возможность видеть Рихарда полуобнаженным, я бы, наверное, сказал, что эта жилетка в сочетании с его любимой рубашкой — его лучший прикид. — Когда родился, — ответил Тилль. — Тилль, успокойся, ради бога, — снова начал я, уже и не надеясь на то, что он прислушается к моей просьбе и не будет устраивать скандал на ровном месте. — Круспе, мать твою, ты же мне обещал, черт тебя побери… — уже тише продолжил он, буквально прошипев эти слова, и Рихард сразу же повернул голову в сторону. — Чего… — в недоумении пробубнил я. Обещал? — Ничего, денег он мне должен, — отговорился от меня Тилль, и продолжил: - Я, кстати, стихи принес, — он сразу же полез в сумку и достал оттуда скрепленные листы. — Только из-за большого уважения к Шнайдеру и тридцатилетнему виски. «Я умею убеждать людей», — пронеслась у меня в голове одна из его фразочек. О да, вот это дар убеждения. — А нас ты, значит, не уважаешь? — спросил его я. — Пауль, лучше помолчи, а то он передумает, — Круспе перебил меня и протянул руку Тиллю, для того чтобы забрать у него плоды его творчества. — Когда репетировать начнем? — с воодушевлением спросил я, но Тилль ответил за нас обоих: — Когда у Рихарда появятся мозги. На уроке обществознания меня попросили ответить про политические партии и мне пришлось, как обычно, импровизировать, прислушиваясь к истошному шепоту Шнайдера сзади и тихому убаюкивающему голосу Рихарда, который действительно пытался мне помочь, но из-за моих проблем со слухом и, судя по всему, зрением я смог наговорить только на тройку. Ну да ладно, и этим я был доволен. Тем временем до конца урока оставалось не так много, мы с Рихардом играли в крестики-нолики и беззаботно проводили время, пока Шнайдер не сказал нам об одной игре, в которую он обычно играет про себя, чтобы было не так скучно. Фишка заключалась в том, что нужно было менять слоги в словах, чтобы было смешнее. Я не знаю, как и почему я снова попал в такую ситуацию, но я решил поменять у себя в голове слоги в словосочетании «политические партии», и в следующий момент меня накрыла неистовая волна смеха, и я, как и некоторое время назад, когда смеялся над барсучьим сыном на биологии, упал лицом прямо на парту, заходясь в новом приступе. Ребята вокруг тоже начали угорать, видимо, от моего тупого ржача, который мог насмешить любого, кто его услышит. — Потилические раптии, сука, — хрипел я, барабаня руками по парте. — Раптии… — О, Пауль, тебе понравилась игра, — услышал я одобряющий голос Шнайдера сзади, который на таком маленьком расстоянии смог уловить сказанную мною в диком приступе смеха фразу. К моему же несчастью, уроки обществознания у нас вела все та же фрау Альте, и когда я поднял с парты свое красное от смеха лицо и утер слезы с глаз, то встретился с ее прожигающим меня насквозь взглядом и сразу же успокоился. Так как фрау Альте ведет у нас оба эти предмета, то два раза такого поведения на ее уроках она терпеть не будет. Я действительно попал. — Я позвоню вашим родителям, Ландерс. *** Все же этот день принес мне гораздо больше положительных эмоций, чем пара предыдущих. Только вот я не мог понять, кто и что кому обещал и как это все касается меня. Опять долбаные загадки. И почему Тилль там разволновался и даже накричал на Круспе? Осознание того, что я опять чего-то не знаю или не понимаю, снова заставляло меня прокручивать у себя в голове все моменты нашего общения и снова не замечать в них ничего подозрительного или необычного. Но было ясно одно: что-то они там мутят, и это что-то точно связано со мной. — Давай без поцелуев сегодня? — спросил Рихарда я, сразу же вставая напротив него и поправляя его растрепавшийся в разные стороны шарф. Обычно это делал он, но сегодня я решил, судя по всему, нарушить все наши каноны. Тот сначала недовольно попятился назад, но уже через мгновение послушно стоял на месте, не двигаясь и позволяя мне завязать этот чертов шарф потуже и не дать Рихарду заболеть в такую холодную погоду. — А что, если я не согласен? — в ответ спросил меня он, осторожно опустив свои ладони на мои замерзшие от мороза руки и опуская их вниз. — А что, если моя мать сейчас, скорее всего, смотрит в окно и ждет моего возвращения? — продолжал я гнуть свою линию, прекрасно понимая, что он, вероятнее всего, победит со своими аргументами, как это обычно и бывает. Он еле заметно улыбнулся; его холодная ладонь аккуратно легла на мою щеку, и он провел кончиками пальцев вдоль скулы. — Она уже и так все видела, — равнодушно бросил он, возвращая свою руку назад. — Ну или почти все. — Я пошел, — сказал я, расцепив наконец наши руки. — Ну и иди, — с какой-то обидой в голосе произнес он. — Я позвоню, — пробормотал я, пытаясь скрыть глупую улыбку. — Вообще-то я, — подметил Рихард, и я все-таки улыбнулся. Идиот. Нет, надо было все-таки принять его предложение, но, когда я обернулся, чтобы добровольно сдаться, Рихард уже исчез в неизвестном мне направлении. Нарушили нашу традицию. Нашу традицию. Да, сейчас он определенно ведет себя со мной иначе. Он говорит со мной, и я уверен, что практически откровенно. Или это я влюблен как идиот? Впрочем, я уже давно не задаюсь этим вопросом, потому что все равно знаю ответ, который, кажется, навсегда останется для меня неизменным. С тупым выражением лица и чертовыми бабочками в животе, о которых постоянно пишут в слезливых женских любовных романах, я возвращался домой в приподнятом настроении. — Пауль, нам нужно поговорить, — поставила меня перед этим фактом мать, как только я прикрыл входную дверь и спокойно вздохнул, оказавшись в приятном и теплом помещении впервые за долгое время нашей прогулки с Рихардом. — Мам, послушай… — начал я свою речь, хотя даже и не знал, что хочу сказать. Просто меня немного обрадовал тот факт, что она хотя бы заговорила со мной. Даже несмотря на то что я был абсолютно уверен в своей правоте и оставался верным своим чувствам и желаниям, я все равно ощущал вину перед матерью хотя бы за то, что так или иначе заставляю ее страдать. Я не мог унять в себе это чувство, как и не мог позволить ему добровольно исчезнуть, потому что тогда мне пришлось бы сказать ей о том, что я отрекаюсь от своих слов, а я этого делать не собирался по крайней мере потому, что это было бы неправдой. — Ты под домашним арестом с сегодняшнего дня и до конца недели, — перебила она меня, наконец подняв на меня опухшие от бесполезных слез глаза. Нет, что? — Что? — повторил я уже вслух свои мысли и тупо вылупился на нее, не понимая, что вообще к чему и как это. — Подумаешь над своим поведением, — пояснила она этим непривычным и не подходящим ей железным тоном, которым она, видимо, пыталась навести на меня страх и сомнения в моих же действиях. — И телефон мне отдай. — Я… — сказал я, зависнув на пару секунд, чтобы сформулировать то, что хочу сказать ей в более мягкой и цензурной форме. — Я не буду тебе ничего отдавать, какой арест? — Я взяла отпуск за свой счет и буду сидеть с тобой дома, — спокойно пояснила она, сцепив руки в замок. — Мам… — я уже начинал сердиться, потому что она будто не слышала меня и продолжала говорить о каком-то глупом домашнем аресте. И речи об этом быть не может, что за идиотизм?! — Не вынуждай меня идти на крайние меры, — сказала она снова, и я клянусь, что в этот момент я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось и мысль о поддержке вместе с теплом, которую мне всегда дарили ее слова, теперь лишь заставляла злиться и пятиться назад к двери. — Можно поинтересоваться на какие? — саркастично подметил я, даже не собираясь показывать своего внутреннего страха. Нет, я не боюсь. Я уйду из дома, сбегу. — Твоему отцу предложили работу в Гамбурге, — начала она весьма спокойно, но остановилась через пару секунд, посмотрела куда-то в сторону и загадочно улыбнулась. — Пока что он не принял это предложение, но я могу это устроить, и мы уедем отсюда. — Я не верю, что ты говоришь мне это, — я отрицательно мотал головой, и слова, произнесенные ею, прокручивались в моей голове снова и снова. — Поэтому отдавай телефон и иди в свою комнату. *** Мое бунтарское и всегда готовое к революции и переменам «Я» кричало мне о том, что мне нужно бежать отсюда, вырываться и бороться до тех пор, пока они не примут мою точку зрения, но другая часть меня убеждала меня в том, что мне нужно переждать какую-то чертову неделю, чтобы все стало как прежде и я смог хотя бы наслаждаться обществом Рихарда и ходить в школу, потому что, если бы я сейчас начал злить мать своими возмущениями, она действительно могла бы заставить отца принять это предложение и тогда меня увезли бы в другой конец страны. Да, я бы мог остаться, я бы мог… Но кто я без денег и с незаконченным средним образованием? В крайнем случае мне придется терпеть еще полгода, а потом у меня будет шанс поступить в университет и быть с тем, с кем я хочу, и жить там, где нам вздумается. Я просто лежал на кровати в тот день, смотрел в потолок и думал о том, что мне делать, куда бежать, оставаться ли на месте, позволяя унижать себя. Больше всего в этой ситуации меня удивляло то, что моя мать действительно думала, что я изменю свою мнение, передумаю, стану «нормальным» и буду водить домой хорошеньких девочек. Все равно мне нужно будет закончить школу, и она не сможет долго сдерживать меня здесь. А ведь фрау Альте сдержала свое обещание и действительно позвонила матери, нажаловалась на меня и мое поведение. Видите ли, я уже неоднократно мешал ей вести урок, и я не знаю, каким хуем, но мать приплела сюда и Рихарда, списав все на его плохое влияние на меня. На седьмой день моего принудительного заточения дома я уже практически сошел с ума от одиночества и тоски не только по Рихарду, но и своим друзьям, по болтовне и спорам которых я уже тоже порядком соскучился и сейчас готов был многое отдать, только бы услышать их тупые шутки снова. Но, несмотря на то что я так страдал, мое заточение даже пошло мне на пользу в каком-то смысле: я много играл на гитаре, выучил химию и разобрался с физикой, помощи в освоении которой мне было даже стыдно просить Рихарда, потому что он и так постоянно помогает мне, а я даже не умнею. Нет, правда, иногда, когда я прошу объяснить его мне что-то и он объясняет, я просто залипаю на его голос и жесты, не могу сконцентрироваться ни на каких графиках и формулах и в результате он повторяет мне одно и то же по сто раз, а я все хлопаю глазами и наслаждаюсь его бархатным голосом и неподдельной увлеченностью предметом. Когда на часах было двенадцать и я уже порядком утомился делать домашнее задание и перепроверил его несколько раз, я собрал школьную сумку и плюхнулся на кровать, притянув к себе Тиму, чтобы было теплее и уютнее. Зарывшись рукой в пушистую и мягкую шерсть своего питомца и чувствуя, как она одобрительно мурлычет, я прикрыл глаза, пытаясь расслабиться, но, видимо, мне было не суждено сделать так в этот вечер. Через несколько секунд, после того как я окончательно устроился на своей теплой кровати в надежде немного поспать, за окном что-то с силой хрустнуло, упало и я в шоке распахнул глаза, увидев, как с крыши падает снег. Нет, это не было бы удивительно в обычной ситуации, просто он падал какими-то комками вместе с сосульками, которые и создавали такой зловещий шум посреди ночи. Тима недоверчиво зарычала на темное окно и спрыгнула с кровати, спрятавшись под шкаф. Ну и трусиха. Я же, протерев глаза и убедившись, что это никакие не галлюцинации и не сон, а вполне себе суровая и немного пугающая реальность, зачем-то вооружился ножницами, лежащими на письменном столе, и, погасив лампу на нем же, осторожно направился к окну, притаившись на пару секунд за шторой. Шорох и странный шум прекратились, но вот только теперь я слышал какие-то звуки, больше похожие на некое карабканье или соприкосновение одежды с бетонной стеной. Может, это какие-нибудь воры или что-то вроде того? Блять. — Пауль… — услышал я тихое хрипение и в нахлынувшем на меня внезапно страхе дернулся назад, сжимая ножницы в руках еще крепче. Сердце пропустило удар. Мое имя, этот человек за темным окном знает мое имя. Бежать за подмогой в спальню родителей или выяснить все самому? Я все-таки решил хотя бы одним глазком посмотреть, что же происходит там, на улице, и когда как можно тише и спокойнее подошел к окну, то даже не знал, плакать мне или смеяться. Это был Рихард. Я достаточно быстро отошел от шока, открыл окно и понял, что он пытался забраться ко мне в комнату. — Ты такой идиот, — прошептал я, увидев его. Стало понятно, почему он изначально не смог осуществить свой коварный замысел. Окна моей комнаты находились в пролете пожарной лестницы, поэтому для того, чтобы хотя бы дотянуться до стекла, нужно было, чтобы кто-нибудь поддержал его снизу или же я подал ему руку, но Рих был совершенно один, поэтому у него ничего и не получилось. — Давай мне руку, — я оглянулся на свою открытую дверь в комнату и, не услышав шагов и не заметив движения, протянул Рихарду свою ладонь, все еще судорожно оборачиваясь назад. — Быстрее. Он сразу же ухватился, немного подпрыгнул, и я потянул его на себя со всей силы, чтобы он смог забраться на подоконник. — Давай же, — хрипел я, в то время как бренное, холодное и снежное тело Рихарда было уже наполовину в моей теплой комнате и только его ноги оставались свисать на улице. — Надеюсь, этого никто не увидит… — Наде… — в следующую секунду я, видимо, потянул слишком сильно, и Рихард, не удержавшись на подоконнике и поддавшись силе притяжения, свалился прямо на меня, придавив меня к полу всем телом. Он тяжело дышал прямо мне в лицо, и я чувствовал аромат этой его любимой мятной жвачки, запах снега и сырости вперемешку с пылью. Ну привет. Круспе еще несколько секунд смотрел на меня, но затем опомнился и встал на ноги, помогая встать и мне. — Рихео и Паулетта, блять, — сквозь смех выдавил из себя я, сгибаясь пополам, когда вспоминал одно из произведений Шекспира из школьной программы и ассоциировал вторжение Рихарда в мою квартиру с одним из моментов в этой трагедии, когда Ромео сидел у балкона своей возлюбленной. Господи, почему я опять думаю о всякой хуйне. — Только у Ромео, насколько я помню, там без травм обошлось, а я наебнулся, пока залезал на лестницу, — подметил Рихард, лениво стягивая с себя холодное пальто. Я качал головой в удивлении и всей нереальности ситуации. Мы не виделись неделю, целую неделю! А теперь Рихард забрался ко мне в окно. И не просто забрался, а еще и покалечить сам себя успел. — Извини, но это пиздец смешно, — сказал я в ответ на его жалобы и увидел, как он потирает, судя по всему, ушибленное плечо. Я сразу же изменился в лице и правда разволновался о его самочувствии. Все-таки не каждый день к людям в окно залезаешь. — Больно? — Нет, все в порядке, — он посмотрел на меня и, немного погодя, присел на краешек кровати. — Пришел тебя, блять, проведать. — А это что? — я кивнул на какой-то подозрительный пакет в его руках. — Как насчет конфет и вина? — поинтересовался он, загадочно улыбнувшись и чуть приподняв пакет в руках. — Романтика, епта, — изрек я и, захлопнув дверь в комнату, аккуратно присел рядом. Я даже не мог определить для себя, насколько сильно я рад его видеть и как скучал, и теперь пытался как-то скрыть свою необъятную радость по этому поводу. Нет, определенно, это лучший День Святого Валентина, который только мог у меня быть. — А ты думал, — прошептал он, доставая из пакета те самые конфеты с предсказаниями, которые мы пробовали, когда еще были просто друзьями, и бутылку дорогого красного полусладкого вина. — С наступающим. — Откуда это? — поинтересовался я, наблюдая за тем, как Рихард проделывает с этой самой бутылкой сложные манипуляции. — Родители вернулись и привезли, — ответил он. — Чего в школе интересного? — все не унимался я. — Без тебя вообще ничего интересного нет, — только изрек он, чуть нахмурившись. — Я скучал, — сказал я, смущенно отводя взгляд в сторону, несмотря на то что в комнате и так было темно и я с трудом мог разглядеть его лицо. — Как ты узнал, что со мной? — Я приходил к вам три дня назад, — он протянул бутылку мне, предоставляя мне право сделать первый глоток. — Твоя мать отправила меня к черту и сказала, что ты никого не хочешь видеть. Ну я и догадался, что что-то тут не чисто. — Рихард, я не знаю что делать, — растерянно пробормотал я, отдавая ему вино обратно. — Я правда не знаю. — Ты жалеешь? — сразу же спросил он. — Нет! — возмутился я. — Честно, нет. И я приду завтра. — Я очень рад. — Но мне иногда кажется, что ты недостаточно откровенен со мной, — почему-то пробубнил я в ответ на его немногословность. — Тебе кажется, — отмахнулся он, как обычно. — Вот что ты чувствуешь сейчас? — Именно сейчас? — переспросил я, уловив в темноте еле заметное движение головой. — Умиротворение, спокойствие, тепло…А ты? — Так вот, — начал он и буквально замер, вглядываясь в темноту. — Я тоже. И я не хочу, чтобы кто-то это у меня отнимал. — Я очень рад, что ты пришел, — я сделал пару глотков. — Почти невредимый. — Бывает, — он снова потер свою руку и поморщился. — Больно? — зачем-то снова спросил я, коснулся его плеча и опять услышал отрицательный ответ. — Нет, — на выдохе прошептал он, а в следующую секунду вздрогнул всем телом и его ладонь накрыла мою, опуская вниз. Моя рука быстро нашла его в темноте, осторожно сплетая наши пальцы, и я заметил, как Рихард заметно напрягся, буквально застыв и пытаясь разглядеть в темноте мое лицо и уловить хоть какие-то эмоции на нём, но я лишь сильнее сжал его ладонь и подался вперед, воспользовавшись ситуацией, нерешительно коснувшись его губ своими. Он и раньше целовал меня — каждый раз по-разному: страстно, жадно, заставляя меня тяжело дышать и терять рассудок — но сейчас наш поцелуй приобрел совершенно другой, до этого времени неизвестный мне оттенок. Моя рука по-прежнему держала его, немного сжимая. На этот раз никаких порывов, страсти и желания, а лишь неуверенный и даже немного робкий поцелуй, которым я пытался выразить ни с того ни с сего переполнившую меня нежность. Наверное, я не смог бы передать это словами, потому что таких слов попросту не существует и в итоге получилась бы какая-нибудь ванильная ерунда, но я вложил все свои мысли и чувства в этот поцелуй, в свои скользящие прикосновения по его плечам, вздымающейся груди, посылая по всему телу Рихарда табуны мурашек, что я так отлично ощущал, двигая кончиками пальцев по его шее, когда он так же робко, как и мои действия, отвечал на поцелуй, коснувшись языком моего языка, проникая все глубже, позволяя мне почувствовать этот пряный и терпкий вкус вина, бутылку которого мы сегодня разделили на двоих. Затем, не расцепляя наши руки, я осторожно отстранился и через секунду припал к его шее, оставляя багровые пятна на нежной коже и ощущая интенсивный пульс его сонной артерии под моими горячими губами. Пальцы Рихарда сильнее сжали мои, и он запрокинул голову назад, шумно и рвано выдохнув через рот, в то время как я становился только настойчивее и увереннее благодаря темноте, которая там умело скрывала мой страх и обнажала все мои чувства, в то же время стирая всю невозмутимость и безразличие Рихарда как никогда кстати. Я никогда не позволял себе с ним такого, постоянно боясь и стесняясь сделать лишнего движения, но сейчас я, кажется, чувствовал себя довольно властным, и к тому же Рихарду явно нравилось то, что я делаю с ним. Неожиданно, вероятно, даже для моего друга с его губ вдруг сорвался стон — довольно громкий и протяжный, и я просто упивался своей победой. — Ах, черт, — прошипел он, когда моя рука скользнула по его торсу. — Ты ув… увлекся, черт возьми. — Тебе же нравится, разве нет? — прошептал я ему куда-то в область ключицы, пока он пытался отдышаться. — Мы не одни здесь, — с каким-то сожалением в голосе произнес он, немного отодвигаясь от меня. — Мне плевать, — безразлично бросил я. — Что ты делаешь? — Согреваю тебя, блять, — сказал я эту очевидную вещь, не понимая, почему он меня оттолкнул. — Ты меня сейчас перегреешь, и что мы с этим делать будем? — клянусь, даже в этой кромешной тьме я видел, как он хищно улыбается и по привычке облизывает губы. — А что можно? — зачем-то переспросил я. — Это уже тебе решать, — рассмеялся он. — Поэтому тебе придется убрать свои руки. Только когда он оказался на ощутимом расстоянии от меня, я вспомнил, что мы действительно не одни и в доме, помимо нас двоих, есть сестра, отец и мать, готовая стереть Рихарда и меня заодно в порошок. Я с трудом отпустил его руку, вопреки своим желаниям, и, последовав примеру Рихарда, лег рядом на кровать, закинув голову на мягкую подушку, вдобавок попросил его рассказать что-нибудь — мне было неважно что, я просто хотел слышать его голос и наслаждаться его близостью сейчас. Рихард немного подумал и начал рассказывать мне содержание одной из книг, что он читал в последний раз, пока моя голова аккуратно устроилась на его груди и я прикрыл глаза, облегченно вздохнул и лишь сильнее прижался к нему, ощущая, как его рука осторожно зарылась в мои волосы, едва ощутимо поглаживая по голове. Мягкий лунный свет аккуратно ложился на пол какими-то узорами, проникая сквозь тонкие шторы. Я лежал на кровати рядом с ним и слушал, как его голос повествует мне об одержимости мужчины женщиной, являющейся его пациенткой, которая отказала ему в его низкой просьбе, и тогда он начал преследовать ее, впав в состояние так называемого амока, позволяя своим мыслям и чувствам атрофироваться. Одержимый своей целью, он не замечает ничего вокруг и бежит к ней, пока не умирает. — Позитивненько, — пробормотал я, разлепив веки и протирая сонные глаза. — Сам просил рассказать, — тихо рассмеялся он мне в ответ, — А тебе про любовь надо было что ли? — Давай про любовь, — махнул рукой я, снова прикрывая глаза. Рихард немного подумал и снова начал свое повествование, на этот раз о судьбе несчастной женщины, любовь которой не нашла отклика в сердце любимого мужчины даже спустя пятнадцать лет. Я все хотел вставить свое «позитивненько», но почему-то просто завороженно слушал и даже не понимал, что понемногу проваливаюсь в сон, окутанный мягким голосом Рихарда и его теплыми руками.