You're All I Want

Несмотря на то что февраль уже практически миновал, уступая место теплому марту и сменяясь долгожданной весной, в городе по-прежнему было очень холодно и я все проклинал про себя синоптиков, которые в начале декабря обещали всей Европе теплую зиму. Видимо, некоторые люди считали десять градусов ниже нуля вполне теплой погодой. Но, когда мы с Рихардом зашли в его квартиру, сразу поняли, что отопление отключили. Наверное, опять где-нибудь трубу прорвало. Пришлось сложить вместе все одеяла, пледы, подушки, включить обогреватель и мирно устроиться в гостиной у телевизора, прихватив с собой пару бутылок вина отца Рихарда, которые он так часто привозит из различных командировок. Мне уже становилось немного стыдно перед ним, хотя я его даже не знал, потому что фактически я просто приходил к ним домой и бухал их алкоголем, привезенным ими явно не для меня. Все еще не понимая, как Рихарду удается каждый раз отмазываться и отвечать на их вопросы о том, куда же делась вся элитная жидкость с градусом, я с задумчивым видом пил вино и внимательно слушал рассказ Риха о том, как они познакомились с Тиллем. Все было настолько просто: мы сидели вдвоем и говорили, пили вино и кутались в пледы, чтобы не замерзнуть. И казалось, что у меня нет никаких проблем дома, что я настолько свободный и счастливый человек, что мне больше и ничего не надо, но, каким бы спокойным и тихим мне ни казался этот вечер, в моей голове продолжалась яростная буря из многочисленных мыслей о моей беспокойной семье. И вот в том самом свитере Рихарда с оленями и с прозрачным бокалом в руке я сидел в мягком кресле гостиной, укрывшись двумя пледами. Рихард неожиданно прервался и посмотрел на меня. — Скажи, ты когда-нибудь меня ненавидел? — наконец спросил он каким-то странным тоном. — За прошлое. — Тебя? — сразу же переспросил я, не понимая, к чему он задает мне такие вопросы. — Нет. Скорее… я злился. Я не понимал. Но чтобы ненавидеть… Однозначно нет. — Как же так? — с таким удивлением спросил мой друг, что я просто был поставлен в тупик этой фразой. Как будто я должен был подтвердить, что ненавидел его, и ему от этого стало бы легче. — А ты хотел, чтобы я сказал что-то другое? Ненависть — слишком сильное чувство. У меня должны были быть веские причины, чтобы что-то или кого-то ненавидеть, — тихо выдал я в ответ на очередной его вопрос и протянул руку к журнальному столику, чтобы не смотреть ему в глаза, которые теперь слишком пристально наблюдали за мной. — Разве то, что я делал, не было причиной? — глухой голос снова прозвучал как-то подозрительно, наводя меня на различные воспоминания. А было ли? Я тоже спрашивал себя об этом, но каждый раз приходил к выводу о том, что его издевательства практически никак не сказывались на моем мнении о нем. Я его не презирал, не ненавидел. Я его просто не понимал и иногда злился на то, что он не может от меня отстать и оставить меня в покое. — Не совсем, — честно ответил я, нервно сжимая бокал в руке. — И почему ты спрашиваешь? Столько времени прошло. — Просто вдруг вспомнилось, и я решил спросить, — пояснил он, и бутылка в его руках снова застыла под наклоном, когда он выливал остатки жидкости в свой бокал. — Мне иногда тоже хочется задать тебе столько вопросов, Рихард, — отчужденно проговорил я, в то время как он полностью повернулся ко мне. Теперь я не имел возможности не смотреть ему в глаза. — Я весь во внимании, — он развел руки в стороны. «И ни в коем случае не лезьте в его прошлое. Если он вам доверяет, то расскажет сам», — вспомнил я слова Марианны, и мой энтузиазм и жажда правды здорово уменьшились. Она действительно права, я не могу его о таком спрашивать, а вопросов у меня столько, что нам и ночи не хватит, чтобы я задал их все. — Я не могу, — сконфуженно выдал я в итоге. — Давай, раз уж у нас вечер откровений, — уголки его губ немного приподнялись, и я подумал о том, что атмосфера и его настрой действительно располагают к таким разговорам. Вечер откровений? Мне было безумно интересно знать о нем все, потому что, по большому счету, Рихард все еще был слишком далек от меня, даже несмотря на то что я мог дотянуться до него в любой момент и коснуться его одежды кончиками пальцев, ощутить родной и такой приятный парфюм, обнять или поцеловать его — но все это было не то, что мне нужно. Вернее, не совсем то. Он все еще был будто бы закрыт от меня, несмотря на множество ситуаций, что позволили мне взглянуть на него с другой стороны и разглядеть несколько его масок, которые он меняет слишком часто. Это и притягивало меня в Рихарде — его природная загадочность и таинственность, которые теперь уже начинали мешать, и я действительно хотел говорить с ним предельно откровенно. Несколько дней назад я чувствовал, что отогнул один из краев его прекрасной маски, но у меня все еще не хватает сил и его доверия, чтобы полностью стянуть ее вопреки его разуму, который почему-то заставляет Рихарда ее удерживать. — Что ты хотел сказать в тот самый день, когда наша беседа была прервана звонком? — наконец сказал я, перебрав у себя в голове все многочисленные вопросы, которые хотел сразу же ему задать, но так как большинство из них были о Томасе и их отношениях, я умерил свой пыл и решил спросить что-то более-менее нейтральное. Я бросил мимолетный взгляд на Рихарда и по его застывшему лицу сразу же понял, что он догадался, о каком дне идет речь. Я до сих пор чувствую его и этот холод, вижу перед собой синюю плитку туалета, которая уже отваливается из-за прошедшего времени, и отчетливо вижу Рихарда, который тогда, кажется, в первый раз за все время нашего общения растерялся и был в замешательстве. Я был удивлен не меньше него, когда он, неестественно бледный и чем-то напуганный, подошел ко мне слишком близко, чтобы сообщить мне какую-то важную тайну, что не должна коснуться больше ни чьих ушей. — Я думаю, ты знаешь, — ответил он. — Но я не знаю, — тупо пробубнил я в ответ. — Позже я все равно сказал тебе. Только немного другим способом. Даже дважды, — пояснил Рихард. Я усмехнулся, понимая, как ловко он уворачивается от прямого ответа, которого я от него и добиваюсь. Но все же в его словах действительно был ответ на мой вопрос. Наверное, и слова здесь не нужны. Я понял, о чем он: о поцелуях. О тех самых поцелуях, перевернувших мой мир и все прежние отношения между нами. О тех поцелуях, что я еще долго вспоминал и вспоминаю даже сейчас, когда они уже сменились другими, более яркими и не такими смазанными, как первые два, во время которых мне хотелось и оттолкнуть, и притянуть его ближе одновременно. Тогда я еще не был уверен в том, что чувствую и чувствую ли вообще, как и не был уверен в Рихарде. — Лучше скажи мне, почему ты решил встречаться с… этой? — спросил он меня, с каким-то отвращением выговаривая конец предложения. А вот этот вопрос я и сам задавал себе неоднократно и каждый раз приходил к выводу о том, что мне просто хотелось думать, что Рита мне нравится. И все. То есть из-за страха перед самим собой я решил просто запрятать это чувство поглубже внутри себя, чтобы оно никогда больше не тревожило меня и не заставляло сомневаться. Я думаю, и Рихард это понимал, но вопрос все-таки был озвучен, и мне нужно было как-то отвечать, поэтому я решил следовать его же тактике и не говорить прямо, а лишь вскользь, слегка задевая пальцами поверхность желанной правды. — Я хотел убедить себя в некоторых вещах, которые на самом деле никак меня не касались. Можно сказать, что она была своеобразным инструментом в достижении моей цели, — честно ответил я, избегая конкретики, но при этом выражаясь довольно понятно. Рихард хмыкнул в ответ. — Ну и что с целью? — Я потерпел крах. — Очень жаль, — глубоко вдыхая, с унынием в голосе произнес он. — А мне нет, — ответил я, самодовольно улыбаясь. Почему-то именно в этот момент в моей голове назрел очень откровенный вопрос, который в последнее время мучил меня слишком часто. — Блин, можно я задам один странный вопрос? — Я все равно уже столько выпил, что даже не смогу сказать тебе «нет», — произнес Рихард, опустив на пол пустую бутылку из-под вина. — Так что попробуй. — У тебя был секс с парнем? — как можно увереннее произнес я, но только после того, как сам услышал то, что только что сорвалось с моих губ, чуть не ударил себя по лбу. На самом деле это было довольно бестактно, даже неприлично, но мне почему-то было настолько важно это знать и я так часто думал об этом, что просто не удержался и не смог промолчать. Я залпом допил остатки вина в бокале и посмотрел на Рихарда, который поперхнулся приятным напитком, когда услышал мой вопрос. Аккуратно отставив бокал в сторону, он снова обратился ко мне и выглядел слишком сосредоточенным и серьезным, отчего я подумал, что разозлил его своим тупым и бестактным вопросом. Ну блять, какой же я кретин. Может, тогда ответ является положительным, раз он так неоднозначно реагирует на него? — Ландерс, ты меня иногда пугаешь, — выдал он наконец-то, разрывая эту давящую на нас обоих тишину. Рихард слегка улыбнулся, не сводя с меня пристальный взгляд своих голубых глаз, которые даже в полумраке казались мне слишком сверкающими. — Как же ты это слово-то страшное выговорить смог и не покраснеть? — Бля, Рих… — пробубнил я себе под нос. — Успокойся, — сказал он в ответ на мое несвязное и смущенное бормотание. — Да, — ответил он и, немного погодя, повторил это снова: — Да, был. И зачем тебе эта информация? — Просто интересно стало, — как можно равнодушнее ответил я, натягивая на себя плед из-за стремительно подступающего волнения по поводу его слов. Нет, это его личная жизнь и все такое, но мне почему-то стало не по себе, когда я представил, как он хотя бы обнимает кого-то другого. — А если бы я у тебя такое спросил? — он вальяжно откинулся в кресле и внимательно посмотрел на меня. — Ты все равно ответ знаешь, — отчужденно произнес я. — Тебе неприятно об этом говорить, — констатировал он, замечая мою явную растерянность. — Я же вижу. Зачем тогда начинаешь? — Нет, — помотал головой я. — С чего ты взял? — Ты слишком много думаешь, Пауль, — ответил он, слегка усмехнувшись. — Может быть, — заключил я. — Кстати, пойдешь завтра в школу? — Я как ты. — Давай сходим. Не хочу возвращаться домой так скоро. *** Я не знаю, во сколько мы с Рихардом легли спать, но это точно было раннее утро — может, четыре или пять часов, да и то я не хотел идти в кровать, потому что наши ночные беседы действовали на меня просто потрясающе. Ночью выдаются самые откровенные и честные разговоры. И как я раньше этого не понял? Как я раньше не догадался о том, что ночь способна на несколько часов стереть какие-то грани между двумя людьми, прикрыть возможный страх и стеснение, которые почему-то мешают нам днем? Слова Марианны все еще звучали эхом в моей голове, и я снова убедился: она была права. Рихард сам мне рассказал — не совсем то, о чем я так хотел узнать, но что-то еще более ценное. И это что-то было о его семье. Я уже давно заметил, что он вообще старается особо не говорить о них, избегает разговоров о детстве и никогда не улыбается, упоминая кого-то из них в беседе. Я услышал не очень много, но, учитывая то, что это были слова Рихарда, то, возможно, я узнал о них больше, чем за все время нашего общения. Я не зря так волновался, не зря строил догадки о возможных проблемах в его семье, потому что они действительно были и они мучили его, как бы старательно он это ни скрывал и ни пытался выглядеть беззаботным. Забавно, но многие родители забывают о чувствах и желаниях своих детей, а некоторые, наоборот, слишком заботятся о том, чтобы эти чувства и желания выглядели так, как они этого хотят, не вспоминая о том, что их ребенок — это прежде всего личность, а не их пустая копия. Вот мои родители относились скорее ко второму типу, а родители Рихарда — к первому. Их не интересовало, что он чувствует и кем он хочет стать, главное — это будущая профессия и престиж. И только сейчас я понял, почему он не послал их и не поступил по-другому. Ему нужна забота родителей, их любовь и внимание, а не сухие указания и побуждение к определенным действиям, которых они от него добиваются. Но получается так, что он может заручиться их поддержкой только выполняя их указания, а если он не поступит в этот злосчастный университет, они не будут считать его за человека. Конечно, он не заявил мне об этом напрямую. Он по-прежнему упоминал эти вещи вскользь, даже говорил тише, чем обычно, боясь в очередной раз разжечь мое любопытство. Только, как и любой человек, Рихард нуждался в любви и подсознательно хотел этого, но все же отрицал это, и теперь я понимал почему. Это было довольно странно и необычно, но мы снова уснули вместе: я — укутавшись в свой леопардовый плед, а Рихард — в мягкий клетчатый. И в этом не было ничего неправильного, плохого или грешного. Мы просто спали вместе, его руки мирно покоились на моей талии, внушая мне доверие и тепло. Даже сборы в школу были для меня довольно радостным событием, потому что впервые мы собирались туда совместно: вместе завтракали и смотрели новости, успели даже поспорить о текущем положении нашей страны, правительстве и построить прогнозы по поводу курса доллара на следующую неделю. — Ненавижу субботу, — тихо протянул я, протирая глаза, когда учительница по биологии в очередной раз напомнила классу о плохих результатах за контрольную работу. Да ебись ты провались, мы и без твоего мнения знаем, какие мы тупые и никчемные. — А я думал, ты четверги не любишь, — задумчиво ответил Рихард, даже не посмотрев на меня, перелистывая страницу учебника. — И их тоже, — подтвердил я. На самом деле я не любил ни один день, который был вынужден проводить в школе, просто некоторые дни недели можно было вытерпеть, а некоторые ломали меня еще с утра — и именно такими днями были четверг и суббота. — А у человека их разве не двенадцать пар? — спросил я, когда краем уха уловил утверждение фрау Альте о том, что человек имеет одиннадцать пар черепно-мозговых нервов. Нет, я точно помнил, что их было двенадцать, Рихард сам говорил мне об этом. — Если вы такой умный, Ландерс, быть может, пойдете к доске? — фрау Альте сразу покраснела от возмущения, и я понял, что она ошиблась, а я тут влез со своими пояснениями, тем самым унизив ее как учителя. Но я не имел ничего против нее, а просто хотел поправить… — Нет, я просто… — неуверенно начал я, запинаясь, в попытках озвучить свои мысли, но она нагло перебила меня, повышая голос: — Вот если нет, сидите на своем месте и тихо пишите конспект. — С какой это стати вы затыкаете ему рот? — произнес Рихард, наконец оторвавшись от своего учебника, и мне просто захотелось сползти под парту от осознания нарастающего пиздеца. — Рих, не надо… — тихо простонал я, замечая, как он возмутился от ее слов. — Рихард? — теперь она положила мел на стол и полностью повернулась к нам. В классе все притихли, наблюдая за тем, что происходит между мной, Рихардом и учителем биологии. — Я не ослышалась? — Вы не ослышались, — спокойно изрек он, хотя я видел, как он нервно сжимает карандаш в руках, который уже готов сломаться из-за такого бешеного давления. — И то, что вы сейчас сказали, было крайне непедагогично с вашей стороны. Унижать учеников разве входит в ваши обязанности? — Ну, знаете ли… Сейчас же извинитесь, — теперь ее лицо просто пылало от возмущения. — И не посмею, — спокойно ответил Рихард, и фрау Альте, кажется, даже испугалась его взгляда. — Тогда вам больше нечего делать в моем классе, — она развела руками. — Хорошо, — равнодушно бросил Рихард, в последний раз смерив ее презрительным взглядом. Спустя мгновение он закинул свою сумку себе на плечо, взял в руки учебники и встал из-за парты. — До свидания. Пауль, пошли. Я был в таком ахуе от произошедшего, что даже не знал, что мне делать: извиняться, собирать учебники и идти вслед за Рихардом или оставаться на месте, тупо уставившись на удивленные лица моих одноклассников. Только сейчас я заметил, что Марта с каким-то испугом смотрела то на меня, то на Рихарда, сжимая в руке край тетрадки. Неужели знает? Через пару минут мы уже вылетели из класса и урок спокойно продолжился, когда дверь кабинета биологии со скрипом закрылась за нами. — Ты зачем на нож полез? — в недоумении спросил я своего друга, когда мы направлялись по коридору. Уж Рихарду с его идеальными оценками точно не нужны были скандалы с учителями. — А я молчать должен был? — лишь удивленно произнес он, когда мы присели на скамейку в пустом школьном коридоре. — Лучше не ссориться с учителями, — констатировал я. — Они все равно мне ничего не сделают, — спокойно парировал он. Ох уж эта вседозволенность. — И тебе тоже. Так мы и просидели с Рихардом, обсуждая те самые черепно-мозговые нервы, из-за которых, собственно, и произошел весь конфликт на уроке. Когда прозвенел звонок и коридоры школы быстро начали наполняться измученными знаниями учениками, я немного успокоился: так я чувствовал себя в безопасности, потому что, если бы кто-нибудь из учителей увидел нас здесь в урочное время, скорее всего, мы бы получили кучу проблем. — Пауль, привет, — пролепетала неожиданно подлетевшая к нам с Рихардом Эмили. Она выглядела невыспавшейся и какой-то измученной. — Мать очень волнуется за тебя. — Она сказала что-то отцу? — забив на все правила приличия и даже не поздоровавшись, спросил я. Это интересовало меня больше всего. — Нет, он на работе в две смены и ничего не знает, — сразу же выдала сестра. — Она хочет, чтобы мы уехали. Что делать? — Вы уедете? — перебила меня Марта, которая до этого лишь отчужденно изучила взглядом пол, не поднимая на нас глаз. — Нет… Эмили, я схожу домой и поговорю с мамой, не переживай, — попытался успокоить девушек я, но мою неуверенность в голосе, кажется, заметили все три собеседника. — Она не спала всю ночь, хотела идти к Рихарду, — продолжила Эмили, мельком взглянув на растерянную Марту, в знании о наших отношениях которой я теперь не сомневался. — Но я уговорила ее остаться дома. — Я надеюсь, вы были осторожны ночью, — проговорил я, наблюдая за тем, как краснеет Эмили. О да, я знаю это чувство, можешь не отворачиваться. — Да мы ничего и не… — тихо пробубнила Марта, и через секунду Рихард взорвался истеричным смехом. — Рихард… — прошипел я на него и ткнул его в бок. — Иди лучше без него, кстати, — тихо пробормотала Эмили в ответ на заливистый смех Круспе. — Да, Рихард, не обижайся, но она тебя действительно ненавидит, — добавила Марта, усиленно кивая. — Она серьезно насчет переезда? — спросил я сестру. — Более чем. Мне страшно, я не хочу… — она кротко взглянула на взволнованную моими словами Марту, — не хочу уезжать. — Я с ней поговорю, Эмили, просто не волнуйся и иди на уроки, — привстав со скамейки, я обнял ее, и мы с Рихардом направились к стоящим неподалеку Шнайдеру и Тиллю. — Вы нормальные? — ошарашенно заявил Кристоф. — Она хочет написать на вас докладную! — Пусть пишет, — спокойно разъяснил Рихард. — И заодно укажет там, какой она отличный преподаватель. Тилль лишь удивился его смелости, когда, выходя из школы, я пересказывал ему все случившееся на уроках во всех мельчайших подробностях. Конечно, я умолчал о том, где я сегодня ночевал и как проводил время, когда Тилль спросил меня о том, как там моя мать и что она думает по поводу всей этой ситуации. Мы уже подходили к дому Кристофа, когда он ни с того ни с сего вдруг выдал такой вопрос, что я чуть не наебнулся на ровном месте от такой неожиданности: — Скажите, а у вас уже было? — спросил Шнайдер, едва заметно щурясь, и Тилль кротко усмехнулся его словам. — Ну… — Господи, блять, какие же вы мерзкие, — раздраженно сказал я, перебивая его и пытаясь прикрыть свое явное смущение агрессией. — Вот какая тебе разница? Письменный отчет предоставить? — Он же шутит, Пауль, — мягко перебил меня в свою очередь Тилль. — Шутки смешными должны быть, — буркнул я в ответ. — Какой же ты все-таки стеснительный, — Рихард наклонился и прошептал мне это на ухо, заставил меня смутиться еще больше, а ребят увлеченно шептаться в стороне, обсуждая мою неоднозначную реакцию. — Значит, нет, — еле слышно произнес Тилль, прикрывая рот рукой. — И почему я с вами до сих пор общаюсь? — я поднял голову к небу с этим риторическим вопросом. Все-таки какими бы понимающими и толерантными ни были мои друзья, это не означало того, что они не будут нас подъебывать. А точнее, меня. Потому что Рихарда нельзя было разозлить практически ничем, а вот меня вывести из себя можно было чем угодно, даже какой-то невинно брошенной фразой или глупой шуткой. Я сразу же краснел, злился, говорил какие-то несвязные вещи, тем самым доставляя удовольствие своим друзьям и вызывая улыбку на лице Рихарда. После этой «шутки» Шнайдера я еще половину нашей вечерней прогулки не мог успокоиться, все размышляя над его словами, и мне, честно признаться, было стыдно даже просто думать об этом, в то время как человек, в объятиях которого я представлял себя в своих же мыслях, мирно шел рядом со мной, попивая кофе. Рихард улыбался, говоря об окончании школы и о том, что мы уедем. Его слова успокаивали меня, и я действительно верил в то, что мы сможем уехать куда-нибудь, несмотря на все трудности. Плевать куда, лишь бы подальше отсюда. — Это карамель? — спросил я, ощутив во рту ее сладкий вкус, мягко переплетавшийся с ароматом ванили и орехов. После уроков мы, как обычно, прогуливались в парке, а потом посетили небольшую кафешку, захватив там кофе с собой, который мы и разделили на двоих, в очередной раз гуляя по вечернему парку. — И карамель там тоже есть, — подтвердил мои предположения Рихард. — А чего там нет? — спросил я с усмешкой. — Я положил все, чтобы не ошибиться. — Идиот, — констатировал я, сделав последний глоток. — Уже поздно, — произнес он, поворачиваясь ко мне, когда мы остановились, проходя мимо моего дома. — Ты домой? — Придется… — с грустью в голосе пробормотал я, осознавая, что меня вообще ждет дома. Подняв на Рихарда глаза, я снова увидел этот взволнованный взгляд в сочетании с полуулыбкой, игравшей на его лице, и просто молча взял его за руку. — В понедельник увидимся, — успокаивающе произнес он в ответ и сжал мою ладонь в своей. — Спасибо за душевные разговоры ночью. Вспомнив о нашей традиции, я уже было потянулся к нему, но Рихард опередил меня и, коснувшись моего затылка, притянул к себе, прильнув к моим губам своими. Нет, мы не делали этого уже несколько дней, и надо было признать, я чертовски соскучился по его поцелуям, по его рукам, обнимающим меня вот так. И мне уже было все равно, что я снова покраснел и тело постепенно пробирала мелкая дрожь, которая нарастала с каждым его прикосновением к моим волосам или затылку. Обычным прикосновением, которое я, вопреки своему же разуму, воспринимал крайне остро, и каждый раз со мной творилась какая-то невероятная ерунда. Рихарду же мое смущение доставляло огромное удовольствие, как и сейчас, когда я обнимал его, будто бы пытаясь неумело ухватиться за чертов воздух и остановить этот момент во времени. — До встречи, — тяжело дыша, он отстранился, оставляя расстояние в пару сантиметров между нашими губами. — Все будет хорошо. И я поверил, кивнув ему и потом наблюдая, как темная фигура Рихарда в тусклом свете единственного работающего фонаря на улице медленно удаляется в противоположную от моего дома сторону, оставив вкус карамели на моих губах, ураган из мыслей в голове и тепло своих рук на моем теле. Что ж, домой мне и правда пора. Мельком взглянув на часы в прихожей и прошмыгнув в комнату родителей, я спокойно выдохнул: мать спала. А это значило, что нужно как можно быстрее заснуть самому, и тогда я смогу оттянуть неприятный разговор до завтрашнего вечера, потому что, благодаря ее сменному графику, утром она уйдет на работу. Поздоровавшись с Эмили, тихо встретившей меня в коридоре уже в ночной рубашке, я прошел в комнату и, подхватив на руки сонную Тиму, завалился на кровать. *** Как мне вообще начать разговор с ней? Что говорить и как убедить ее в том, что я, вообще-то, ощущаю себя вполне комфортно и негативные эмоции приносит в мою жизнь только она? С самого утра воскресенья я задавался этими вопросами, уже пытался отрепетировать свою тронную речь перед кошкой и зеркалом в ванной, но мои слова не внушали доверия даже мне. Я боялся. Я боялся, что мы уедем и что я ничего не могу с этим поделать. И я даже не знаю, что угнетало меня больше: наш отъезд или возможная реакция отца на заявления матери о том, что у его сына немного отношения с парнем. И не просто с парнем, а с Рихардом, с человеком, который вообще-то приходил к нам на ужин и вел с ним заумные беседы о политике. Впрочем, Рихард ему понравился, но в тот вечер никто не догадывался о том, что между нами происходит. Ох, как же я был за него горд, когда отец с заинтересованным видом слушал моего друга, и как же горели мои щеки, когда мы зашли в мою комнату и он прижал меня к стене. И вот, стоя в душе и размышляя о своей дальнейшей судьбе, я со страхом думал о том, что же все-таки будет, когда придет мать. Скорее всего, все мои отрепетированные речи и заученные фразы разобьются о ее самоуверенность и она просто не даст мне говорить, но я все еще жил надеждой на то, что из этого разговора что-то выйдет. Когда я вышел из ванной, укутавшись в мягкое махровое полотенце, то почти сразу же столкнулся лицом к лицу с матерью, которая только что пришла с работы. — Где ты был? — сразу же спросила она меня, опуская пакеты, принесенные ею из магазина, на пол. — В душе, — ответил я, чуть было не засмеявшись. И зачем я это сказал? — Я про ночь, — все настаивала мать на своем, и я понял, что моя шутка в этот раз не прокатила, хотя и была довольно хороша. — У Тилля, — все так же спокойно произнес я, отлично понимая, что она знает о моем вранье и наверняка ему уже звонила. — Лжешь, — отрезала она, подходя ко мне ближе. — Нет, — отмахнулся я, пытаясь скрыть свое волнение. — Ты был у… него? — спросила она, как-то особенно выделяя «у него». С тех пор как все это произошло и наши отношения были раскрыты, мать больше не произносила имя Рихарда, да и вообще оно было под запретом в нашем доме, словно его носитель был проклят. — Да, я был у Рихарда, и что с того? — спокойно ответил я, скрестив руки на груди. — Мне даже страшно представить, чем вы там занимаетесь, — возмущенно проговорила она, смерив меня взглядом, полным презрения. А вот это я уже не мог стерпеть. — Господи, да почему вам всем нужно связать нормальные человеческие отношения с сексом? — возмутился я, повышая на нее голос. Правда, что такого было в том, что я остался у него? Что плохого в ночных разговорах и в том, что мы просто заснули в одной кровати? — Ты поступаешь неправильно, как же ты не понимаешь… — снова начала мать как в бреду. — Поступаю так, как считаю нужным, — холодно произнес я в ответ, уже начиная раздражаться и трястись не только от холода после ванной, но и от нарастающего во мне возбуждения. — Зачем тебе это? Зачем? Мы уедем в Гамбург, твоему отцу дадут должность, и ты забудешь всю эту ерунду, это просто подростковый максимализм… — вторила она одно и то же, не двигаясь с места, а я был готов просто взорваться от ярости и обиды. — Ерунду? Максимализм? — спросил я, уже срываясь на крик. Мне было обидно, нет, мне было невероятно больно от того, что она не только обесценивает мои чувства, так еще и сваливает все это на мой возраст. Слова, которые были сказаны мною после, еще долго звучали в моей голове бесконечным эхом, но именно в тот момент я понял, что давно это знаю и должен был сказать об этом не только ей, но и себе: — Я люблю его! — Что? — глухо переспросила она, непонятно уставившись на меня. Наверное, в этот момент я был не менее шокированным, чем она, когда увидела нас в тот день у меня в комнате. — Я… люблю его… — уже тише сказал я, уставившись куда-то в пол и будто пробуя эти слова на вкус. — О какой любви может идти речь? — снова закричала она. — Ты даже не в таком возрасте, когда можно испытывать такие чувства! — То есть дело в возрасте? Или в том, что человек, которого я люблю, — парень? — я уже не мог успокоиться, да и глагол «любить» теперь я мог произносить гораздо легче, не стесняясь и даже гордясь этим фактом. — Дело в том, что это не любовь, — с грустью в голосе произнесла она, отрицательно качая головой в ответ на мои пламенные речи. — Что же это тогда? — поинтересовался я. — Низость, — она буквально выплюнула эти слова мне в лицо, со свойственными ей в эту минуту презрением и ненавистью. Вот и все. Это низость. Я молча смерил ее взглядом и, покачав головой, направился к себе в комнату, не забыв при этом демонстративно хлопнуть дверью и впоследствии запереть ее на ключ. Не могу больше этот бред слушать. Она что-то кричала мне в след о проклятом грехе, но мне уже было плевать. Я достал несколько своих рубашек из шкафа и что-то еще из одежды и бросил все в сумку с предметами первой необходимости. Надоело. Затем я написал небольшое письмо с указаниями Эмили и засунул его себе под подушку, чтобы потом написать сестре сообщение о его местонахождении. Через пару часов, вечером, дождавшись, пока мать уйдет от моей двери и прекратит донимать меня своим присутствием здесь, я распахнул окно своей комнаты и, бросив вниз сумку с вещами и убедившись в том, что мое приземление будет хотя бы мягким, прыгнул вниз, больно ударившись рукой о перила пожарной лестницы. Ну, немного не рассчитал траекторию падения, бывает. Отряхнувшись от снега, спустившись вниз и закинув на свое плечо сумку, я направился в темный парк, выбрав для себя привычный маршрут. «Эмили, дорогая, я знаю, что это звучит абсурдно, да и выглядит, наверное, тоже, но мне снова пришлось уйти. Мне жаль, что ты остаешься здесь одна, но я хочу сказать, что у вас с ней все будет хорошо и со мной тоже. Я иду к Рихарду. И потом мы, скорее всего, куда-нибудь уедем на время. Сделай все возможное, чтобы задержать мать, нам нужно время. Я не представляю, что мы будем делать, но помни о том, что я тебя люблю и, если бы мог, взял бы с собой. До встречи.»