You're All I Want

Ночь выдалась действительно холодная, чрезвычайно тихая и именно этим ужасающая. Когда я свернул в парк, то сразу же набрал номер Рихарда, но тот не отвечал на мои звонки, сколько бы я ни пытался, и это заставляло меня здорово поволноваться. Я написал своему другу несколько сообщений с просьбой перезвонить и сообщил о том, что у меня есть очень важное дело к нему. Черт, я ведь ушел из дома ради Рихарда и направлялся к нему, чтобы рассказать об этом и поведать о том, что я вообще сказал своей матери, но мои сообщения, судя по всему, так и не были прочитаны. Когда Рихард не ответил на звонок спустя пятнадцать минут после начала всех моих безуспешных попыток, я почувствовал что-то неладное. Нет, он мог оставить телефон в гостиной и сидеть в наушниках в другой комнате или быть в душе и поэтому не слышать звонка, но что-то подсказывало мне, что ни одной из вышеперечисленных причин нельзя объяснить то, что он в который раз не берет телефон. Все острее я ощущал это, когда приближался к его дому и еще издалека видел, что в окнах его квартиры не горит свет. Может, действительно лег спать, потому что устал? Тогда я позвонил в квартиру. Около пятнадцати минут я упорно нажимал на кнопку звонка, одновременно названивая еще и на мобильный, но никакого результата не последовало. Его точно не было дома, и либо он забыл телефон дома, либо просто игнорирует эти гребаные звонки.  В расстроенных чувствах я все-таки направился домой, предварительно выждав еще час, чтобы наверняка быть уверенным в том, что родители легли спать и, когда я припрусь домой, никто этого не услышит и не будет задавать мне лишних вопросов. Мысль о том, что мне необходимо вернуться — иначе мне будет негде ночевать — и я просто замерзну от холода, невероятно угнетала меня, потому что я уже мысленно попрощался с домом и Эмили, которой написал письмо, и собрался куда-то ехать, но внезапное исчезновение Рихарда, кто был мне так нужен в этот вечер, все испортило. Все, на что я рассчитывал, рассыпалось прямо у меня перед носом. Нет, у него могли появиться срочные дела в десять вечера. В конце концов, он мог просто выйти в магазин за сигаретами, необязательно же ему сообщать мне об этом. Я пытался успокоиться и убедить себя в том, что все так и есть и я просто накручиваю себя, но в голову все равно закрадывались самые плохие мысли. Более того, их было значительно больше, чем здравых и не очерняющих Рихарда в моих глазах. Домой я вернулся далеко за двенадцать, потому что еще долго гулял в парке, курил и думал о том, куда он мог подеваться и как мне завтра разговаривать с матерью после того, что я ей наговорил. Нет, я не чувствовал себя виноватым... Скорее уязвимым, так как она знала о том, что я все-таки чувствую, учитывая, какие она имеет возможности и как может сломать все за несколько секунд, лишь сказав отцу о том, чтобы он принял свое предложение на работе. Дома все спали. Конечно же, все, кроме меня. Я просто сидел на кровати, медленно разрывая на мелкие кусочки письмо, которое так и не попало в руки Эмили, пил противный растворимый кофе и бездумно пялился в окно, пытаясь как-то отвлечься от произошедшего в моей жизни за какие-то пару часов. Нет, ну куда он мог пойти в такое время? *** — Вы можете встречаться. Я не против, — ни с того ни с сего спокойно сказала провожающая меня в школу мать, когда я в спешке уже застегивал куртку, надеясь не опоздать на первый урок. Все воскресенье я пытался дозвониться до Рихарда, но, как и в субботу, ни одна из моих попыток не увенчалась успехом. — Ты серьезно? — с недоверием спросил ее я. — Да, — она слегка улыбнулась, подходя ко мне и обнимая меня за плечи. — Тебе пора. Не опоздай. Я попрощался с матерью и в полнейшем шоке отправился, нет, просто побежал в школу, чтобы быстрее поговорить с Рихардом и в первую очередь рассказать ему о странном поведении мамы утром. Я не мог поверить: неужели это мои слова так повлияли на ее мнение? Неужели она поняла меня и пересмотрела свои принципы? Может, мы сможем встречаться нормально, у нас наконец-то все наладится и угроза в виде моей матери тоже исчезнет, позволив нам просто жить и наслаждаться тем, что у нас есть. — Привет, — произнес я сразу же, как только буквально залетел в туалет на четвертом этаже и старая деревянная дверь с грохотом и скрипом закрылась за моей спиной из-за сквозняка, создаваемого открытым нараспашку окном. Рихард стоял ко мне спиной и, что неудивительно, курил. Его плечи немного подрагивали от холода, но, несмотря на это, он не спешил прикрыть источник неприятного ветра, а наоборот, даже сильнее приоткрыл его, впуская в помещение еще больше утренней прохлады. Он продолжал курить, делая короткие затяжки и выдыхая густые облака дыма в окно, все так же не произнося ни единого слова и не поворачиваясь ко мне, что просто не могло не настораживать. Его раннее появление здесь и такое странное поведение могли говорить только об одном: что-то испортило ему настроение с утра, поэтому он, видимо, решил испортить его и другим. Я плохо знал Рихарда, если речь заходила о его эмоциях, но вот такой его настрой был мне прекрасно известен, и я был явно не в восторге от него. Нервно сглотнув и вздохнув как можно глубже, я сделал еще несколько шагов вперед, стараясь не создавать много шума, но шарканье моей обуви по кафельному полу нарушало всю утреннюю тишину, и я чувствовал себя еще более неловко. Подойдя к Рихарду со спины слишком близко, я невесомо коснулся его плеча и ощутил, как тело моего друга напряглось под этим прикосновением. Через секунду он выкинул остатки сигареты в окно и повернулся ко мне, перехватывая мою руку своей холодной ладонью и опуская ее вниз. Его лицо находилось в паре сантиметров от моего, он дышал настолько спокойно и размеренно, что на первый взгляд могло показаться, что он не совершает и этих действий и передо мной находится неживой человек. Уж слишком бледным и ничего не выражающим казалось мне его лицо. Терпкий запах табака, который обычно сводил меня с ума, теперь снова ударил в нос, и я, переборов себя, посмотрел Рихарду в глаза. — Послушай, я вчера… — снова торопливо начал я, отводя взгляд и чувствуя, как его все еще холодная рука отпускает мою. Он отступает на шаг назад, упираясь спиной в подоконник, и неторопливо опускается на него. — Нам нужно расстаться, — резко отрезал он, все еще не сводя с меня своего холодного взгляда. Сначала мне показалось, что я ослышался, и я даже ничего не ответил ему, но через несколько секунд осознание сказанных им слов все же дошло до меня и я с трудом смог вымолвить только один вопрос: — Что? — Я не буду повторять, Пауль, — все так же холодно произнес Рихард, и его рука снова дернулась к пачке сигарет, мирно лежащей рядом. Нет, нет, нет… Что ты несешь? Это такие странные шутки с утра пораньше? — Что… Почему, что я?.. — снова продолжал бормотать я какие-то несвязные предложения, бессмысленно мотая головой. Наверное, это выглядело довольно жалко. Таким я себе и казался: жалким, когда пытался то ли задать ему какие-то вопросы, то ли оправдаться за то, чего я не совершал. Нет, этого просто не может быть! Но ничего не выражающий взгляд Рихарда говорил об обратном: он не шутил и говорил вполне серьезно. Я даже не знаю, что испугало меня больше: его равнодушные ко всему вокруг глаза или то, что ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он говорил мне это. У него не сбилось дыхание, и он не показал своей жалости или растерянности, чего определенно нельзя было сказать обо мне. Я готов был просто провалиться сквозь землю на этом чертовом месте, потому что таким обманутым и брошенным я себя еще никогда не чувствовал. — Дело не в тебе, — продолжил он, снова приоткрывая старую скрипучую раму и забираясь с ногами на подоконник. — Что это значит? Что случилось? — спросил я, пытаясь скрыть нарастающую во мне с каждой секундой невероятную панику, но мой взволнованный и встревоженный голос выдавал все скрытые эмоции и чувства. Рихард же даже не дернулся. — Не задавай мне вопросов, ладно? — он снова обернулся ко мне, и едва заметная грустная улыбка затронула уголки его губ. — Просто это было ошибкой, вот и все, и я думаю, мы оба это понимаем. — Но… — я запнулся, когда понял, что даже не знаю, что сказать. — Я не понимаю: зачем ты делаешь это? — снова начал я свои возражения, не в силах просто уйти и оставить все это позади, потому что придется оставить слишком много. — Ты мне не нужен, — холодно ответил Рихард, чуть повышая на меня голос. Я хотел подбежать к нему, потрясти его за плечи что есть сил, кричать на него или же просто молчать, наблюдая за его действиями, но я просто стоял на месте и бездумно пялился в одну точку. В этот момент я чувствовал ненависть, ярость и больше всего — непонимание, поэтому мне просто хотелось скрыться в неизвестном направлении, чтобы не видеть сейчас того человека, который заставил меня сначала быть счастливым, а затем самым несчастным на свете. — Вот так значит. Рад был повидаться, — только и выговорил я. Я в последний раз взглянул на него и направился к выходу, оставляя за своей спиной все, что у нас было. Блять, просто невероятно. Еще вчера все было нормально, нет, все было просто отлично! Лучше я и представить не мог. Наконец-то все наладилось, я стал ощущать себя как никогда комфортно и уверенно, постепенно признаваясь себе в том, что он действительно является для меня всем. Ради этого человека я поссорился с матерью, ради этого человека я изменился, и этот чертов человек в конце концов заставил меня полюбить его. И это после того, что было? После всего, через что мы прошли, он говорит мне о том, что я ему не нужен и это было ошибкой. Ошибка… А ведь говорит он мне об этом уже второй раз. Наверное, надо было послушать его еще тогда, в тот самый вечер дискотеки, и понять своим крохотным мозгом, что такие, как он, не меняются, что он вообще не способен на чувства, а только может делать вид, что чувствует что-то. Что же это выходит? Все это было фальшивкой? Мнимая забота и лживое доверие, рассказы о своей семье и одна бутылка вина на двоих в долгие холодные вечера. А как же тот день, когда он пришел ко мне домой и на нем не было лица. Черт, в тот злосчастный день он сказал мне нечто очень важное: «Мы — не ошибка». А как же то время, когда он болел? Тогда я просидел с ним всю ночь, а потом он просто взял меня за руку и слова вдруг стали не нужны. Мы, блять, спали в одной кровати, и он рассказывал мне всякие истории, от которых у меня захватывало дух. Поцелуи, объятия, слова — все это теперь было позади, и я просто не мог в это поверить. Вчера я кричал матери в лицо о том, что я люблю его. А сегодня даже после его слов я понимаю, что ничего не изменилось и вряд ли изменится. Я по-прежнему чувствую это, и, наверное, даже острее, чем раньше. — Привет, как жизнь? — рядом со мной сел, как всегда, веселый Шнайдер, попутно доставая учебники из своей сумки. Я просто тупо уставился на свои ладони, лежащие на коленях, и прокручивал слова Рихарда, которые все еще звучали эхом в моей голове. — Все у меня нормально! — ни с того ни с сего завопил я, напугав этим Кристофа, который даже пошатнулся в сторону. — Эй, Пауль, ты чего? — взволнованно спросил меня он. — Что-то случилось? — Я просто… Просто не выспался я совсем… — начал бубнить я, пытаясь отмазаться, чтобы впоследствии не объяснять ему, в чем заключается настоящая причина моего долбанутого настроения этим утром. Но фразе, которую я уже начал говорить, видимо, было не суждено быть сказанной, потому что, когда я увидел, кто зашел в класс, я буквально проглотил язык. Тогда я думал, что этот день уже не может быть дерьмовее и я не могу чувствовать себя еще более ужасно и одиноко, но я ошибался. Причина моей ненависти и, как говорил Круспе, «беспочвенной ревности» сейчас зашла в класс, радостно сообщая о чем-то уже улыбающемуся Рихарду. Господи, как же меня трясет. Они зашли вдвоем, снова о чем-то разговаривая и звонко смеясь. Все было как в старые добрые времена: я всегда сидел один, а они были лучшими друзьями, которые никогда не расставались и наводили страх на школу. И мне было не место в их мире. Будто бы этих нескольких месяцев и не было, словно он вырезал их из своей жизни, оставляя в своей памяти только сентябрь и март, в то время как я помнил все эти полгода в самых ярких красках. Я помню сентябрь и их поцелуй в кабинке, я помню октябрь и наши занятия у меня дома, которые впоследствии вылились в просто приятное общение и крепкую дружбу. «Ландерс, это все ты». Я помню ноябрь и то, как он меня поцеловал, а потом мы оба лгали друг другу о том, что ничего не помним. «Ты ни в чем не виноват. Это я мудак». Я помню дискотеку и мой первый опыт курения сигарет, когда Рихард давал мне советы, как делать это правильно. «Иногда мне хочется, чтобы меня поняли. И только ты понимаешь». Я помню, что случилось в тот вечер, и до сих пор ощущаю это вместе с бесконечным холодом того дня. Ошибки, недомолвки, ложь и примирение… Я помню, как он целовал меня и я дрожал от дождя. «Тебя трясет всего. Пауль? Скажи что-нибудь, эй?». Я помню одну бутылку вина на двоих и его слова. «Спасибо за душевные разговоры ночью». Я помню все. «Все будет хорошо». — Ты? — тихо продолжил Шнайдер. — Устал очень, не обращай внимания, — отчужденно ответил я, махнув рукой. «Я не хочу тебя терять». Как я мог ему довериться? Каким же я был идиотом, слепым, наивным и влюбленным идиотом. И в кого, блять? В Рихарда, которому я никогда, судя по всему, не был важен. Я не собирался бегать за ним, задавать ему вопросы и умолять начать все сначала. И во мне говорили отнюдь не гордость и не самолюбие, а скорее реализм. *** «Что с Паулем, он не заболел?». «Ландерс четвертый день чернее тучи ходит, что случилось?». «Почему он ни с кем не разговаривает?». Все вокруг словно решили вывести меня из себя, постоянно спрашивая меня о самочувствии и каких-то возможных проблемах. Этими вопросами задавались даже мои одноклассники, люди, с которыми я только здоровался и изредка разговаривал в свободное от уроков время. На самом деле я даже не был удивлен этим, потому что мое состояние и угрюмый внешний вид явно оставляли желать лучшего. Но от того, что они взволнованно перешептываются у меня за спиной обо мне же самом, легче мне не становится. Удивительно, но многие считают, что это из-за расставания с Ритой. Знали бы они, из-за чего я такой на самом деле. Я настолько сильно тосковал по Рихарду, что не замечал ничего вокруг, а вот остальные замечали. К сожалению, мое настроение и состояние видели все в школе, включая Тилля и Шнайдера, и от них мне поступало в тысячу раз больше вопросов, чем от всех остальных. Я старался не раздражаться, улыбаться и просто врать в лицо всем людям, которые хотят мне помочь. Я понимал, что они ни в чем не виноваты и искренне хотят того, чтобы у меня все было хорошо, но шел четвертый день без Рихарда, и я ощущал себя еще хуже, чем в тот злосчастный понедельник, когда он сообщил мне о том, что мне неплохо бы пойти на хуй и я ему не нужен. Да, мы даже не общались больше, и я старался вовсе не смотреть на него и оставаться спокойным, когда он проводит время рядом с Томасом. Самое плохое заключалось в том, что мне нужно было заниматься химией, а я лишился своего бесценного репетитора, и, чтобы не подвергнуть свою четверку по химии опасности, я записался на дополнительные занятия в школе по вечерам пятницы. Слава богу, что хоть мать, словно почувствовав, что мы больше не вместе, перестала читать мне лекции и все стало практически как прежде. Мне определенно было бы неплохо отвлечься от плохих мыслей, побольше заниматься в школе той же химией и избегать чрезмерного нахождения дома, где все мне напоминало о Рихарде и наших вечерних посиделках с откровенными разговорами. В отличие от меня, Рихард не терял времени зря, постоянно пребывая в компании Томаса. Я видел их вместе повсюду: в коридорах, в классе, в курилке у школы, и мне было просто противно на это смотреть. — Пауль, я могу поговорить с тобой? — спросила меня Рита, переминаясь с ноги на ногу. Я положил учебник в сумку и внимательно посмотрел на нее. Девушка явно хотела сказать мне об этом и вела себя довольно сдержанно из-за стоящих рядом со мной Шнайдера и Тилля. — Конечно, Рита, — согласился я, и мы отошли в сторону, оставив позади моих недоумевающих друзей. — А я все думала, что во мне не так, — начала она довольно резко, когда мы оказались в конце темного коридора, соединяющего два школьных крыла. — Я ломала себе голову над тем, почему я тебя не возбуждаю. Мне было невыносимо больно, когда, вместо того, чтобы позвать меня в кино или погулять, ты занимался совершенно другим. — Я не понимаю, о чем ты, — пробормотал я, пытаясь скрыть свое уж слишком явное волнение. — Я об этом, — в этот момент девушка достала из своей сумки какой-то белый конверт и протянула его мне. Я с опаской принял вещь из ее рук и, отогнув край белой бумаги, достал оттуда фотографии. И это были не просто фотографии: на них были мы с Рихардом в одну из наших прогулок, которые обычно заканчивались поцелуями. Чувства ностальгии и горького сожаления в который раз за последние несколько дней снова нахлынули на меня. Я перелистывал фотографии в своих руках и вспоминал эти прикосновения и поцелуи, при которых чувства бурлили во мне с такой силой, что никакая глянцевая фотобумага не смогла бы этого передать. Впрочем, мы неплохо здесь вышли. Рита смотрела на меня сверху вниз, осознавая свое явное превосходство и даже победу, но я не злился на нее и даже практически не был шокирован тем, что она следила за мной и таки нашла на меня компромат. Теперь-то я понял, почему она так смотрела на меня все это время, будто что-то затевая. Готовила план мести. — Зачем тебе это? — нервно озираясь по сторонам, я положил их обратно в конверт, и девушка сразу же забрала его их моих рук, пихнув его обратно в сумочку. — Затем, чтобы все узнали, какой ты на самом деле двуличный человек, — сказала она, разводя руки в стороны. Все еще обижена. — Знаешь, Рита, из нас двоих более двуличный человек — это ты. Я ведь не врал тебе, я сказал правду. И если ты действительно это сделаешь, то ты невероятно низко падешь в моих глазах, — спокойно сказал я и зашагал в сторону своих друзей, которые уже начали перешептываться, глядя на нас с девушкой. — Пауль, у меня есть к тебе одно предложение, — радостно заявил Шнайдер, мельком взглянув на Тилля. — М? — У меня родители на выходные уезжают. Не хочешь прийти в воскресенье? Выпьешь, расслабишься… — аккуратно продолжил он. Тоже волнуется за меня, как и Тилль. — Нет, я не хочу, — отчеканил я, покачав головой, как только понял, что речь идет об очередной пьянке, где мне в таком состоянии делать нечего, и Шнайдер заметно поник, уже собираясь направиться в сторону столовой, прихватив с собой Тилля, но я неожиданно сказал то, чего сам от себя не ожидал. — Хотя да. Я приду. Во сколько? — Ну вот! — обрадовался он, широко улыбаясь. — Это по-нашему! В восемь. Не опаздывай. Мне определенно нужно развеяться, поговорить со своими друзьями и показать им, что я не асоциальный псих и все у меня хорошо. Ну или хотя бы попытаться сделать видимость этого. Я попрощался с ними и спешно направился в гардероб, так как мне еще было необходимо пообедать и переодеться до начала вечерних занятий. Записаться на дополнительные по вечерам пятницы было просто лучшим решением. Химия здорово помогала мне убежать от проблем на какое-то время и избавила меня от тупого пребывания дома. Также мы успели пройти еще немного материала вперед, что просто не могло не радовать, и теперь я мог решать более сложные задачи, которые так и не успел разобрать с Рихардом. Когда занятия кончились и все начали расходиться, я решил покурить в туалете напоследок и направиться домой, чтобы не волновать мать своим долгим отсутствием, но, видимо, моим планам было не суждено сбыться. — Привет, сигаретка будет? — тихо спросил парень, появившийся рядом со мной, когда я приоткрыл окно и только собирался устроиться на подоконнике. — Ах, да, конечно, — согласился я, нервно улыбнувшись и хлопнув по карманам в поисках пачки. — Зажигалку? — Нет, спасибо, Пауль, у меня есть, — ответил он, когда я протянул ему сигарету. Я все никак не мог вспомнить его имени. — Ты… — начал я неуверенно, но он меня перебил: — Марк, — напомнил он, мягко улыбаясь. — Да, точно, я помню, — я усиленно закивал, вспоминая о том, кто он такой. Марк учился в физико-математическом и являлся призером многих олимпиад, головной болью учителей и заветной мечтой девчонок. Соответственно, и общался он с такими же, как и он, а именно с Томасом. Я часто видел их вместе на переменах. — Почему так поздно в школе один? — спросил он, затягиваясь. — Хожу на химию. Все уже разошлись, а я вот… — Понимаю. У меня физика, — сказал он. Мы стояли рядом, облокотившись о подоконник, и курили, пока Герман ждал его у двери. Я уже собирался уходить, как вдруг Марк неожиданно продолжил: — Знаешь, девушки бывают такими неуклюжими растяпами. Рита оставила какой-то конверт на подоконнике в гардеробе и так долго искала его потом, бедняжка. Но она не знала, что его взял я. — Но… — Я подозревал, что между вами что-то происходит. Рихарда я трогать не буду. Он слишком хорош в физике, да и родители у него достаточно влиятельные. Тем более вы, судя по всему, разбежались и тебе некому пожаловаться, так? Ты совсем один, — с каким-то удовлетворением произнес он, выдыхая облака дыма, быстро поднимающиеся к потолку. Я просто стоял напротив него, сцепив руки в замок за спиной, и даже не знал, что я могу ему сказать. Черт, даже если бы у меня был сейчас Рихард, я бы не стал ему ничего говорить. Получается, это только моя проблема и разбираться с ней только мне. — Чего ты хочешь? — спросил я, стараясь не смотреть на него, но ничто в тот момент не могло заставить меня оторвать свой испуганный взгляд от его самодовольного лица. Марк ухмылялся, все приближаясь ко мне с мучительно медленной скоростью, словно хищник, наблюдающий за своей жертвой. Я не хотел ассоциировать с себя с жертвой, и мои кулаки уже начали инстинктивно сжиматься. Я готов был постоять за себя, что бы сейчас ни произошло. — Чего я хочу? — переспросил меня Марк с издевательской усмешкой, когда наконец остановился напротив, все продолжая изучать меня внимательным взглядом, от которого мне становилось не по себе. — Я думаю, ты знаешь, чего я хочу, да, Герман? — он обратился к парню, стоящему рядом, и он сразу же кивнул. — Он меня понимает. Встань на колени. — Да пошел ты, — буквально выплюнул я, оскорбившись таким предложением, и кинул окурок на пол, рванувшись к двери, но широкая ладонь Марка уперлась мне в грудь, не давая пройти вперед. — Какие мы злые, — прошептал он мне прямо в лицо, и в следующую секунду его рука схватила меня за запястье и ловко вывернула его, заставляя локти и предплечья заныть от резкой боли. — Может, будешь с нами повежливее? — Засунь ее себе в задницу, — прохрипел я, когда через несколько секунд Марк, не отпуская моей ноющей руки, повернул меня к себе спиной и крепко сжал за нею оба запястья. Он продолжал прижимать меня к себе, его теплое дыхание неприятно щекотало кожу на шее, и мой мозг словно начал работать против меня, выдавая фразу, которая так некстати сорвалась с губ, и заставила Германа, стоящего напротив, врезать мне по ногам. Я обессиленно упал на колени, когда они предательски подкосились, и я ощутил резкую боль в суставах. — Если ты сейчас не сделаешь то, что я скажу, то я засуну в твою задницу кое-что другое, — прошептал Марк мне прямо в ухо, не забывая сжимать мои запястья. — Иди на хуй, — прошипел я, попытавшись встать, но тогда я еще смутно понимал, что меня ждет. В следующую секунду Герман ударил меня в живот ногой. Я закричал от резкой боли и рухнул на пол, предварительно выставив перед собой руки, которые наконец отпустил Марк. Пока я пытался подняться, опираясь о грязный пол, Марк обошел меня и схватил за волосы, приподнимая мою голову вверх. — Ну что, надумал? — Ты все еще идешь на хуй, — сквозь зубы прорычал я и спустя мгновение получил сильный удар в челюсть. Голова казалась мне невероятно тяжелой, перед глазами все плыло, и смех ребят сливался в один сплошной гул, но, несмотря на это, я смог подняться с пола и двинулся на Марка, который замахнулся для следующего удара, что пришелся мне прямо в нос. Стоило было с самого начала понять, что мне бесполезно было с ними тягаться в физическом плане, потому что оба были на голову выше меня и гораздо крепче, поэтому физическое превосходство здесь играло основную роль. Я пытался встать, отвечать на их удары, которые приходились в живот и грудную клетку, но уже то, что их было больше и они были сильнее, делало меня ничтожеством в их глазах. Я не мог с ними конкурировать. Сплюнув кровь в сторону и вытирая ее руками, я тяжело дышал, пытаясь перевести дыхание и не кричать от боли, пока мои мучители что-то обсуждали в стороне. — Поднимайся, блять, давай же! — прорычал Марк, хватая меня за плечо и рванув на себя, а я, словно тряпичная кукла, подался вперед, не в силах ничего сделать. — Черт… — прокряхтел я, прикрывая глаза, перед которыми все плыло. — Если Рихард был с тобой, то, видимо, не за красивое личико, м? — спросил он, ухмыляясь. — Сосешь, наверное, неплохо. — Так же хорошо, как и ты, — огрызнулся я, сплюнув кровь, заполнившую рот, куда-то в сторону. — Разве ты еще не понял? Я делаю все, что захочу. И я получаю все, что хочу. А я уже давно хочу, чтобы ты мне отсосал, поэтому не будем тратить время зря. Моя голова просто раскалывалась, во рту был противный металлический вкус крови, которая не прекращала хлестать из носа, как бы усиленно я ни старался утирать ее рукавом своей белой рубашки, что теперь вся была в алых пятнах. А Марк смеялся — так звонко и заливисто, что мне хотелось со всей силы ударить его по самодовольному лицу, но я уже ничего не соображал из-за бешеного головокружения, количества крови на моих руках и невероятной боли где-то под ребрами, куда они с Германом так сильно пинали меня, пока я лежал на бетонном полу, не способный ничего не предпринять, и мне оставалось только закрыть руками свое лицо. — Поднимайся, блять, — прошипел Марк, снова приподнимая мое избитое тело. Герман сразу же подошел со спины и, резко дернув мои руки назад, завел их за спину, не давая мне возможности воспользоваться хотя бы ими, чтобы сопротивляться, отбиваться или оттолкнуть кого-то из них. В тот момент, когда ширинка Марка оказалась прямо у меня перед носом и бляшка его ремня глухо ударилась о пол, меня сковал страх. Именно дичайший страх и быстро подступающая к горлу тошнота овладели моим разумом. Боль постепенно отходила на второй план, сменяясь неистовым отвращением и ненавистью к человеку, стоящему напротив меня. К человеку, которого я никогда не знал хорошо и с которым даже практически никогда не разговаривал, только изредка здороваясь. И вот теперь я, истекающий кровью, практически обездвиженный и униженный, стоял перед ним на коленях, на грязном полу в мужском туалете и ожидал самого худшего, все еще совершая слабые, но довольно смелые попытки вырваться. Сильные руки Германа крепко сжимали запястья, заставляя плечи и руки ныть, а Марк лишь глухо смеялся, расстегивая свои штаны и наблюдая за тем, как сильно я его боюсь. А ведь я действительно боялся, хотя и старательно пытался унять в себе этот животный страх, нарастающий с каждой секундой. Я боролся сам с собой, но этим сделал только хуже, потому что то, как сотрясается от страха мое тело, заметили они оба, и это только повеселило их. — Да чего ты так боишься? Не в первый же раз, — спокойно произнес он, когда заметил, как мои округленные от страха глаза уставились на его боксеры. — Возьми его. — Я не… — начал я, но уже через секунду Марк со всей силы ударил меня по лицу, и я практически упал на бетонный пол, но руки Германа, стоящего сзади, удержали меня, вернув в исходное положение. — Неправильный ответ, Пауль, — он отрицательно покачал головой, с видимым удовольствием наблюдая за тем, как я недовольно шиплю от боли и облизываю губы. — Не забывай дышать через нос. И только попробуй выкинуть фокус с зубами, — заключил он, одной рукой цепляясь за резинку боксеров, и я начал молиться о том, чтобы оказаться сейчас в другом месте и с другими людьми. — Оставьте его, — послышался прекрасно знакомый мне голос Томаса, вошедшего в помещение. — Томас, извини, мне показалось, но ты сказал… — Марк оторвался от своего прежнего занятия, тупо уставившись на своего друга. — Я сказал оставить его, — снова железным тоном ответил он. — Пошли лучше покурим. — Но… — Закончишь в следующий раз, школу скоро закрывают, — убедительным тоном продолжил Томас, разворачиваюсь в сторону двери, и Герман пошел за ним. — Ладно, — обессиленно выдохнул тот и наклонился, чтобы поднять свой ремень с пола. В этот момент я просто не знал, что мне делать: врезать Марку, пока у меня есть возможность, или благодарить Томаса за то, что он меня спас. Я все еще не мог поверить в происходящий со мной ужас. — И еще одна вещь, Пауль, — начал он, застегивая свой ремень. Через мгновение Марк опустился на корточки и взял меня за подбородок, внимательно глядя мне в глаза. — Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, то о снимках и этой истории узнают все. Приятно было поболтать. Мы еще обязательно встретимся. Парень отряхнулся и покинул помещение через несколько секунд, так и оставив меня одного в туалете. Еще несколько минут я сидел на полу, приходя в себя и пытаясь отдышаться после того, что только что произошло. Вернее, могло произойти. Все же я взял себя в руки, кое-как умылся, избавившись от крови на лице и руках и, выждав еще немного, спешно покинул помещение, надеясь на то, что не встречу никаких учителей, которые обычно задерживаются в школе до позднего вечера, чтобы проверить тетради, и просто обожают задавать вопросы. Добраться до дома мне мешали навязчивые мысли о том, что за мной следят, и тупая боль, которая чувствовалась по всему телу. Мрази. Слава богу, мать с отцом уже спали, а вот Эмили была настолько шокирована, увидев меня в таком виде, что даже не смогла мне ничего сказать. Я же, заметив ее в коридоре, просто приложил палец к губам и велел ей идти к себе. Объясню все потом. *** Если еще вечером пятницы я чувствовал себя отвратительно, то сейчас, в шесть утра субботы, я просто хотел умереть. Так мое тело не болело еще со времен младших классов, когда я принимал участие в городском кроссе. Да и лицо оставляло желать лучшего: многочисленные ссадины, синяк на правой скуле, несколько кровоподтеков. Просто отлично. И я даже не знал, что хуже: остаться дома и волновать мать или идти в школу и волновать всех там? Все-таки решив, что я просто обязан оттянуть неприятный разговор с матерью хотя бы до вечера, я направился в школу уже в семь утра, надеясь на то, что мои одноклассники не будут лезть не в свое дело. Но как же сильно я ошибался. Разговоры за моей спиной бурлили с невероятной силой, каждый из учеников одиннадцатых классов просто обязан был построить свою догадку по поводу того, почему я сегодня такой «красивый». В лицо мне ни о чем не говорили, и вообще меня не трогали, и я был благодарен им хотя бы за это, потому как у меня в голове ровно столько же вопросов, сколько и у них. Например, на вопрос, почему Томас так со мной поступил, мне кажется, никто не ответит. На его месте я бы просто присоединился к парням и не дал бы мне потом даже выползти из этого туалета. Он вчера, кажется, меня пожалел. В таком случае уж лучше бы меня избили до полусмерти. И самое главное: я не понимал, за что меня избили. За то, что я отказался это делать? И почему именно я? — Да, ты знаешь… — весело о чем-то говорил Рихард смеющейся Изабелле, заходящей с ним в класс. Когда он увидел меня, то сразу же замолчал и практически остановился на месте. Да не смотри ты так на меня, иди на свое, блять, место. Я никогда не забуду его потемневшие глаза и испуг, с которым он на меня тогда посмотрел. Я же просто отвернулся к окну, стараясь не встречаться с ним взглядом, и просидел так до начала урока. — Пауль, это тебе, — прошипел с задней парты Шнайдер, тыкая мне в плечо каким-то свертком. Развернув листочек в клетку, я сразу узнал этот почерк: «Что случилось?». Я обернулся на третий ряд: Рихард в упор смотрел на меня. Я подумал несколько секунд и, вспомнив то ужасное состояние, до которого он меня довел в понедельник, просто разорвал листочек на несколько мелких частей, не сводя с него взгляда. Пошел на хуй. Пусть волнуется теперь о ком-нибудь другом. Когда урок закончился, я торопливо собрал свои вещи и направился к выходу, но Круспе преградил мне дорогу. — Пауль, да подожди ты, — он торопливо схватил меня за плечо, и я поморщился от боли, вызванной его прикосновением, но все же не хотел, чтобы он меня отпускал. Голубые глаза смотрели на меня с таким воодушевлением, а его рука так мягко и приятно касалась моего плеча, что я готов был поддаться минутной слабости и все ему рассказать. Я готов был упасть ему в ноги прямо в классе у всех на глазах, но я старался держать себя в руках и говорил с ним предельно холодно.— Что с твоим лицом? — Следи лучше за своим лицом, Рихард, — железным тоном отрезал я и, спихнув с себя его руку, пошел прочь. И почему он волнуется обо мне, если я ему не нужен? Нет, что-то здесь было не так. Странное поведение матери и такое же странное поведение Рихарда просто не давали мне покоя. Возникало ощущение, словно они поменялись местами в своих суждениях, желаниях и эмоциях, и я понимал, что просто обязан разобраться в том, что происходит.