You're All I Want

Я еще долго отходил от воскресной вечеринки, пока шел домой в два часа ночи и поддерживал немного пьяную Эмили за талию. Я думал о том, что если родители не спят, то я точно потеряю их доверие навсегда, потому что позволил сестре пойти туда, выпить немало алкоголя и выкурить несколько сигарет. Я прекрасно знал, чем занимаются на таких вечеринках, потому что всегда был неотъемлемой их частью, но если раньше представить свою сестру в таком обществе было для меня дикостью, то теперь я даже не знал, почему я не остановил ее тогда и позволил остаться. Когда я уложил ее спать и вернулся в свою комнату, то пришел к выводу о том, что сделал все правильно: рано или поздно она должна была попробовать все запретное и это даже лучше, что она была под моим надзором и рядом с людьми, в которых я был по крайней мере уверен. После нашего короткого, но очень эмоционального разговора с Рихардом, я еще немного пробыл в комнате, а потом, схватив Эмили и немного потусив в обществе Шнайдера и Тилля, отправился домой, пока не начало светать. А Рихард так и остался там, провожая меня ничего не выражающим и пугающим взглядом, которым он смотрел мне, казалось, прямо в душу. Мне, как и всегда, было ничего непонятно, но я решил идти другим путем: нужно поговорить с матерью. Но вот как говорить и что говорить, я не знал. Все это время я говорил ей правду, иногда умалчивая об интимных подробностях моей жизни, но это привело лишь к полному непониманию и даже отторжению с ее стороны, поэтому решение быть честным и даже откровенным было бы неправильным в этой ситуации. Я решил пойти другим путем, но мне придется лгать и изворачиваться. К счастью, у меня был прекрасный учитель, благодаря общению с которым у меня это стало неплохо получаться. Как она со мной, так и я с ней. Но от разговора с матерью меня останавливало только одно: я не хотел начинать его, пока не услышу об этой мутной ситуации лично от Рихарда, который послал меня на все четыре стороны уже два раза. Общаясь с ним достаточно долгое время, я научился распознавать его ложь, контролировать себя, не расстраиваться и верить не словам, а глазам. И его глаза говорили совсем обратное. Может я и параноик, но сейчас я чувствовал, что это, наверное, к лучшему. Я не могу оставить все так. Я не могу не верить его глазам, потому что их контролировать он не может, и что бы Рихард не говорил, я вижу, что это не так и ему самому плохо от сложившейся ситуации, как и мне. Конечно, это не отменяло моей злости и обиды по отношению к нему, но я остро ощущал, что он хочет, чтобы я докопался до правды как можно скорее. Сам Рихард по какой-то причине не может объяснить мне в чем дело. Решив, что ложиться в постель в четыре утра нет никакого смысла, я сделал себе кофе покрепче и так просидел на подоконнике добрую часть утра, встречая холодный рассвет в полном одиночестве. Теперь ко всем мыслям о наших отношениях добавилось еще и волнение по поводу влюбленного в меня Мартина и Эмили, которая должна была встретить свое первое в жизни похмелье и испытать на себе гнев матери. Побросав в сумку учебники, которые попались мне под руку, я довольно рано отправился в школу с привычным для меня недосыпом и кучей мыслей в голове по поводу того, что я вчера чуть не наломал дров на пьяную голову. Даже и подумать не мог, что Мартин испытывает ко мне какие-то чувства помимо дружеских. Нет, я вообще не понимаю, как можно испытывать что-то ко мне. За что меня можно любить? За мою растерянность, тупость и несобранность, или может за кучу тараканов в голове, которая вряд ли понравится нормальному человеку? Может, в таких как я не влюбляются и о таких как я не хотят заботиться? А я себе тут навыдумывал, что Рихарда во мне действительно что-то интересует. Неправильным было не то, что я связал свою жизнь с этим человеком. Неправильным было то, что я позволил себе сделать вчера, и мне было дико стыдно перед самим собой, даже еще больше чем перед Рихардом. Когда я оказался на улице и достал сигарету в надежде усмирить рой из мыслей в своей голове и разложить их по полочкам, мой сонный взгляд зацепился за Рихарда, сидящего у подъезда, и сигарета сразу же выпала из моих рук. Я хотел пройти мимо, но, заметив меня, помятый и не выспавшийся Круспе сделал несколько шагов мне навстречу, и мы остановились друг напротив друга. Он смотрел на меня выжидающе и как-то просяще, но я не знал, что вообще говорить и почему он ошивается здесь в восемь утра. — Я хочу извиниться, — наконец произнес он, потупив взгляд в землю и пиная несчастный камень, отлетевший в соседнюю лужу. — Как у тебя все просто, — язвительно ответил я, но с места не сдвинулся, желая услышать то, о чем он хочет мне поведать. Я был настолько возмущен его поведением, которое мне пришлось наблюдать эту неделю, что меня было уже не остановить: — За вчерашнее? Или за события недельной давности? Знаешь, я не обижаюсь. Ты все сказал верно: нахуй чувства. Именно туда ты постоянно и хочешь их отправить. Если они у тебя, конечно, вообще есть… — Я правда не хотел, я… — снова начал он, поднимая на меня взгляд, и тут я понял, что готов тут же заткнуться, взять его за руку, отвести к себе, напоить горячим чаем и, укутав в плед, уложить спать, оставив на этой мокрой улице все, что нам мешает. — А чего ты хотел? — спросил я уже менее агрессивно, но все с тем же недоверием. — Я подумал, что… — Рихард вновь запнулся, — Что так будет лучше для тебя, если я исчезну или… — Лучше? — перебил я, опешив, — Для меня? — Все проблемы в твоей жизни из-за меня, пора это признать, — рассудительно ответил он, — Исключив меня, можно исключить проблемы. Но теперь я вижу, что нет. — Избавиться от меня хочешь? — усмехнулся я. — Скорее избавить тебя от себя, — ответил он. Я молчал и смотрел на его трясущиеся от холода руки, пока он делал вдох поглубже, чтобы продолжить разговор. — Я правда хотел как лучше, — глухой голос над моим ухом снова заставил меня поднять голову и оторвать взгляд от его не застегнутого пальто, — И это была не моя идея. — А чья? — переспросил я, — Рихард, я честно не понимаю, зачем ты все это время обманывал меня и притворялся так хорошо? — Я тебя не обманывал, — сказал он. — Зачем ты тогда меня отталкиваешь? — спросил я. — Я не хотел тебе говорить, господи, я… — он закрыл лицо руками, но быстро выдохнув, продолжил: — В субботу мне позвонила твоя мать и попросила о встрече. — Моя мать? — тихо произнес я, стараясь скрыть нарастающие во мне ненависть и радость одновременно. — Да, — он поспешно кивнул, — Видимо, у вас опять был бурный разговор, и она не выдержала. В общем, она сказала, что если я не хочу больше никогда тебя не увидеть, и если я тебя… — Рихард запнулся и посмотрел куда-то вдаль, — Если ты мне дорог, то я должен это сделать. — И поэтому ты решил меня окончательно добить таким образом? — все не унимался я, несмотря на его слова, что сейчас начали вселять в меня надежду на наше примирение, которого я ждал больше, чем чего-либо в своей жизни. Но даже с таким бешеным желанием вернуть все обратно, я не могу сделать шаг ему навстречу, хотя бы потому, что мне все еще было чертовски больно, — Рихард, я не понимаю… Неужели любой человек может сказать тебе, чтобы ты меня бросил, и ты его послушаешь? — Нет, Пауль, нет же, — убеждал меня он, — Просто тогда мне казалось это единственным разумным способом помочь тебе не поссориться с твоей семьей и остаться здесь, в городе, потому что я чувствовал вину за все, что происходит. За то, что было, за родителей… Из-за меня ты мог бы потерять их. Рихард всегда с какой-то горечью в голосе говорил о семье и, что таить, ему всегда это удавалось с трудом, а особенно сейчас, когда он еще и извиняется передо мной. Такие как Рихард предпочитают в принципе этого не делать, и извинения от них редко можно услышать, поэтому когда он начал говорить все это, я стал просто таять, и недоверие внутри меня медленно перерастало в приятное тепло. — Ты думаешь, лучше было потерять тебя? — спросил я, — Боже, Рихард, я готов был потерять их, если они не готовы принять меня. Это лучше и честнее, чем их притворство и ложь, — объяснил я, —  Блять, это шантаж, она играла с тобой, а ты поддался! Неужели ты не мог мне сказать, и мы  придумали бы что-нибудь вместе? — Я хотел огородить тебя от проблем, — он помотал головой, мягко улыбаясь, — Просто я подумал, что это лучший выход. Сейчас я понимаю, что я должен был тебе все рассказать. Я молчал, уставившись в мутную лужу, искажающую отражения наших лиц. Я все равно не могу ему верить. — Прости меня, — тихо сказал он. — Я не знаю, — ответил я, подняв на него усталый взгляд. — Помнишь, однажды ты сказал, чтобы я засунул свою гордость куда подальше? Почему бы тебе не сделать то же самое сейчас? — Это не гордость, Рихард, — горько ответил я, покачав головой, — Это недоверие. Где гарантия того, что ты не передумаешь завтра? Или через неделю? — Ее нет. Просто поверь мне. — Я не могу, — признался я. — Может, пойдем в школу вместе? — с надеждой в голосе спросил он, но я отрицательно покачал головой, отступая от него в сторону. — Не стоит, — с сожалением ответил я, и как можно быстрее пошел в школу, изо всех сил пытаясь не повернуть назад и не заставить его застегнуть это чертово пальто, по вине которого он снова может простудиться. Я солгал, так нагло солгал, когда сказал ему, что это не гордость, потому что именно ебаная гордость это и была. Прощать людей, давать им второй шанс и верить их пустым словам — все это я делал и раньше, и каждый раз меня предавали, пользуясь моим доверием, в то время как я становился виноватым в ситуациях, где вина лежала не на моих, а на чужих плечах. И я готов был извиняться за то, чего не совершал, готов был просить прощения за несовершенные мною дела, но теперь, видя как мучается Рихард, я почему-то не хотел прощать его и чувствовал себя последней сволочью, хотя и прекрасно понимал какого это, быть на его месте, и какого это, когда тебе никто не верит. Я был ошарашен его признанием и не мог найти ему разумного объяснения. Семь пятниц на неделе. И вообще… Мы вроде как решили идти против течения, решили не сдаваться и противостоять ненависти людей вместе, но Рихард так просто сдался в самый последний момент! В школе Круспе в понедельник так и не появился, и это заставляло меня волноваться и кусать локти от безысходности еще больше. Как бы с ним ничего не случилось в таком настроении. В мутном, как и утро понедельника, сознании, то и дело мелькали мысли о том, что каким бы абсурдным это не казалось, он действительно мог сделать это ради меня, пожертвовав собой. Но какая от этого польза, если страдаем мы оба? — Что у вас опять произошло? — спросил меня за обедом Тилль, пока я гипнотизировал взглядом одиноко стоящий передо мной стакан с чаем. Ни пить, ни уж тем более есть мне явно не хотелось, и Тилль тихо бормотал себе под нос что-то о том, что от меня осталась лишь тень. — С чего ты взял? — спросил я, все еще сохраняя спокойствие внешне. — Да с того, что после твоего ухода Рихард вчера так накидался, что я его на себе тащил до своего дома, — тихо пояснил он сквозь зубы, чуть наклоняясь ко мне, чтобы нас никто не смог услышать. — Может, причина не во мне, а в его алкоголизме? — отчужденно ответил я, отвернувшись в другую сторону и стараясь скрыть то, как сильно я разволновался. Уже через секунду я начал собирать свои вещи с озабоченным видом, чтобы готовиться к уроку на другом этаже. Хуйню спорол. И я и Тилль прекрасно знаем, что пьет Рихард редко и не так много. — Да постой же ты… — сказал он мне вслед, но я отошел уже слишком далеко. Конечно же, причина была во мне, но я уже настолько запутался, что не знал, чему и кому верить. Когда я в абсолютном одиночестве просидел все уроки и прокручивал у себя в голове все наши разговоры, вспоминал его дрожащие руки и растерянный вид этим утром, ситуация казалась мне настолько нелепой и глупой, что я даже сам растерялся от переполняющих меня чувств. Мы были вместе, и все было хорошо, пусть не всегда гладко, но я готов был терпеть трудности, лишь бы это не заканчивалось. Только сейчас я начал понимать, что отношения между двумя людьми это не так-то просто, гораздо сложнее и запутаннее, чем может показаться на первый взгляд. Мы расстались, и к этому не было никаких предпосылок, а сейчас я понимаю, что мать просто воспользовалась хорошим отношением Рихарда ко мне, поиграла на его благородстве и чувствах, в которые я еще верил. Даже если вы очень хотите быть вместе, все равно найдутся люди, которые постараются вам помешать, и кто-нибудь из вас обязательно сдастся, если человек, желающий вашего расставания начнет пользоваться вашей преданностью. Это чертова ахиллесова пята каждого влюбленного человека, каким бы смешным это сейчас не казалось. А я его простил. Давно простил, хотя прощать-то было даже не за что, и если посмотреть на его поступок с другой стороны, то его вполне можно понять и даже поддержать, потому что не каждый способен на такое. Все это время Рихард старательно делал вид, что ему на все и всех плевать, что его не волнует чужая жизнь и у него нет слабых мест, но здесь его привычная система с самодовольным поведением дала сбой. Стена, которой он старательно отгородил себя от окружающих и с успехом пользовался ей многие годы теперь была не просто повреждена, она была разрушена без надежды на восстановление. Вспоминая его глаза, слова и взволнованный тон голоса, я отчетливо это понимал. Только сейчас я ощутил: несмотря на то, что мы такие разные, мы так чертовски похожи. Оба запутались и испугались, и кроме нас самих нам помочь никто не сможет, потому что мы друг другу очень нужны. *** — Мне кажется, что любви нет, — легко сказала Лара, поймав на себе удивленный взгляд учительницы литературы, в то время как я пытался не умереть от скуки и рисовал кораблики на полях тетрадки. Мы бурно обсуждали какую-то книгу, которую я, конечно же, не успел прочитать, да в принципе и не собирался. Какое здесь может быть чтение классики, когда в твоей жизни происходит такая ересь? Именно поэтому я с крайне незаинтересованным видом сидел на уроке литературы, подперев голову кулаком, рисовал всякую ерунду и время от времени смотрел на отчужденного Рихарда, пока он не видел моих взглядов и что-то конспектировал. — Правда? — переспросила она с улыбкой, — Почему же? — Да, правда, — бойко подтвердила моя одноклассница, — Понимаете, в большинстве случаев люди называют любовью привычку или привязанность. Человеку просто комфортнее жить с кем-то. Удобно, когда кто-то решает за него. Создание семьи — это просто желание избежать одиночества, но это не имеет ничего общего с несуществующей любовью. — Есть несогласные? — спросила фрау Бергер и осмотрела класс. — Есть, — глухо сказал голос с третьего ряда, и я сразу же отбросил карандаш в сторону. — Я вас слушаю, Рихард. — Глупо говорить о том, что любви нет и глупо отрицать ее существование, — рассудительно сказал он, — Те, кто говорят о том, что любовью называют привычку и привязанность, просто никогда не влюблялись. — Интересно, — она опустилась на свой стул, — Так что же по-вашему любовь? — Разве я могу это описать? — с усмешкой спросил ее он, — Это можно только чувствовать. Когда ты любишь кого-то, ты забываешь о себе, и для тебя существует только этот человек. И это нельзя назвать привычкой, потому что это сильнее и глубже. И это что-то обладает огромной силой, которая порой может обернуться против тебя самого. — Хорошо, Рихард, я вас поняла, — она кивнула и сделала какую-то заметку на полях своей учительской тетради. Я мельком взглянул на Рихарда, который, как на зло, глядел на меня, и я клянусь, что такой его взгляд я, наверное, видел впервые и поэтому, в очередной раз смутившись от нашей игры в гляделки, я провел остальную часть урока, безучастно наблюдая за голубями в окно. Обернуться против тебя самого… Как же четко и емко он описал все мои мысли и чувства на данный момент. Он пытается до меня достучаться. Вчера утром у него это не вышло, поэтому он решил говорить об этом на весь класс, и, что греха таить, рассказывать такое двадцати людям гораздо легче, чем кому-то одному. Синяк под глазом еще не прошел, но мое лицо уже приобретало божеский вид из-за скорого исчезновения нескольких ссадин и царапин. Теперь я чувствовал себя увереннее, когда люди в открытую пялились на меня. Так на меня смотрели все, кроме одного единственного человека. Даже Тилль сегодня смотрел на меня иначе, быть может, перестал так волноваться и, наконец, успокоился, поняв, что я иду на поправку и моей добротой снова можно воспользоваться, не получив при этом пизды, послал меня на четвертый этаж за какими-то стратегически важными папками, которые он не успевает взять сам. Четвертый этаж практически опустел из-за отсутствия у младших классов такого количества уроков, как у выпускников, поэтому я, не боясь быть сбитым какими-нибудь коварными девочками, направился в сорок второй кабинет, пытаясь не забыть, зачем я вообще туда иду и что нужно взять из тумбочки именно оранжевые папки. К сожалению, неладное я почуял только тогда, когда уже поднялся наверх. Открыв дверь в помещение, я замер на месте. — Ты как здесь? — спросил я неожиданно появившегося передо мной Рихарда, одиноко сидящего прямо на первой парте. — Меня Шнайдер позвал, — растерянно ответил он. Что же, видимо тоже не ожидал меня увидеть. — А меня Тилль… — в недоумении пробубнил я, медленно понимая, что к чему. — Получат у меня, блять, шутники хреновы, — Рихард сразу же вскочил с места, но я остановил его, положив руку ему на плечо. — Да подожди ты, — сказал я, увидев его удивленное лицо, — Раз уж наши друзья пытаются нас свести, нам правда стоит поговорить. Я прекрасно понимал, что не могу сказать ему о том, что все наши ссоры и недомолвки позади, потому что я выдержал слишком много за это время, чтобы вот так просто отпустить ситуацию, да еще и вчера утром я наговорил ему такого, что он вряд ли захочет делать шаги к примирению снова. — Я сказал все вчера, и я так понимаю, свой ответ ты менять не собираешься, да и тем более делаешь это вполне обоснованно, — он пожал плечами, медленно опускаясь на ту же парту позади. — Подожди, нет. Блять, да не знаю я, не понимаю, — бормотал я в замешательстве, — Тем более, тебе и без меня было хорошо, — аккуратно добавил я, вспомнив, как Рихард чудесно проводил время в компании неприятных мне людей. — Блять, да я сам чуть с ума не сошел за эту неделю, веришь? — спросил меня он, — Должен же я был сделать вид, что у меня все отлично. Рихард все еще стоял напротив меня, неловко переминаясь с ноги на ногу и я чувствовал, что крыша снова медленно покидает меня. Он, как и всегда, выглядел идеально, а может из-за моих гребаных чувств я не видел в его внешности никаких изъянов, как и не наблюдал ни единого недостатка даже в его характере, хотя с ним порой бывает очень трудно. Его лицо с тонкими чертами, глаза, которые никогда не врут и его руки, которые он сейчас сцепил в замок, нервно шевеля пальцами — все это было так привычно, так естественно и нужно мне, что я растерялся и просто улыбался глядя на Рихарда в его немного помятой черной рубашке, таких знакомых джинсах и с неаккуратно уложенными волосами, торчащими в разные стороны. — Вышло очень натурально, — наконец выдавил я из себя, кивнув. — Слово «натурально» к нам лучше не применять, — тихо рассмеялся Рихард, и я, через несколько секунд догнав в чем смысл шутки, рассмеялся еще громче него. — Так ты серьезно? — спросил я. — Да, — он развел руками, —  И плевать я хотел, что там думает твоя мать. Нет, она конечно твоя мать, но я так больше не могу… — он мотал головой, глядя мне в глаза, и я понимал, что остатки гордости я только что собственноручно в себе задушил. — Я тоже, — честно согласился я. Рихард смотрел на меня так, как в тот самый дождливый день, когда впервые поцеловал меня, и я, все не решаясь подойти ближе, просто стоял на одном месте и смотрел на него, завороженный его глазами и тем, что он мне только что сказал. Из-за того, что я совсем растерялся и размечтался, Рихард воспользовался ситуацией, схватив меня за руку и потянул на себя, вынуждая сделать пару шагов вперед и в итоге сдаться в плен его рук и позволить нашим губам наконец соприкоснуться. Я сжал ладонь Рихарда еще крепче, на автомате опустив другую руку ему на затылок. Затуманенным радостью рассудком я понимал лишь одну вещь: как же мне этого не хватало! Всего, вплоть до простых прикосновений и его теплого дыхания… — Блять, вы опять за свое, — раздался угрюмый голос Тилля, который в этот момент заглянул в кабинет, пропуская вперед себя Шнайдера. Мы с Рихардом оторвались друг от друга, и тупо уставились на своих не менее тупых общих друзей, которые умудрились испортить такой момент. — Здесь же дети, — разочарованно пробубнил Кристоф, пока руки Рихарда аккуратно прижимали меня к себе. — Ах да, — пробормотал Круспе, — Закрой глаза Шнайдеру, ему еще нет восемнадцати. — Я вообще-то серьезно, — обиженно сказал он, цокнув языком. — Ну ладно, хоть помирились, — рассмеялся Тилль. — Вы можете дверь закрыть? — чуть помедлив, спросил я. — Ты еще и выгонять нас будешь? — удивился Линдеманн, — Хоть бы «спасибо» сказал. — Огромное спасибо, а теперь валите отсюда, — лучезарно улыбнулся Рихард, и наши друзья, одновременно вздохнув и закатив глаза, удалились из класса, снова оставив нас наедине. — Целая неделя, — пробормотал я, утыкаясь ему в плечо и вдыхая такой родной запах его любимых сигарет и приятного парфюма, — Неделя ада без тебя и химии. — А химия это поправимо, приходи хоть завтра, — протянул он, не выпуская меня из своих теплых объятий. — Надо решить, что делать с матерью, — угрюмо пробормотал я, нарушая всю идиллию. — Ничего ей не говори, — ответил он. — Но тогда она будет думать, что победила. — А если ты ей скажешь, то мы точно проиграем. — Черт, мне столько всего нужно тебе рассказать, ты себе просто не представляешь, — восхищенно произнес я, глядя ему в глаза. — Что же интересного произошло? — ехидно поинтересовался он, чуть отстранившись. — Ну, я узнал, что моя сестра покуривает марихуану, а еще у Тимы появился ухажер, — я подхватил брошенную мною на пол сумку и направился к выходу из класса, увлекая за собой и Круспе. — Ого, вот это новости, — удивился Рихард. — Да, представляешь… — я начал увлеченно рассказывать о том, как какой-то кот залезает к нам в окно и у них с Тимой там что-то вроде свиданий. Рихард даже умудрился сравнить его проникновение в мою квартиру с этими забавными обстоятельствами. Мы разговаривали как и прежде, я снова слышал его смех и все, что произошло за прошлую неделю теперь казалось мне каким-то страшным сном, в котором мы с Рихардом оказались совершенно случайно. *** — Заебись просто, — вынес свой вердикт я, когда на экране телевизора появились титры фильма, и я с грустью вздохнул, еще сильнее натягивая на себя плед. Моя голова мирно покоилась на плече сидящего рядом Рихарда, в то время как он обнимал меня и бормотал что-то про неплохую задумку и неожиданную развязку, но я не мог внимательно слушать его, потому что от такой приятной близости я мгновенно терял контроль над собой, прикрывал глаза и наслаждался тем, что есть у нас сейчас и может с легкостью исчезнуть завтра. Как я ему и обещал, на следующий день после уроков мы направились прямо к Рихарду, чтобы заняться химией, но вместо этого химия каким-то образом занялась нами, потому что иначе наши отношения описать я не мог. Мы настолько истосковались друг по другу, настолько нуждались в банальном общении и пустых разговорах, что просто сидели на полу перед выключенным телевизором и говорили о всякой ерунде, что приходила в голову. Мне казалось, что прошли годы, и теперь у меня была целая кипа рассказов для него, как и у Рихарда для меня. Такие вечера, от воспоминаний о которых я так старательно пытался избавиться, делали меня счастливыми, но на душе было паршивое чувство ожидания чего-то или кого-то, кто сможет разнести все это в пух и прах, а выдержать это еще раз казалось для меня невыносимым и невозможным. — Уже, кстати, поздно очень, ты домой собираешься вообще? — тихо поинтересовался Рихард, продолжая мягко поглаживать меня по голове, когда я уже практически засыпал у него на плече. — А ты меня выгоняешь? — спросил я, лениво разлепив веки. — Если хочешь остаться, так и скажи, — рассмеялся он. — Хочу, — пробубнил я, и зачем-то повторил: — Очень хочу. — Порвать с тобой было самой тупой идеей из всех, что приходили в мою голову, — тихо пробормотал он, уткнувшись носом мне в висок. — Давай не будем об этом. Сейчас же все хорошо, так? — я чуть приподнялся и заглянул ему в глаза. — Прости меня, — он снова повторил это. — За что? — растерянно переспросил его я. — За то, что я натворил таких глупостей, за то, что заставил чувствовать тебя ненужным и обманутым, — на одном выдохе произнес он, и уже немного тише добавил: — За то, что меня не было рядом, когда какие-то уроды сделали это с твоим лицом. Теперь виноватым себя чувствовал я, потому что не мог находиться рядом с ним, когда он в таком подавленном состоянии из-за меня. Я несмело провел рукой по его волосам, чуть задевая подушечками пальцев его щеку и осторожно спускаясь к шее, в то время как Рихард едва ощутимо касался моей талии, немного притягивая меня к себе. — Ай, — вырвалось у меня, когда ладонь Рихарда скользнула чуть выше, задевая еще свежие и не исчезнувшие синяки. Я постарался взять себя в руки и терпеть боль, но мой неожиданный возглас, нарушающий тишину в комнате, и лицо Рихарда, полное сомнения говорили о том, что сейчас отмазаться мне не удастся. — Ты чего? — поинтересовался он, в замешательстве ослабив свою хватку. — Нет, нет, ничего, — отмахнулся я, нервно заерзав на месте, — Все в порядке. — Пауль, покажи мне, — неожиданно, но очень настойчиво попросил он, однако я изо всех сил пытался сделать вид, что со мной все хорошо и ничего меня не беспокоит. Такой чудесный вечер мне не хотелось омрачать неприятными воспоминаниями, как и не хотелось рассказывать об этой ситуации Рихарду, который может натворить глупостей. — Но… — начал возражать я. — Покажи, что под рубашкой, — уже тише повторил Рихард, потянувшись рукой к ее верхней пуговице, и мои глаза округлились от страха и неожиданности. Заметив мое замешательство, он уверенно добавил: — Я осторожно, просто посмотрю. — Хорошо… — послушно закивал я, позволяя его рукам медленно справляться с пуговицами моей рубашки, пока я старался унять нарастающее волнение и проявляющийся на щеках румянец. В комнате воцарилась полная тишина, лишь изредка нарушающаяся шелестом ткани одежды и моим тяжелым дыханием. Когда ладони Рихарда достигли последней пуговицы, он задержался на пару мгновений и заглянул мне в глаза, чтобы убедиться, что я не против, и в тот момент, когда с последней петелькой было покончено, я наконец тяжело выдохнул, а фланелевая ткань быстро соскользнула с моих плеч. Я стыдливо отвел взгляд в сторону, стараясь не смотреть на Рихарда, который замер на несколько секунд. Может, дело было в недостатке витаминов или хреновых капиллярных сосудах, но синяки после того вечера очень быстро проявились на моем теле и до сих пор отлично виднелись, приобретая более насыщенный цвет каждый день. Я прекрасно помнил, что увидел в зеркале после сегодняшнего утреннего душа: синяки на животе, в районе ребер и еще парочка ближе к ключицам, которые до сих пор болели из-за безжалостных ударов ногами, которые они не уставали наносить мне снова и снова. И вот сейчас, в полумраке комнаты, я старательно пытался смотреть на одиноко горящую лампу на столике в конце помещения, и не поворачивать голову в сторону Рихарда. — Господи, Пауль… — ошарашенно прошептал он, оглядывая мое тело, — Господи… — Что? — догадался спросить я. Блять, гениальный вопрос в такой ситуации. — Твари, уроды, блять… — бормотал Рихард себе под нос, пока я все еще пытался не заржать от тупости собственного вопроса, почему-то произнесенного вслух. — Да все хорошо уже, — отнекивался я, пытаясь натянуть свою рубашку обратно, чтобы не чувствовать себя настолько неловко, но Рихард плавно опустил мою руку вниз, не давая возможности совершить мною задуманное. В следующую секунду его рука осторожно коснулась одного из синяков чуть ниже ключицы, и я поморщился от прикосновения его пальцев, скользящих по моей коже все ниже. — Так больно? — тихо спросил он, не отрываясь от моего тела. — Нет, говорю же, что ничего уже почти не болит, — я помотал головой, как-то криво улыбаясь в ответ на его слова. Глаза Рихарда внимательно всматривались в мое лицо, пока его чуть теплые ладони продолжали мягко скользить по моей коже, и я уже не чувствовал боли. Он томно выдохнул, прикрывая глаза, в то время как я продолжал поглаживать его по щеке тыльной стороной ладони. Несмотря на то, что мои движения становилась все увереннее, руки все равно начинали предательски дрожать, когда Рихард прикасался к моему обнаженному торсу. Пользуясь ситуацией в которой он был крайне расслаблен и уязвим, я сам проявил инициативу, чуть подавшись вперед и прижимаясь своими губами к его. Я не думал о том, что может произойти дальше, не думал о последствиях и ничего не соображал. Впервые в жизни мне и вовсе не хотелось думать о своих дальнейших действиях и планах. Мне хотелось жить настоящим, реальным временем. Я желал его рядом с собой, хотел чувствовать его ладонь на своей тяжело вздымающейся груди, слышать его постепенно сбивающиеся дыхание, ощущать, как его горячий язык переплетается с моим. Когда ладонь Рихарда плавно переместилась на мою поясницу, я немного отстранился и, не выдержав, застонал в его приоткрытые губы, заставляя своего друга лишь довольно ухмыльнуться. В очередной раз притянув Рихарда еще ближе к себе за галстук, я позволил ему нависнуть сверху, прижимаясь ко мне всем телом, в то время, как я смог справиться с его галстуком и принялся за пуговицы. Кроткие и жаркие поцелуи становились все настойчивее, и я был готов задохнуться от его напора. — Черт, — прошептал я, когда Рихард чуть подался вперед, задевая мои бедра своими, и я ощутил, как его колено проникает между моих ног, немного раздвигая их, и внизу живота разливается приятное тепло. Справившись с моей рубашкой, все еще мешающейся под рукой, Рихард отбросил ее куда-то в сторону, пока я судорожно ловил ртом воздух и думал о том, что сейчас может произойти. Тот вдруг на секунду остановился, отстранившись от меня, и заглянул мне прямо в глаза. — Рих… — умоляюще прошептал я, подаваясь ему навстречу. — М? — поинтересовался он, оторвавшись от своего прежнего дела. — Мы что, мы сейчас, мы… — пытался выдавить я из себя, просто задыхаясь от нехватки воздуха и стыда, но так и не смог сказать ничего толкового, — Мы займемся… этим? Только когда я произнес эту фразу, я понял, как же тупо это звучало и даже удивился, почему Рихард не заржал. Этим, блять. — Хочешь — этим, — жарко прошептал он, задевая мочку моего уха языком, и волна мурашек снова прокатилась по моему телу, — Хочешь — чем-нибудь другим. — Я не… — начал я, — Не могу. «Я не могу» — эхом отдались у меня в голове слова Мартина. — Понятно, — как-то разочарованно пробормотал Рихард, чуть улыбаясь и отпуская меня. — Черт, извини, просто… — в замешательстве начал бормотать я, перелезая на другую половину кровати, — Я подумал, а потом не подумал… — Ну что за ерунду ты говоришь? — отозвался он, улыбаясь, — Ты мне ничего не обязан. — Но я думал, ты хочешь. А выходит, что… — Дурак, — рассмеялся он, вернувшись к пуговицам своей рубашки, —  Я хочу тебя больше, чем ты можешь себе это представить. — Но… — И поэтому мы должны подождать. — Да, да… — повторил я, кивнув, — Тогда спать? — Ты на моей кровати ляжешь или в спальне родителей? —  поинтересовался Рихард, потягиваясь, и я произнес то, от чего сам впоследствии ахуел: — Я лягу с тобой. Тот медленно кивнул и направился в спальню своих родителей, прихватив с собой еще одну подушку и жестом приглашая меня пойти с ним, но я стоял на одном месте как истукан и чувствовал себя еще более неловко, чем несколько минут назад. Отправив матери короткое сообщение о том, что я останусь у Тилля и предупредив того о том, что мать может проверять эту информацию, я все-таки прошел в комнату, и опустившись на кровать стал медленно стягивать с себя джинсы. — Да не смотрю я, — тихо пробормотал Рихард, натягивая на себя одеяло, — Успокойся. — Да я не… — начал протестовать я, — Просто я… — Просто раздевайся и ложись уже, а то мы завтра не встанем. Спустя несколько мгновений, я все же справился с одеждой и быстро забрался под одеяло, благодаря Бога за то, что Рихард выключил свет и не видит того, как сильно пылают мои щеки. — Спокойной ночи, — тихо прошептал я, переворачиваясь на другой бок, и Рихард сразу же как-то неловко обнял меня сзади обеими руками, прижимаясь ко мне всем телом. Еще неделю назад я и думать не мог, что мы вообще помиримся, но даже несмотря на то, что сейчас все было гладко и прекрасно, я понимал, что мать не оставит нас в покое, а мне еще во многом предстоит разобраться. Затуманенным радостью рассудком я все равно осознавал, что все не так уж и хорошо, ведь Рихард вряд ли оставит меня в покое с вопросами о таком количестве синяков, и сегодня мне просто повезло, ибо я завел разговор… кхм, в другую сторону. Также я понимал, что мне еще тысячу раз придется говорить с ним о его собственной бесконечной скрытности и загадочности, а также о Мартине. Но сейчас я был уверен в том, что он действительно нуждался в моем прощении, а я нуждался в Рихарде, и моя ебаная гордость не сыграла бы на руку никому из нас. Счастливых моментов, связанных с Рихардом в моей жизни гораздо больше, и если я буду дальше загоняться из-за этой ссоры, то могу разрушить все до основания. А мы уже итак чуть все не разрушили. Я засыпал, не переставая улыбаться. Он не хотел того, чтобы я оставлял свою семью, и готов был пожертвовать собой ради этого, потому что у него у самого никогда не было этой самой семьи. Рихард поступил благородно и это вселяло в меня надежду на то, что я действительно ему нужен.