You're All I Want

Одинокие серые клубы разбавляли прохладный воздух туманного утра понедельника. Я нервно взглянул на часы: семь тридцать. В такое время я обычно встаю, собираюсь, неспешно прогуливаюсь по парку, в нежелании снова попасть в плен этих чертовых стен на несколько часов. В жизни есть много удивительных, интересных вещей, на которые я бы мог потратить свое время вместо того, чтобы отдавать их школе, не получая ничего взамен. Фильтр сигареты в который раз обжег пальцы, и я, чуть поморщившись от неприятных ощущений, бросил окурок себе под ноги, и спустя несколько мгновений прикурил последнюю сигарету в пачке. Надо бы прогуляться до магазина. Сильнее кутаясь в свое черное пальто, я сжимал в другой руке телефон, на экране которого высвечивались пропущенные вызовы от отца, матери, Шнайдера и еще десятка людей, с которыми я сейчас принципиально не хотел и не мог разговаривать из-за кома стоящего в горле. Я чувствовал пустоту внутри себя. Наверное, это Пауль сделал меня таким сентиментальным, но я больше не боялся того, что люди увидят эту самую сентиментальность. «И что это тогда? Тебе не надоело притворяться?» — слова Пауля вихрем пронеслись в моей голове, и я улыбнулся самому себе. А ведь мне правда надоело. — Рихард, — парень тихо произнес мое имя, останавливаясь неподалеку. Я слышал, как он переминался с ноги на ногу от холода и не решался подойти, не понимая, можно ли меня трогать в таком состоянии или нет. Я продолжил молча курить, наблюдая за тем, как машина скорой помощи на бешеной скорости проносится вдоль ворот и останавливается у дальнего входа. Люди в специальной форме кричали что-то, из больницы выбежали еще несколько человек, и через мгновение задние двери машины открылись, и я увидел, как молодую девушку на носилках аккуратно переносят в другое крыло здания. Я постарался отвести взгляд в сторону, но любопытство все-таки взяло верх, и я снова взглянул на пострадавшую, судя по всему, в аварии: ее белоснежное платье было заляпано кровью, ткань на месте груди была разорвана, видимо, для дефибрилляции сердца, все лицо было в крови, и, чуть прищурившись, можно было увидеть кровоточащие рваные раны на руках и ногах. Я невольно поморщился при виде этой картины, вспоминая, как Пауля привезли на этой же машине и я, никогда не верящий в Бога человек, молился ему о том, чтобы Пауль не умер по дороге. Даже спустя двое суток перед моими глазами все еще стояла та ужасная картина: Пауль переходит дорогу на красный свет, и я не успеваю догнать его, чтобы оттащить на безопасное расстояние, когда вижу, как огромная машина несется прямо на него. Я практически задыхаюсь и готов выплюнуть свои легкие, когда приближаюсь к дороге, но время словно замирает на долю секунды, и я вижу, как черная машина сбивает с ног хрупкое тело и я, издав еле слышный крик от ужаса, падаю на колени, видя это. — Рихард, — снова повторил низкий мужской голос, который теперь уже казался ближе, чем прежде. Я повернул голову вправо: носилки с бедной девушкой скрылись в здании, и из машины скорой помощи выбежала какая-то женщина. Быть может, ее мать. Я нахмурился, задумавшись о том, сколько таких людей ежедневно привозят в больницу и сколько здесь умирает. Бросив сигарету с крыши, я снова взглянул на часы, и развернулся в противоположном направлении. — Что? — наконец спросил я, глядя на своего друга. Тилль подошел чуть ближе и положил руку мне на плечо, увлекая за собой в теплое помещение. Я знал, что нам может влететь за нахождение на крыше больницы, поэтому поддался его действиям, и подобно тряпичной кукле, качнулся чуть вперед, неспешно следуя за ним. Нехотя я стянул с себя пальто, придерживая его в правой руке. Мы с Тиллем остановились напротив отделения реанимации и молча опустились на скамью напротив. Противный запах спирта и многочисленных лекарств снова ударил в нос, заставляя меня вернуться в суровую реальность и вспоминать события трехдневной давности во всех красках. — Знаешь, два дня без еды и сна еще никого не доводили до добра, — наконец произнес Тилль еле слышно, наблюдая за тем, как я стараюсь не сомкнуть глаз и не заснуть. Да, спать мне действительно хотелось, и я совсем ничего не ел с субботы, питаясь лишь сигаретами и водой. При виде еды меня тошнило, как и при виде этой ужасной больницы, но пока Пауль здесь, я был готов разбить палатку около здания и остаться здесь жить. — Ты должен поехать домой, поесть и поспать хотя бы несколько часов, Рихард, — снова серьезно сказал он, но я лишь нервно усмехнулся в ответ. Видя мою реакцию, Тилль тяжело вздохнул и добавил: — Я подежурю здесь. Еще Шнайдер обещал приехать. — Я не хочу есть, — решительно отрезал я в ответ на его просьбу, — И во сне я не нуждаюсь. Я просто буду здесь до того момента, пока он не придет в себя. — Рихард, он в коме. А что если он вообще не придет в сознание? — выпалил Тилль, сразу же прикрывая рот рукой. Понял, что спорол хуйню. — Если ты еще хоть раз попробуешь сказать что-нибудь такое, я отрежу тебе язык, — размеренно произнес я в ответ на одном выдохе. Мне не хотелось даже думать о таком. — Извини…Я тоже на нервах, — виновато сказал он, разочарованно качая головой, — Конечно он справится, конечно, — снова повторил Линдеманн, будто бы убеждая самого себя в правильности собственных слов. Но я понимал, что в его словах есть своя правда. Мне не хотелось в это верить, но шансы были невероятно малы и я не знал, что могло бы спасти Пауля. Я и так почти убил его своей ложью. Конечно, я понимал, что скоро мне все равно придется поехать домой, и, как меня и убеждал Тилль, хотя бы поспать, но у меня не было ни малейшего желания оставлять Пауля здесь. Меня уже разыскивала моя семья, десяток друзей, но мне было абсолютно плевать. Я останусь здесь. — Я только одного не понимаю, — задумчиво проговорил Тилль в ответ на мое молчание. Я устало повернул голову в его сторону, изо всех сил стараясь не закрыть глаза, — Зачем ты притворяешься сейчас? Зачем строишь из себя невозмутимого и спокойного, когда происходит такое? Я просто промолчал и сделал вид, что не слышу его слов. — Ты его любишь? — спросил меня Тилль. Я снова придержал язык за зубами, отчужденно разглядывая линолеум грязно-синего цвета. — Можешь не отвечать, — Линдеманн хмыкнул, — Вижу же, что любишь. — Да пошел ты, — отмахнулся я в ответ, но тот лишь закатил глаза, мягко улыбаясь. — Я принесу тебе кофе, — произнес Тилль, поднимаясь со своего места. Вскоре он скрылся за углом, и я наконец выдохнул. Я действительно держался изо всех сил, чтобы не закричать ему в лицо это проклятое «да», которое могло бы все изменить, если бы я соизволил сказать это раньше. Тебе ли, Тилль, не знать? Когда мой друг вернулся и протянул мне горячий и крепкий кофе, я поблагодарил его и направился в приемную, в надежде побыть одному хотя бы немного. Проходя по коридору, я увидел родителей Пауля и заплаканную Эмили, заснувшую на коленях у своей матери. Да, с ними видеться мне определенно не хотелось, и я, ускорив шаг, наконец-то достиг приемного покоя, расположился у окна и задумался. В голове не укладывалась мысль о том, что я во всем виноват. Если бы я однажды не соврал ему, эта ложь не потянула бы за собой десятки других недомолвок, и не вылилась бы в одну сплошную неправду. Если бы я однажды не согласился помочь Паулю с этой гребаной химией, мы бы никогда не стали друзьями, я бы никогда не причинил ему боль и он никогда бы не попал в эту ужасную аварию. И как я до такого докатился? Грех не выкурить несколько сигарет при воспоминаниях о том, как все начиналось, но сейчас у меня не было ни желания, ни сил, чтобы снова выйти на улицу, поэтому я довольствовался кофе и унылым пейзажем за окном. Все началось еще очень давно, когда я и Пауль не были близки, да и вообще не находились в дружеских отношениях, потому что я и мои друзья просто считали своим долгом издеваться над теми, кто слабее нас. Я находил это забавным до определенного времени. Когда ты ребенок богатых и влиятельных родителей тебе все сходит с рук. Так вышло, что мои отношения с Паулем не сложились еще с самого первого класса, а все дело было в том, что мы абсолютно разные люди. Еще в младшем возрасте в классе формируются своеобразные компании, и если ты являешься частью одной, то никогда уже не сможешь войти в доверие к другой. Так стало и со мной, но я выбрал для себя иную компанию, потому что уже в детстве мне диктовали, с кем и как я должен общаться, и уже в восемь лет я знал, чего я хочу от жизни и какие люди должны меня окружать. Вернее, я думал, что знал, но, как выяснилось позднее, я ошибался. Время шло, мы взрослели, я понимал, что я являюсь своеобразным лидером класса благодаря своей уверенности и внешним данным, и умело этим пользовался, потому что мне нравилось манипулировать людьми. Когда я стал старше, девушки начали обращать на меня внимание, и мне это ужасно льстило и нравилось. Кому не понравится, когда тебя хотят все? Разве что, кроме того, кого хочешь ты. Но однажды я понял, что мир крутится не только вокруг меня, и на свете есть человек, который делает со мной и моим внутренним состоянием невероятные вещи. Пауль. Его имя звучало эхом в моей голове с тех самых пор, как мы познакомились в первом классе и этот парень обладал поистине неконтролируемой властью надо мной. Несмотря на все это, я всегда испытывал по отношению к нему платонические чувства с долей симпатии, а порой даже восхищался им. Все эти годы я считал это именно теплой симпатией к Паулю, как к личности, но когда в девятом классе мои глаза наконец открылись, я не мог поверить сам себе. Люди всегда тянулись к Паулю и хотели быть его друзьями, его добрый и мягкий характер располагал к общению, а веселые шутки могли принести радость даже в самую унылую компанию. Ландерс всегда был душой компании, хотя, кажется, сам-то не всегда хотел ею быть. Мне оставалось только издалека наблюдать за тем, как все довольствуются дружбой с ним и хорошо проводят время, когда как я не имел такой возможности и, сам тогда еще не зная почему, решил оставаться для него своеобразным моральным мучителем. Я злился на себя из-за того, что какой-то мальчишка может волновать меня в эмоциональном плане, потому что никто до этого не добился полного краха моих ценностей. Я чувствовал себя голым и уязвимым, когда нахожусь рядом с ним, слышу его задорный смех и мягкий голос. Это и убивало меня. Будучи человеком, который привык все планировать и контролировать с самых юных лет, я не мог вынести того, что Пауль посылает все мои настройки к чертям и просто рушит мой мир. Правда, рушит весьма приятно, но все же я не мог вынести такого, считая это слабостью и унижением. Мне хотелось сделать ему как можно больнее, заставить его страдать так или иначе, чтобы он почувствовал, каково это, но его нельзя было сломить, и это заставляло меня хотеть его еще больше, чем прежде. Время шло, мы росли, cтановились старше и умнее, интересы менялись, а моей единственной целью оставался Пауль. Я искренне не понимал, что за ересь творится со мной, когда я рядом с ним и мне потребовался чертов год, чтобы признаться себе в том, что он действительно мне нравится. Наверное, наступил какой-то переломный момент, когда я понял, что со мной происходит. Тогда я готов был отказаться от всех и всего, что меня окружает лишь бы не чувствовать этого. Вскоре моя симпатия сменилась откровенной ненавистью, но не к нему, а к себе. Тогда я и научился быть закрытым, холодным, бесчувственным куском камня для окружающих, лишь бы запрятать это глубоко внутри, и никогда больше не давать себе думать о Пауле в таком ключе. Я продолжал спать с девушками и получал моральное удовлетворение от того, что они так глупо привязывались ко мне, и я могу причинить им ту же боль, что Пауль причинял мне. Это ненадолго спасало меня от самого себя, но я уже не мог учиться с ним в одном классе спокойно: я начинал злиться на него за то, что он вообще существует и сводит меня с ума, поэтому мои издевательства над ним участились в разы. Я видел, как он раздражался каждый раз, когда мы с ребятами из класса придумывали очередные издевательства над ним, но, несмотря на все мои ожидания, он никогда не сдавался, хоть я и видел страх в его глазах. Я чертовски хотел сломить Пауля, но в те секунды, когда я чувствовал свое превосходство над ним и был близок к победе, Пауль улыбался, глядя мне в лицо и смело подставлял вторую щеку для удара. Когда в десятом классе Томас признался мне в любви, я растерялся. Нет, я никогда не был против таких отношений хотя бы потому что сам испытывал чувства к парню, но мы с Брауном были лучшими друзьями и эта новость разразилась в моей голове громом среди ясного неба. Я знал, что у него ко мне были искренние чувства, но я в свою очередь не ощущал к нему ничего. Тогда-то я и понял, что он может стать для меня в каком-то плане заменой. Мы начали встречаться, но я только усугубил свое положение, потому что прекрасно понимал, что только причиняю боль своему приятелю, который так доверился мне, обманываю всех вокруг, а самое главное — себя. Заменить одного человека другим невозможно, даже если ты этого очень сильно хочешь. С каждым днем я все больше ненавидел себя за беспомощность и бессилие перед своими же чувствами. Все пошло не так именно с начала прошлого года. Именно в тот день я удержал руку Томаса в воздухе, когда он собирался ударить Пауля. Я не выдержал. Все внутри меня сжалось при виде этой картины, и я понял, что не могу позволить Брауну сделать это. Позже я чертовски злился на себя за это, потому что мои чувства к Ландерсу сделали из меня сентиментального идиота, не способного даже кого-то ударить. Все начало стремительно меняться, и я был не в силах это изменить. А перед моими глазами до сих пор стоит Пауль со сверкающими глазами и наглой ухмылкой. «Я просто не хотел пачкать руки, Ландерс» — произнес я, когда парни наконец покинули помещение. Во мне разразилась настоящая эмоциональная буря, когда я посмотрел на сжавшегося и оторопевшего от моих слов и действий Пауля, который, казалось, не понимал в чем подвох и ждал, что я сам разберусь с ним. Я лишь презрительно фыркнул и направился к выходу из туалета. Впоследствии Томас неоднократно спрашивал меня о произошедшем и интересовался моим странным поведением. Я же отмахивался, говоря, что просто не хотел тратить на него время, но на самом деле я так сильно испугался за Пауля, что готов был сам броситься с кулаками на Томаса. Тогда я был сам шокирован своим же поведением, но я сразу же отметал все мысли о симпатии и даже любви, которые приходили в мою голову. Любви не существует. Я всегда четко делил эти вещи: есть секс и брак. Секс — это приятно, но слишком непостоянно, а брак является своеобразным безлимитным абонементом с кучей удобств. А красивое слово «любовь» придумали лишь для того, чтобы прикрывать им свою похоть. Я жил по этому правилу, и мне вполне хватало секса, но Пауль своим существованием словно хотел изменить все мои каноны, поэтому я решил воспользоваться шансом, который мне дала судьба. Каждый раз Томас смотрел на меня так, словно я значу для него все в этой жалкой жизни и он готов был сделать все ради меня, а я упивался этой возможностью, в глубине души мечтая о том, чтобы на меня так смотрел Ландерс. На следующий день после этого инцидента я предложил Томасу провести время вместе. Я не хотел быть рядом с ним, но это было единственным выходом. Я желал просто напиться и на какое-то время вообще не думать о том, в каком я дерьме, но, как известно, алкоголь еще никому не помогал убежать от проблем. И вот я пил чистый виски, думал о Пауле и винил всех вокруг себя в том, что происходит. Из того дня я помню лишь то, что мы чертовски много выпили, приняли что-то сильное и трахались всю ночь, а утром решили заявиться в таком состоянии в школу. Я был разбит: и морально, и физически. Ничего у меня не получилось и не получится. Томас мне не пара. А все, блять, Ландерс, из-за тебя. И тогда мы зашли в класс: Пауль что-то мирно писал в своей тетради, и, услышав скрип входной двери, повернул голову в нашу сторону. И в эту секунду я подумал:«Все, блять, из-за тебя. Из-за тебя, Пауль, я мучаюсь, ненавижу себя и всех вокруг». Тот лишь устало поднял свой сонный взгляд на меня и его глаза мгновенно округлились от удивления. Он выглядел прекрасно. Как и всегда. Нет, не идеально, но именно это меня в нем и привлекало: его всегда немного взъерошенные волосы, заспанный вид, чуть мятая рубашка и внимательный взгляд. И от осознания этого факта я глупо улыбнулся. И я глубоко благодарен себе за то, что мой мозг выкинул именно ту самую фразу, а не то, что крутилось у меня в голове в тот момент. «Ландерс, это все ты» — эти слова словно вырвались из глубины моего сознания и наконец-то были сказаны. Я чувствовал себя лучше. Я отлично помню, как вытянулось в удивлении его лицо и губы дрогнули в немом вопросе: «Что?». Мы быстро покинули помещение и почему-то не нашли лучшего места для прогулов, чем мужской туалет. Я был зол на себя, на Томаса, на Пауля, который смотрел на меня с этим ангельским выражением лица. Позже я благодарил Бога за то, что Пауль не открыл эту дверь на десять минут раньше и не увидел, как Томас делает мне минет. «О, Пауль» — произнес я, расплываясь в идиотской улыбке. Он вновь стоял передо мной: такой живой, искренний и настоящий, с изумленными от увиденного глазами, а я был просто его чертовой противоположностью с грязными мыслями и помыслами, и мне было за это стыдно. Через секунду он рванул с места и исчез из помещения, но я был слишком пьян, чтобы понять, что я натворил. Протрезвев на следующий день, я понял, что так больше продолжаться не может. Я устал, я так больше не могу. Прикосновения Томаса и его взгляды стали в один день мне противны, потому что тяга к другому человеку усиливалась с каждым часом, и я не нашел решения лучше, чем порвать с ним. Но я не учел одного: он действительно сильно ко мне привязался и для него это был удар ниже пояса, за который он решил мстить мне, подкараулив меня в один из дней около школы со своими друзьями. Он наплел им, что я отбил у него девушку. Я не стал говорить им правду, и изо всех сил старался отбиваться, но друзей Брауна было больше. Позже он валялся у моих ног, умоляя его простить, но я не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Томас не был плохим человеком, я никогда не стремился сделать его таким, но воля случая и его чувства ко мне сделали все сами. И я вполне мог сказать, что я получил за дело. Я нагло использовал его в своих целях, не считался с его чувствами и обращался с ним как с куском дерьма. Впрочем, очень на меня похоже. «Рихард, он мой друг, помоги ему». Когда Тилль обратился ко мне с весьма странной просьбой, я даже не знал, что мне делать. Все это время я старался держаться от Пауля подальше для его же блага, чтобы не сказать лишнего, не взглянуть на него как-то не так или же просто не сорваться и не рассказать ему все, но мы с ним словно жили в разных мирах, и, наверное, он бы мне даже не поверил. Но я решил согласиться. А что бы я потерял? Ничего. А мог бы даже обрести. В душе теплилась скупая надежда на то, что узнав Пауля поближе, мои чувства угаснут, а со временем и вообще сойдут на нет. Тилль умоляюще смотрел на меня, и эта жалость во взгляде просто выводила из себя: он не мог оторвать глаз от результата моей драки с друзьями Томаса, и, если честно, я согласился только для того, чтобы он уже перестал так смотреть на меня и оставил меня в покое. «Я согласен». — эти слова, адресованные Паулю и начали менять все вокруг меня. В тот же день мы начали заниматься химией. И, черт возьми, как же сильно я ошибался и в этом парне, и в себе самом, наивно полагая, что немного пообщавшись с ним ближе, я перестану смотреть на него так, как вовсе не должен. Когда я ощутил, каково это быть его другом, каково это ловить на себе внимательный взгляд и быть нужным этому человеку, я понял, что дороги назад у меня уже нет. Этот день стал неким разделением моей жизни на «до» и «после». Все мосты в моем сознании были сожжены. Я впервые понял, как приятно находиться в его обществе, быть частью его жизни, пусть даже незначительной, даже если он все еще смотрел на меня с недоверием и страхом, которые пробуждали во мне чертово чувство вины. Я вел себя как полный идиот, издевался над ним, брал его вещи и каждый день придумывал все новые изощренные издевательства для того, чтобы не смотреть правде в глаза. Потребовалось колоссальное количество времени, чтобы понять, что я просто испугался сам себя. Первым человеком, которому я сказал об этом, стал Тилль. Это случилось незадолго до того, как тот попросил меня о помощи для Пауля. — Он тебе нравится? — спрашивает Тилль, чуть щурясь от осеннего солнца. Я, устало выдыхая, вглядываюсь в даль еще зеленого парка. Мы не спеша идем по аллее: Тилль направляется на тренировку, а мне необходимо как можно быстрее быть дома, чтобы готовиться к химии. — Нравится… — стараюсь отвечать без особой интонации, не вкладывать в этот глагол никаких чувств, не говорить о Пауле с этой улыбкой, но мой процветающий вид просто выдает меня с головой, и Тилль чуть улыбается, осторожно взяв тлеющую сигарету из моих рук и делая затяжку. Я молча наблюдаю за его действиями и стараюсь не возмущаться по поводу того, что он спортсмен и ему нельзя курить. Но тот с задумчивым видом снова затягивается и возвращает сигарету мне. — Это заметно, — изрекает Тилль с видом во всем уверенного человека, — Но ты же не хочешь испугать его? Не хочешь, чтобы эта новость свалилась на него как снег на голову? — Но что мне тогда делать? — растерянно произношу я с таким отчаянием в голосе, что сам удивляюсь своей слабости. Нет, так больше продолжаться не может. И я сам не понимаю, почему он мне нравится. — Ничего, — в ответ Тилль лишь разводит руками, и я уже почти начинаю возмущаться, — Будь рядом. Стань ему другом. Лучшим. Только пообещай мне, пожалуйста, что не впутаешь его в какое-нибудь дерьмо, Рихард. — Я обещаю, — серьезно произношу я, останавливаясь, и зачем-то повторяю это снова: — Обещаю. Это гребаное чувство зрело во мне все эти годы, оно ожидало чего-то, создавало приятное ощущение тепла в моей груди, но в то же время изводило меня. Я сам не заметил, как мы стали общаться ближе, но внутренняя борьба во мне все еще продолжалась, и лишь обострялась с каждым днем. Этим и объяснялись скачки в моем настроении, когда я находился рядом с Паулем: я мог любезно говорить с ним, а через несколько секунд послать его нахуй, задеть или сказать что-то совсем лишнее. Я видел, как он злился, недоумевал и вообще не понимал, что происходит со мной и в чем он виноват в очередной раз, и из-за этого я еще больше корил себя за то, что причиняю ему боль. «Я хотел извиниться» — даже не знаю, как у меня хватило сил и храбрости, но в конце очередного нашего занятия я все-таки смог сказать это. Пауль стоял напротив меня и даже не двигался. Видимо, для него, как и для меня, мои же слова стали огромной неожиданностью. Пауль чуть улыбнулся и протянул мне руку для рукопожатия. Покинув его квартиру, я молча сполз по стене подъезда, закрывая лицо руками и просидел так несколько минут. Невероятно. Этот человек заставил меня переступить через себя, заставил меня выдавливать из себя какие-то извинения, сам того и не понимая. Но мысль о том, что я сделал огромный шаг ему навстречу, заставляла меня ликовать. После этого дня изменилось вообще все. Мы стали вместе ходить в школу, сидеть рядом не только на химии, но и на остальных уроках, но я все удивлялся, как он смог меня простить и простил ли вообще? Я понимал, что его взаимность — это лишь видимость, иллюзия, которая никогда не станет реальностью, потому что Паулю нравятся девушки. И это я отлично понял, когда Маргарита позвала его на свой день рождения, а я нагло навязался в качестве компании. Я был просто вне себя от ярости, когда наблюдал за тем, как они мило беседуют и Рита протягивает ему бумажку с ее адресом и телефоном. Я старался совладать с собой и держать язык за зубами, но в тот же день во время обеда я сдался. — Мне…да мне все равно. Она вроде ничего такая, да и отказывать неудобно, — произносит Пауль, доедая свой салат, и я многозначительно хмыкаю в ответ. — Ей тоже, — еле слышно отвечаю я, и сразу же хочу ударить себя по лбу. — Ты о чем? — Пауль вопросительно смотрит на меня своими прекрасными глазами, но я не ведусь на провокацию, и отчужденно отвечаю: — О безотказности твоей Риты. Его слова о Рите разразились громом в моей голове и в груди что-то предательски кольнуло. Неужели тебе нравятся такие, идиота ты кусок? Я сдерживал себя, как мог, но в один момент мое терпение куда-то улетучилось и я почти признался ему. — Что случилось? — он подходит ко мне слишком близко, несмотря на то, что сигаретный дым чертовски бесит его. Я молчу, долго разглядывая лицо Пауля, но затем отвечаю довольно странную вещь: — Не знаю. А ведь я действительно не знаю. Я не знаю, что мне делать, когда вокруг него вертится эта курица, когда я ему интересен только как друг и гребаный репетитор по химии, будь она проклята. — У тебя какие-то проблемы? — вежливо интересуется он. Да. Ты — моя проблема, Пауль. — Ты правда хочешь знать? — я оборачиваюсь к нему, отрывая взгляд от окна. Тот почему-то смущается, стараясь не смотреть мне глаза. На секунду мне кажется, что он тоже испытывает что-то ко мне, но я лишь усмехаюсь про себя, прекрасно осознавая, что все это бред. — Ну…да. — Я давно хотел сказать. Просто не было подходящего момента, хотя, наверное, этот тоже не очень подходящий… — я что-то бормочу, разглядывая пол, но потом понимаю, что для того, чтобы описать мои чувства, еще не придумали слов. И никогда не придумают, потому что это невозможно описать даже самыми красочными словами в нашем языке. — Так… и? — нетерпеливо произносит он в ответ на мое откровение. — Короче, я просто… Это, наверное, странно. Нет, слишком сложно, но это так, — решительно заявляю я, — Да, я должен это сказать. Пауль, я… Я до сих пор благодарен тому самому звонку, который вынудил меня схватить свою сумку и пулей вылететь оттуда. Еще неизвестно, что бы я сказал и чем бы это кончилось. Этот момент явно не был подходящим. И даже позднее я такого не нахожу. Я громко хлопнул дверью, оставляя растерянного Пауля позади себя. Тряпка. Придя рано утром в школу на следующий день, я столкнулся с Томасом в дверях туалета четвертого этажа и тот попросил меня о разговоре. Он умолял меня вернуться, говорил о том, как я ему нужен, но я только усмехался ему в лицо, еще больше раздражаясь из-за его слов. Последней каплей стали его слова о Пауле. «Он не любит тебя». — произносит стоящий напротив меня парень. Про себя я подмечаю, что он хорош собою, но это не то, что мне нужно. Сердце предательски стало стучать сильнее. Показываю Брауну средний палец и через несколько секунд скоропостижно покидаю помещение, желая побыстрее увидеть Ландерса. Какая разница? Не любит? Знаю. И мне все равно. Я считал, что Пауль ничего не испытывает ко мне ровно до того самого момента, пока случившееся на дне рождении Маргариты не вылилось во что-то более глобальное. Всю дорогу до пункта назначения мы ехали молча: я видел, что Пауль хочет что-то мне сказать, но видя мое странное настроение, не решается. А я думал о нем, о так и не произнесенных словах и о Томасе, который теперь вызывал у меня только неприязнь. К сожалению, и этот человек был на том празднике жизни, поэтому я не мог снова не поговорить с ним на улице. Мы стоим неподалеку от дома, курим и говорим на отвлеченные темы, но меня не отпускает взгляд карих глаз, смотрящих на меня как никогда откровенно. — Я люблю тебя, — он резко разворачивает меня к себе за плечо, и я чуть пошатываюсь от количества выпитого алкоголя. Усмехаюсь. — А я люблю трахаться, — равнодушно отвечаю я, расплываясь в довольной улыбке. — Рихард… — сдавленно бормочет он, но я делаю пару шагов назад и этим самым показываю, что я не хочу иметь с ним ничего общего не только сейчас, но и вообще. Ненавижу, когда он произносит мое с имя с этой интонацией. — Ты — это просто хороший секс, понятно? — спрашиваю я, вскидывая брови. Эти слова глубоко задевают его, и он тяжело вздыхает, пытаясь возразить: — Но… — Томас берет меня за руку, а я настолько не хочу видеть его сейчас, что просто схожу с ума на долю секунды. — Не прикасайся, блять, ко мне, — возмущенно произношу я, и спешно отдаляюсь от дома Риты, в надежде хоть немного побыть в одиночестве, но этому так и не суждено произойти. Пауль подходит ко мне со своими вопросами в очень правильное время. — Привет, — глупо произносит он, улыбаясь, — Чего один тут? — Внутри слишком шумно, — лгу. Нет, Пауль, я просто стараюсь не находиться рядом с тобой, чтобы окончательно не слететь с катушек. — Да, понимаю, — отвечает он, — Рихард, мы можем поговорить несколько минут? — Да хоть всю ночь, — говорю я, кивая. — Кем тебе является Томас? И в чем я, черт возьми, виноват? — спрашивает он, и я бросаю окурок себе под ноги. Не могу больше. — Пауль, — начинаю я, и делаю пару шагов вперед, — Ты ни в чем не виноват. Он стоит слишком близко. Настолько близко, что я задыхаюсь от одного лишь осознания этого факта. Вот он — предел всех моих мечтаний и мыслей. Мне дико хочется поцеловать его, прикоснуться к этим губам, рассказать обо всем, что происходит в моей душе, но я лишь криво усмехаюсь, продолжая наслаждаться его смущением, и это еще больше сводит меня с ума. Пауль что-то бормочет, а я продолжаю улыбаться, глупо глядя на него. Я уже ничего не соображаю, и произношу одну единственную фразу, нагло перебивая своего собеседника: — Мне тоже хочется. Все. За одну секунду я преодолеваю чертовски маленькое расстояние между нашими губами и наконец целую. Все, что я представлял себе в черно-белом формате, вдруг окрашивается в яркие цвета, взрывая мое сознание. Я смутно осознаю, что целую человека, которого по-настоящему хочу целовать. И не только сегодня, а вообще всегда. Я притягиваю его чуть ближе, чувствуя, как он отвечает на мои действия и что-то резко замыкает в голове: неужели он тоже этого хочет? Но через несколько секунд Пауль просто отталкивает меня и практически бежит в сторону шумного дома. Ну вот, блять, довыебывался, Рихард. Я долго смотрю ему вслед, а по пути в дом нахожу Пауля на земле и через некоторое время понимаю, что он отключился. Незамедлительно мы покидаем вечеринку под возмущения Оливера о том, что машину все-таки надо вернуть. — Я надеюсь, ты ничего ему не сказал? — спрашивает меня Тилль. Мы едем по ночной трассе, которая, несмотря на столь позднее время, достаточно оживлена и Оливер то и дело просит нас помолчать, чтобы не мешать ему вести машину. — Я похож на мудака? — раздраженно отвечаю я. Пауль спит рядом со мной. Его голова лежит у меня на коленях. — Ну, если честно, немного есть, — шутит Линдеманн. — Да пошел ты, Тилль, — отмахиваюсь я, стараясь все же перейти на шепот, — Разбудим его еще… Конечно, я оставил Пауля у себя, но определенно не знал, что ему сказать. В итоге я соврал, что ничего не помню, сам был в жопу пьяный и даже не помню, как добрался до дома. Удивительно, но Пауль ответил мне тем же, и я наконец успокоился. Но я еще не знал, что это было началом своеобразного конца. Черт меня дернул пойти к нему в гости на следующий день. И почему я сразу не заподозрил в его словах что-то не то? — Я понимаю, что ты не помнишь, но в тот вечер ты поцеловал меня, — неловко произносит он, отводя глаза в сторону. Ты тоже струсил, Пауль. Я понимаю, что терять мне нечего и даже если это наш последний разговор, я должен взять от него все, что могу и поэтому снова просто целую его. Опять притягиваю хрупкое тело еще ближе к себе, аккуратно скользя ладонью под его рубашкой, и Пауль рвано выдыхает через нос, целуя меня в ответ. Мне просто сносит крышу. Я снова касаюсь его и чувствую, как тот начинает дрожать. В конце концов, он отталкивает меня и спрашивает зачем я это сделал, но мне нечего ответить. — Рихард, я не гей! — кричит он в порыве ярости, отодвигаясь от меня на другой край кровати. — Я тоже, — честно отвечаю я. — Уходи, — произносит он, и я уже начинаю волноваться. — Пауль, ты ничего не знаешь, — взволнованно говорю я, но тот лишь мотает головой в ответ, отдаляясь от меня. — Уходи из моей квартиры, — снова настойчиво и убедительно говорит Пауль, но я придвигаюсь чуть ближе, выставляя руки перед собой. — Пауль… — умоляюще шепчу я его имя. — Уходи. Тогда я отправился домой в растерянных чувствах. Теперь отказали мне, а не я кому-то, как это обычно и бывает. Были задеты не только мои чувства конкретно к этому человеку, но и чертово больное самолюбие, которое тогда и затмило мой разум. Да что ты о себе возомнил, Ландерс? Выход я нашел быстро, правда, снова поступил как полный идиот. Кейт из физико-математического класса была не против подыграть мне, тем более я отлично знал, что она уже давно хочет меня трахнуть, поэтому на перемене мы разыграли отличный спектакль перед моими одноклассниками. Но, безусловно, эта страстная сцена была предназначена лишь для одной персоны, которая так растерянно и недоумевающе смотрела на меня в тот момент. «У меня есть девушка, и я ее люблю». Так противно и мерзко я не чувствовал себя еще никогда. Наверное, большей лжи я и не произнес за всю свою жизнь. Я понимал, что снова загоняю себя в эту гребаную клетку, но мне вновь не хватало смелости и сил говорить с ним, поэтому я решил сделать вид, что все это несерьезно. «Я хотел тебя трахнуть, но, как видишь, у меня не получилось». — я наклоняюсь прямо к его уху, чтобы произнести эти слова. Пауль сжался от моих слов. И, конечно же, поверил. Я не мог сказать, что солгал тогда, потому что мне действительно этого хотелось, но это желание было обусловлено чем-то другим. Все же, я старался не думать о слове «любовь», всячески отрекаясь от этой романтической хуйни, которую люди себе сами придумали и в тот же вечер пришел к Томасу. Видимо, Пауль решил сделать то же самое, и стал встречаться с этой чертовой шлюхой. Время шло, но теперь, зная о том, что у нас могло бы что-то быть, и я сам все разрушил своими же руками, мне было еще тяжелее, чем прежде. Казалось, Пауль и Рита были повсюду, но я просто закрывал на это глаза и старался вести себя как прежде, чтобы сделать вид, что меня невозможно задеть такой ерундой, но постоянное нахождение Пауля в школе не давало мне этого сделать. — Мне абсолютно наплевать, с какими ты там шлюхами водишься, — говорю я со всей злостью, что вообще есть во мне. Их связь невероятно раздражает меня, и мне дико и странно это признавать, дико ревную. — Рита — не шлюха, — настойчиво произносит он. — Да ладно? — нагло перебиваю его, разворачиваясь, — Спроси у своей подружки, с кем она была до тебя. — Не смей больше так говорить о ней, иначе я расскажу всем, что… — угрожает мне Пауль, но на каждую его фразу я могу дать отпор. — Расскажешь всем, что у тебя встал, когда мы целовались? — усмехаюсь ему в лицо. Не знаю, насколько это правда, но мне хочется верить, что мои слова являются правдой. — Что ты, блять, несешь? — возмущается он в ответ, практически срываясь на крик. Тогда я нервно усмехнулся и пошел прочь из класса. А вдруг я прав? Пауль злился. Это было весьма мне понятно, но было в его голосе еще что-то…какая-то неуверенность, желание и вместе с тем отчаяние. Я не мог этого не заметить. Я пытался убедить Пауля в том, что Рита не та, кем хочет казаться, что она ему не пара и вообще пора бы завязывать со всей этой грязью, но он не хотел даже слушать моих пламенных речей, и я уже жалел о том, что все так получилось. Я, блять, скучал по нему, а вместо этого проводил целые вечера с Томасом, лелея свое чертово самолюбие. «Один человек всегда любит, а другой пользуется его любовью». Так я и думал, когда мы с Томасом были вместе. После той вечеринки у Риты мы серьезно поговорили, и я объяснил ему, что больше у нас ничего не может быть. Но мы остались лучшими друзьями. Лучшими друзьями, которые иногда целуются и спят друг с другом. Я искренне хотел снова быть рядом с Паулем, но в то время не имел возможности даже поздравить его с совершеннолетием. Меня хватило лишь на один широкий жест: я подарил ему гитару, которую он так давно хотел. Рождество все приближалось, а я все еще не мог наладить с ним отношения, хотя видел, что он стал иначе смотреть на меня и мы даже стали снова разговаривать. А в вечер дискотеки и меня и его пробрало на откровенные разговоры. — Рихард, я честно устал. Сначала ты ненавидишь меня, и время от времени доводишь до истерики. Затем каким-то неведомым образом мы становимся друзьями, и тогда… происходят довольно странные вещи. Дважды. Затем ты просто отталкиваешь меня и снова ненавидишь. Недавно мне казалось, что я знаю тебя настоящего, но сейчас я растерян и обескуражен. Я тебя совсем не знаю. И я не могу понять, какой ты на самом деле, — произносит он на одном выдохе, и я с ужасом осознаю, что он прав во всех своих суждениях. — Я не понимаю, что ты… — отнекиваюсь я, но Пауль перебивает меня. — Ты все понимаешь, но сам будто не хочешь узнать себя настоящего. — То, что было между нами — ошибка, — зачем-то лгу я. — Ошибка? — возмущается Пауль, — А это тоже ошибка? — он придвигается чуть ближе и целует меня, но я собираю остатки разума в кулак и отстраняюсь, а затем покидаю помещение. — Да. Дурак, идиот и самая последняя на свете сволочь. И зачем я это сделал? Чтобы успокоить свою гордость? Нет, я этого хочу, хочу! И я пойду к нему домой. Я, конечно, тот еще кретин, но проебать свое счастье во второй раз из-за своей же тупости, глупых страхов и предрассудков, слишком даже для меня. Как только я увидел Пауля в тот день, такого измученного, бледного и с синяками под глазами, я даже не мог длительное время смотреть на него. Так больно мне было. Но прекрасно понимая, что в этом лишь моя вина, и я уже заебал его своим загадочным поведением, я прошел в его комнату, чтобы выдавить из себя все слова, которые вообще могу. Слова, которые значат для него действительно много. «Иногда мне хочется, чтобы меня поняли. И только ты понимаешь. Я знаю, что тебе кажется, что ты недостаточно хорошо знаешь меня и некоторые моменты в моей биографии тебя настораживают, но я не хочу терять тебя из-за этого». Я готов был повторить это еще сотню раз, если Паулю будет этого недостаточно. В тот момент мне было плевать, что это звучало сопливо и глупо, но по-другому я не умел, да и не должен был. Я чертовски волновался, хотя еще неизвестно, кто из нас переживал больше. Я шел домой в тот вечер, а в моей голове крутился лишь один вопрос: мы теперь пара? Пара, блять, невероятно просто, до чего же глупое слово. Но как тогда описать то, что происходит? Когда я подходил к школе на следующий день, Томас, как и всегда, курил у дверей и предложил составить ему компанию. Соответственно и в классе мы появились вместе, но такой реакции Пауля я не ожидал. Он меня ревновал, и это было понятно. И приятно. Грело мое чертово самолюбие. — Знаешь, это немного смущает, — ехидно говорю я во время урока, краем глаза замечая, что он внимательно смотрит на меня уже несколько минут. Пауль сразу же отворачивается и краснеет, а я просто не могу не насладиться этим моментом. — Я, — бормочет он, все еще избегая прямого зрительного контакта, — Я не… — Расслабься, — шепчу я прямо ему на ухо, и Пауля нехило передергивает и он отворачивается к окну. Сжимая в руке почти пустой стаканчик с кофе, я забрался на мягкий диванчик с ногами, в очередной раз глядя в окно. Вот так значит, да? Кто бы мог подумать, что из-за моей тупости ты умираешь. В приемной начало бурного рабочего дня: то и дело шныряют медсестры и врачи, ходят пациенты из общих палат, пахнет лекарствами и еще чем-то непонятным, присущим только этим чертовым больницам. Я чуть улыбнулся, вспоминая, как мы проходили медицинский осмотр в школе. Тогда мы только начали привыкать друг к другу, шарахаться от малейших прикосновений и краснеть от взглядов. Ну, по крайней мере, так было у Пауля. Я настолько привык не показывать свои эмоции, что не позволял ему полностью завладеть моим разумом. Я даже не мог расслабиться, постоянно ждал какого-то подвоха или предательства, хотя и понимал, что он этого никогда не сделал бы. Мы неспешно зашли в кабинет и стали раздеваться, и все бы ничего, если бы не Пауль с его чертовыми взглядами. Мне всегда нравилось, что на меня смотрят, и, да, я хотел, чтобы на меня смотрели, но этот человек просто прожигал во мне ебаную дыру своими глазами. Конечно, Ландерс и представить себе не мог, что я все вижу, но хорошо развитое боковое зрение еще никто не отменял, поэтому я заметил все его эмоции: и закушенную от нервов губу и бегающий взгляд. Но этим Пауль и вынудил меня посмотреть на него. Два года я все представлял себе, что он прячет под этими вязанными его матерью свитерами, фланелевыми рубашками и потертыми джинсами. И, надо сказать, он прятал это зря, потому что я готов был повалить его прямо на стол медицинского кабинета и сделать с ним нечто очень неприличное. В тот же день я слышал разговор Пауля с психологом. Сначала я злился, недоумевал и все отрицал в своем сознании, но где-то в глубине душе осознавал, что эта милая девушка видит меня насквозь, даже не зная лично. Мне просто хотелось быстрее забрать оттуда Пауля, чтобы она не наговорила ему ничего лишнего и не дала какие-нибудь глупые советы. А я и сам не понимал: хочу ли я подпустить его слишком близко к себе? Надо ли? Уверен ли я в нем? Все мои проблемы заключались в том, что я испытывая к Паулю сильнейшие чувства, и старался не отключать свое сознание и думать, а, как известно, если дело касается любви, то совместная работа чувств и мозга невозможна. К счастью, в тот вечер чувства все-таки взяли верх над уже мутным сознанием, и я просто поддался мимолетному порыву и поцеловал его так, как давно этого хотел. На улице было очень холодно, мы с ним промокли до нитки, и когда уже собирались прощаться, я просто притянул его к себе. Так жарко и холодно одновременно мне больше никогда не было. — Ну, до завтра, — еле слышно говорит он, чуть подрагивая от холода. Я нахожу это чертовски милым и не могу сдержать улыбки, даже несмотря на то, что я насквозь промок из-за дождя, холодные капли которого забираются за шиворот и стекают по спине, сея неприятную дрожь по всему телу. — Да, — бормочу я ответ, и подхожу ближе, чтобы сделать то, что я так давно хотел. Я наконец целую его, удерживая одной рукой за поясницу, чтобы тот не имел возможности вырваться, но Пауль даже не пытается и лишь подается вперед, отвечая на поцелуй. В эту секунду я просто закрываю глаза и наслаждаюсь этой близостью, стараясь запечатлеть этот момент в своей памяти как можно четче, чтобы потом вспоминать, снова чувствовать и переживать. Я начинаю немного волноваться, как только чувствую, что Пауля пробирает адская дрожь и мы, тяжело дыша, наконец отрываемся друг от друга. — Тебя трясет всего, — взволнованно шепчу я, — Пауль? Скажи что-нибудь, эй? — Холодно, — бормочет он. — Простудишься, — произношу я в ответ, снова понимая, что еще немного, и я просто сорвусь и наговорю ему всякой ванильной хуйни, которую никто из нас произносить не должен, — До завтра. Тогда я шел домой невероятно промокший и замерзший, но чертовски счастливый. Я просто не мог поверить, что все это действительно происходит. Я чувствовал взаимность, понимал, что нужен ему и лучше этого чувства я не мог себе представить, поэтому прекрасно осознавал, что еще немного и Пауль, сам того и не зная, заберет у меня всякую возможность трезво мыслить и держать его на расстоянии. Мне больше было не нужно это расстояние. Оно и так стремительно сокращалось каждый раз, когда он смотрел на меня, когда мы разговаривали, и, в конце концов, я стал постепенно открываться ему. Все. С этого вечера все пошло не так, и я собственноручно свернул шею своей гордости и своему высокомерию. С каждым днем наши отношения становились все крепче, я ощущал эту ни чем нерушимую связь и чувствовал, что я влюбился. Забавно было даже думать об этом, потому что долгое время я не хотел признаваться себе в том, что я испытываю к нему именно романтические чувства, о которых раньше читал только в книгах. Боялся ли я этого? Одно время, да. Я был действительно напуган, старался каким-то образом прекратить это, вернуться к прежнему образу жизни, но стоило Паулю однажды появиться в ней, все пошло по пизде. Пауль менял меня, я правда становился другим человеком и уже не противился этому. Мы все также продолжали заниматься, говорить о всякой ерунде, он оставался ночевать у меня дома. Я понимал, что Пауль это тот человек, который будет со мной, несмотря на то дерьмо, каким я являюсь. Он все время пытался узнать что-то о моей семье и развести меня на откровенный разговор, но эта тема была настолько больной для меня, что я просто улыбался ему в лицо и уводил разговор в другое русло. Трудно говорить о семье, когда у тебя ее нет. Пауль был единственным человеком, которому я рассказывал о своей семье так много и честно, но несколько раз я действительно солгал ему о ней. Конечно, я не хотел в медицинский университет, нахуя он мне вообще сдался? Но решение было принято, и я не должен был его оспаривать. Проблем было слишком много, но я обязан был справляться с ними, потому что врачами становятся только сильные духом и уверенные в себе люди. Под руководством собственного отца я писал исследовательские работы, защищал их на конференциях и даже ездил в гребаный Берлин, но все чего я хотел тогда — проводить время с Паулем. Вернувшись после очередной поездки, я попал на вечеринку Тилля, где выпил лишнего, а потом мне пришлось тащить на себе еще и Пауля, который также не контролировал количество выпитого алкоголя. Именно на этой вечеринке напряжение между нами достигло своего пика, и я весь вечер думал о том, что еще несколько откровенных вопросов, и я, блять, не сдержусь. — Эй, хочешь воды? — спрашиваю я, чуть наклоняясь к нему. Пауль кивает, и я поспешно добавляю: — А то обезвоживание будет. — А, да, — бубнит он. — Ты бы поосторожнее с алкоголем, — зачем-то говорю я, присаживаясь рядом. Пауль делает пару глотков воды и отставляет стакан в сторону. Я устало вглядываюсь в темноту за окном: слишком поздно, завтра необходимо снова рано вставать, а я и мое тело жаждут продолжения банкета, главный участник которого сейчас сидит рядом со мной. Я тяжело вздыхаю, пытаясь контролировать поток мыслей, и произношу четкое и ясное «нет» самому себе в сознании. Не сейчас, не сегодня, не в ближайшее время. Я уже собираюсь уходить, как Пауль целует меня, и я не нахожу ничего лучше, кроме как ответить ему. В голове мимолетно проносится «к черту, я так хочу его», когда Пауль подается мне навстречу, возбуждается под моими прикосновениями, и делает со мной что-то невероятное, расстегивая пуговицы моей рубашки: его пальцы дрожат, дыхание сбивается. Я чувствую собственной кожей его страх, и все это еще больше меня заводит. Но как только рука Пауля спускается ниже дозволенного, мой разум начинает бить тревогу и та маленькая часть моего естества, все еще имеющая совесть и уважение хотя бы к этому человеку, заставляет меня оттолкнуть Пауля. Я умоляю его остановиться, и в итоге у меня все же получается. Пауль обиженно и смущенно смотрит на меня, не понимая, в чем дело. Довольно холодно я приказываю ему лечь на мою кровать и покидаю комнату, впоследствии наливая себе еще немного алкоголя и засыпая в гостиной. Идиот. И только утром я понимаю, что же я наделал. Пауль ушел, и мне не оставалось ничего, кроме того, чтобы пойти за ним и поговорить как взрослые люди. Боже, я иду к нему и чувствую себя настолько влюбленным, что только об одной мысли о том, что я сейчас снова увижу его, улыбка появляется на моем лице. Я чувствую себя так, как никогда не чувствовал прежде. Да, одно время мне просто хотелось трахнуть его, хотелось срывать с него одежду, и заставлять его стонать под своими прикосновениями, но сейчас я отчетливо понимал, что это желание здорово притупилось. Конечно, я не перестал его хотеть, но теперь здесь было нечто другое, заставляющее меня смотреть на него иначе, хотеть держать его за руку, засыпать рядом с ним и делать прочую романтическую хуйню, которую делают все влюбленные парочки. И дело вовсе не в сексе, но я осознал это слишком поздно. — Мне не нужно было пользоваться ситуацией, — серьезно говорю я, глядя на него, — Я бы никогда не заставил тебя делать вещи, в которых ты не уверен. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно. Тем более ты к этому не готов. Вот тогда я сам и ответил на свои вопросы. Пауль является для меня чем-то иным, чем-то особенным. Раньше мне было плевать, что чувствуют мои партнеры, хотят они этого или же нет, потому что они должны были быть благодарны ебаному Богу за то, что я лег с ними в одну постель. Но сейчас все было иначе, и мое высокомерие куда-то исчезало, сменяясь внезапными приступами заботы и ебаной нежности. — И я тоже, — добавляю я, нервно косясь на уже улыбающегося мне Пауля. Разговоры о книгах, бешеные идеи, написание музыки вместе — вот чем мы занимаемся вместе до дня самоуправления, который сыграл слишком много в наших отношениях. — Пиздец я скучал, — бормочу я, мягко приобнимая его, и чувствую, как на несколько секунд Пауль перестает дышать. Я настолько соскучился, настолько истосковался по нему, что готов был держать его в своих объятиях несколько часов подряд, — Ебаная химия, как я устал. — Я… — скованно бубнит Пауль в ответ, — Я тоже. Когда Тилль и Кристоф видят нас целующимися в кабинете биологии, я забываю, как говорить. Конечно, Тилль все знал, а вот для Шнайдера это оказалось шоком. Мне стало страшно, и я вообще прекратил с ним всякое общение, как только узнал, что тот говорил с Томасом, но Пауль был сильнее и смелее меня, когда навестил меня дома. Я свалился с огромной температурой и даже не хотел лечиться и просто заливал головную боль алкоголем. Да и зачем лечиться? Зачем что-то делать, когда ты натворил такой херни? Но он не оставил меня. Не бросил меня умирать от гриппа. Пауль заставлял меня пить эти таблетки, принимать противные лекарства и дурацкий персиковый сироп от кашля, вкус которого я чувствую каждый раз, когда вспоминаю об этом дне. Тогда я снова извинился и дальнейшие слова были не нужны. Мы просто должны быть вместе после всего, через что мы прошли вместе. — Так что там со стиролом? — спрашиваю я, прижимая к себе его ноги. Мы занимаемся у Пауля дома в первый раз после того, как я выхожу с больничного и посещаю школу. — Я его прогидрировал, — Пауль улыбается мне, и я не выдерживаю, наконец целуя его.  О, Боги, если бы я знал, что именно стирол принесет нам столько проблем в будущем, то никогда бы не занимался с ним этой чертовой химией. В тот вечер я понял, что не только мы, но и наши семьи кардинально различаются, а мать вообще Пауля выгнала его из дома. Я же шел домой настолько растерянный и ничего не понимающий, что даже жалел, что не остался там и не поддержал его. Быть может, вместе мы бы дали отпор. Пауль пришел ко мне, я налил ему какого-то вина и с загруженным видом сел рядом. Такой мыслительной деятельности у меня в голове не было с самой гребаной олимпиады. Мне было жаль его, жаль нас, идиотизм всей ситуации просто сводил с ума, поэтому я просто хотел, чтобы он наконец расслабился. И у меня, блять, получилось. Два врача спешным шагом направились к отделению реанимации, и я, сжав в руке стакан, довольно сильно напрягся, пытаясь отогнать от себя негативные мысли. Я продолжил вспоминать, и на этот раз в моем сознании промелькнул тот вечер, когда я забрался к Паулю в окно. «Герой любовник, блять» — вспоминаю слова Тилля и усмехаюсь. Есть такое. Мы пили вино и разговаривали, и казалось, что так и должно быть, но только не в том мире, который придумала для Пауля его мать. Так мы и заснули. В одной постели. В обнимку. «Что ты хотел сказать в тот самый день, когда наша беседа была прервана звонком?». Я увильнул от вопроса, как я это обычно и делал. А что я мог сказать тебе, Пауль? Что ты мне нравишься? Что я люблю тебя? И именно моя любовь к тебе толкает меня на безумные слова о расставании. «Нам нужно расстаться». — произношу я, все-таки перебарывая себя и стараясь не смотреть на Пауля, но взгляд сам скользит по его растерянному лицу и я чувствую себя последней тварью. Я успокаиваю себя мыслью о том, что все это для его же блага, для того, чтобы у него все было хорошо. У меня никогда не было семьи, и я не стану отнимать ее у тебя. Ты единственный, кто достоин счастливой жизни. И уж точно не с таким дерьмом, как я. — Рихард? — говорит женский голос, и я сильнее прижимаю мобильный телефон к уху, чтобы лучше расслышать ее речь, но из-за помех на линии мне так и удается сразу понять, кто это. — Да, с кем я говорю? — интересуюсь я. — Это мать Пауля. Если ты любишь, оставь его в покое и не порть ему жизнь. Я умоляю тебя. Но когда я думал, что смогу жить без него, я был слишком самонадеянным идиотом. Да, я продолжал общаться с Томасом, старался вести себя социально, но забыть то, что было под собственной кожей, казалось нереальным. Я игнорировал Пауля, но в день, когда он появился с этими ужасными синяками, я не мог больше терпеть и пытался поговорить с ним, приставал к нему с расспросами в гостях у Шнайдера, но все было тщетно. В итоге я просто сорвался, когда увидел их с Мартином и понял, что мы, блять, просто обязаны быть вместе. И слава самому богу, но у меня есть ебанутые друзья, которые нас и помирили. Наверное, эта ссора научила чему-то нас обоих. По крайней мере я понял, что больше никогда не оставлю его и сделаю все, чтобы у его матери не вышло нас разлучить. В тот день, когда нашим планам так и не суждено было быть исполненными, я был готов смотреть футбол с его отцом хотя бы для того, чтобы почувствовать, каково это. И к сожалению, дома меня тоже ждет отец, который вовсе не жаждет смотреть со мной хоть что-нибудь. — Ну и кто это был? — спрашивает он, как только дверь за Паулем закрывается и я скидываю свое пальто. — Мой друг, — говорю я не поднимая на него взгляд, и поспешно зачем-то добавляю: — Лучший. — Может ты будешь посвящать все свободное время учебе, а не своим друзьям? — говорит он, чуть подходя ко мне. — Как-то не горю желанием, — отнекиваюсь я, проходя в гостиную, но отец не отступает. — Рихард, я еще не договорил. Будешь себя так вести, то я переведу тебя в медицинский класс при университете. — Но… — я разворачиваюсь, чтобы возразить хоть что-то, но в комнату входит мать, и я снова прикусываю язык. — Так какое направление в медицине тебе нравится больше всего, сынок? — отец понимает свое превосходство, и бросая взгляд на заинтересованную в нашем разговоре мать, хлопает меня по плечу. — Хирургия, — недовольно выдавливаю из себя я. — Достойный выбор. Я столько раз проклинал себя за то, что позволяю ему себя опускать, но у меня не было другого выбора. Если бы я отказался от этой затеи, мать могла бы никогда больше не заговорить со мной, а для меня это действительно много значило. Это был единственный шанс быть ближе к своей семье, которая ни во что меня не ставила. Но они все еще являлись моей семьей. Иногда я хотел, чтобы у меня были родители, которым не плевать на мое самочувствие, на мое здоровье, на сигареты и алкоголь, которые присутствуют в моей жизни в огромном количестве, но они давали мне волю во всем. Я просто мечтал о том, чтобы мне собирали завтраки в школу, как это делают матери многим своим одноклассникам. Я хотел ужинать с ними каждый вечер и обсуждать прошедшее за минувший день. Но ничего из этого у меня не было и не могло быть. — И что ты натворил? — отец внимательно смотрит на меня, и от этого требовательного взгляда мне становится неловко. — О чем ты? — интересуюсь я с невинным видом, но понимаю, что через несколько минут придет директриса и сама ему все расскажет. — О парне, который истекал кровью благодаря тебе. — Не понравилось его радостное лицо, — спокойно констатировал я, — И я решил это исправить. — А вот это? А вот это ты как исправишь? — чуть громче сказал он, кивая на фотографии, лежащие на столе у директрисы. Я нервно сглатываю, отводя взгляд. Блять. — Меня все устраивает, — спокойно произношу я, стараясь унять в себе нарастающую дрожь. Разве я должен был молчать и бездействовать, когда знаю, что Марк сделал с Паулем? После поучительного разговора с директрисой, мы выходим из кабинета и начинаем что-то обсуждать на повышенных тонах, но вдруг до боли знакомый голос сотрясает стены тихого коридора, и я спешно оборачиваюсь: передо мной стоит до смерти чем-то напуганный Пауль. Я ненадолго оставляю отца в ожидании и тихо говорю с Паулем, который корит меня за то, что я разобрался с Марком. — У тебя кровь, — шепчет он, и я невольно улыбаюсь, глядя на то, как он смущается и старается на меня не смотреть. — Где? — спрашиваю я. — Вот… — еще тише чем прежде бормочет Пауль, и касается моего лица рукой: — Здесь. Я бросаю беглый взгляд на наблюдающего за нами отца и резко притягиваю Пауля к себе для поцелуя. Тот не сразу понимает в чем дело, но я сильнее и настойчивее, так что он наконец сдается и отвечает мне. — Ты идешь или нет? — кричит мне отец. Я прощаюсь с Паулем и догоняю его. Отца беспокоила только моя успеваемость. Даже мои отношения с парнем его не испугали. Отношения, которые развивались стремительно быстро. Я понимал, что рано или поздно мы с Паулем переступим ту черту, которую нам там хотелось наконец перейти, но когда я уже готов был потерять голову, обязательно что-нибудь случалось. Каждый раз во время нашей очередной близости я чувствовал себя иначе. Понимал, принимал всю ответственность и осознавал, что это что-то большее чем просто секс. И когда это наконец-то случилось, я не мог поверить сам себе. Я никогда не думал, что буду так беспокоится о ком-то. И я действительно не солгал, когда сказал Паулю о том, что это был лучший секс в моей жизни. Тот лишь многозначительно хмыкнул в ответ на мое пламенное признание. Глупый. Я же тебя, блять, люблю, именно поэтому для меня это тоже так много значило. Но отпуская Пауля домой я и не подозревал к чему это все приведет. Я спокойно выхожу из душа, оборачиваю полотенце вокруг бедер и почти сразу же прикуриваю сигарету. Один из многочисленных плюсов вечного одиночества в большой квартире: кури сколько хочешь и никто тебе ничего не скажет. Но не успеваю я даже попасть в гостиную, как слышу звонок в дверь. — Томас? — удивленно произношу я, оглядывая своего бывшего парня. Тот выглядит не лучшим образом, так как его джинсы и куртка заляпаны какой-то грязью. Я делаю короткую затяжку и без слов пропускаю его в свою квартиру и тем самым прошу его об объяснениях. — Я шел с вечерних занятий и наебнулся в лужу у твоего дома, — виновато объясняет он, качая головой. Я улыбаюсь в ответ, когда вспоминаю, что тоже пару раз падал на том месте, — Можно я очень быстро приму у тебя душ и возьму что-нибудь из одежды до завтра? — Эээ, ну… — бормочу я себе под нос, прикидывая возможные варианты развития событий. Мне не жалко одежды или горячей воды, но если здесь появится Пауль, то он поймет все иначе. — Рихард, пожалуйста, ты же знаешь, как далеко мне ехать домой, — умоляет меня он. — Ладно, только очень быстро, — разрешаю я, беру мокрую куртку парня, и направляюсь в свою комнату, чтобы подобрать Томасу что-нибудь из одежды, но карма снова решает мне насолить и я слышу очередной звонок в дверь, и к сожалению открываю ее не я. — Томас? — О, привет, Ландерс. — Блять, — бормочу я себе под нос и понимаю, что мой мир рушится прямо сейчас. Пауль бросает на меня гневный взгляд и убегает прочь. Так все и закончилось. У меня никогда не хватит сил, чтобы вспомнить все взгляды и прикосновения, все теплые моменты, которые дарил мне этот человек. Тяжело вздохнув, я поставил на подоконник свой недопитый кофе и постарался все-таки найти в себе силы для того, чтобы снова выйти на улицу, но вдруг неожиданно увидел, как Линдеманн спешно направляется ко мне. — Рихард, — тихо произнес Тилль, практически подлетая ко мне, — Он очнулся.