You're All I Want

Я не люблю Рождество. И это не потому, что в десять лет отец раскрыл мне глаза на то, что бородатого дядьки, который приносит мне подарки в Рождественскую ночь, нет. Просто в один момент этот праздник перестал ассоциироваться у меня с чем-то волшебным, тайным. Наверное, это один из этапов взросления, но даже сейчас, будучи относительно взрослым, мне все равно хотелось бы верить во что-то волшебное. — Спасибо, я всю жизнь об этом мечтал, — недовольно пробормотал я, бросая на Тилля взгляды, полные ненависти и злобы. Тот лишь отвернулся, поджав губы. Мы сидели в кабинете физики после уроков и готовились к празднику. Конечно, каждый готовился к нему по-своему и имел право выбрать то, что ему по душе, но Тилль, видимо, решил выбрать за нас троих, записав нас в колонку учеников, которые будут рисовать новогодние плакаты для каждого этажа. — А что мне оставалось? — тихо спросил он, не отрываясь от своего дела. — Может, предложишь мне спеть вместе с хором? Или станцевать танец живота? — Упаси Боже, только не последнее, — я еле подавил истеричный смешок, представив себе эту картину во всех красках. — Раз ты такой умный… — Линдеманн прервался, всё так же не поднимая на меня взгляда. Через несколько секунд он потянулся за ножницами, лежащими на краю стола, и я на секунду предположил, что, возможно, они могут полететь в меня за мое тупое поведение. Но, оказывается, они нужны были ему совсем для другого. Смотреть на Тилля, который бережно и аккуратно вырезает маленькие снежинки из белоснежной бумаги, было бесценным и редким зрелищем, наблюдать которое можно было только раз в году, да и то не всегда, поэтому я старался пользоваться этим моментом по полной программе, не сводя с него своего пристального взгляда. Тилль же не отрывался от своей кропотливой работы и продолжал говорить со мной. — Ты же играешь на гитаре. Мог бы исполнить что-нибудь, вместо того, чтобы тухнуть здесь. — А ты вообще стихи пишешь, — перевел тему я. — Мог бы исполнить что-нибудь, вместо того, чтобы тухнуть здесь. — Ты пишешь стихи? — наконец подал голос Шнайдер, вешающий гирлянды на люстру, — серьезно? — Да так, просто балуюсь, — Тилль покачал головой, еле улыбаясь уголками рта. Смутился. Я знаю, что все, чего он хочет это то, чтобы как можно меньше людей знали о его хобби и, не дай Бог, имели какую-либо возможность видеть его драгоценные труды. Стихи Тилля были для него действительно больной темой. Он никогда не показывал их мне, но, учитывая мое природное любопытство и прыткость, иногда мне все же удавалось украдкой прочесть кусочек того или иного стихотворения, когда друг отворачивался в другую сторону и задумывался о чем-то, совсем не подозревая о том, что в этот момент его блокнот становится как никогда уязвимым для моих глаз, да и вообще для любых. Неудивительно, что он стеснялся и боялся делиться со мной плодами своего творчества, ведь его стихи были очень своеобразны и даже болезненны для него самого. Казалось, будто Тилль выплескивал на бумагу все темное, интимное, тайное, но в то же время одновременно пугающее и завораживающее своей неординарностью. — Прочитаешь что-нибудь? — спросил Шнайдер. — Нет, я не… — Тилль на секунду перестал орудовать ножницами и задумался. — Не читаю свои стихи никому. — Стесняешься. Ну, это понять можно, — улыбнулся Кристоф, поднимаясь со стула и передвигая его к окну, чтобы повесить гирлянды и там. — Пусть Пауль сыграет тебе что-нибудь, у него вон гитара новая, — сказал Тилль, хитро посмотрев на меня. Я сразу же почувствовал какую-то вину за то, что так и не поблагодарил Рихарда за нее. Не знаю, почему за несколько дней я не удосужился этого сделать. То ли от того что не был до конца уверен в этом факте, то ли потому что каждый раз, находясь с ним рядом, я вел себя как полный идиот. — Ого, родители подарили? — поинтересовался Шнайдер. — Вроде того, — стиснув зубы, еле слышно ответил я. — А мне вот родители обещали барабанную установку на Рождество подарить. Можем даже группу создать, — мечтательно протянул он, улыбаясь. — Тоже мне, ансамбль «Березки», — пробормотал я в ответ на смутное предложение Шнайдера, чем вызвал сдавленный смешок Тилля. — Вон лучше посмотри, ты гирлянду криво повесил. — Уже и помечтать нельзя, — с досадой в голосе ответил он, довешивая последнюю разноцветную гирлянду, украшающую шкаф с учебниками в конце класса, и, оглядывая свое творение, с гордостью добавил: — Готово. — Не обольщайся, у тебя еще кабинет химии, — напомнил Тилль. — В таком случае счастливо оставаться, — он пожелал нам удачи и вскоре скрылся за дверью, а я все думал, как же мне проверить свои догадки. Единственным шансом нормально поговорить с Рихардом, не вызывая никаких подозрений, был урок химии завтра, но я учитывал большую вероятность того, что он может на нее и не прийти. Все происходящее снова не укладывалось в моей многострадальной голове. Подозревать Рихарда было слишком нелогичным, но, учитывая, что никто больше не мог этого сделать, оставался только он. Молясь всем возможным богам о лучшем исходе завтрашнего дня, я выходил из школы вместе с Тиллем, надеясь еще немного поиграть в снежки до того, как на улице стемнеет. *** — И что же понимает наш главный герой? — фрау Бергер задала классу вопрос, сразу оглядывая нас всех, но мы со Шнайдером сидели так тихо и неподвижно, боясь попасться на учительский крючок, что издалека могло показаться, что мы просто очень странные восковые фигуры. — Он влюблен в Лауру, — ответил кто-то с последней парты, спасая от двойки почти тридцать человек. Мы с Кристофом так же еле слышно выдохнули. — Да, — улыбаясь, ответила фрау Бергер. — А как вы думаете, что же такое любовь для главного героя? — Для него это в первую очередь спасение как для потерянного и одинокого человека, каким он был всю свою сознательную жизнь, — уверенно ответил Рихард, заставляя мою голову медленно повернуться в сторону третьего ряда. — Но в то же время это и наказание. Он понимает, что, едва освободившись из одной клетки, он попадает в другую. Он не может просто так признаться Лауре в своих чувствах, так как она замужем и счастлива в браке. Он старается постоянно быть рядом с ней, чтобы просто любоваться ею, слышать ее голос, и в эти моменты он чувствует себя как никогда хорошо. Но в итоге он все равно чувствует невероятную пустоту внутри себя и боль, которая не позволяет ему жить как прежде. Любовь делает его счастливым и несчастным одновременно, и это морально убивает его. — Совершенно верно, герр Круспе, — радостно подметила фрау Бергер, когда Рихард наконец закончил свой душещипательный ответ. — Пять, безусловно. На собрании обязательно подниму вопрос о вашем участии в городской олимпиаде. Я бросил на Рихарда, который вальяжно раскинулся на стуле, последний взгляд и уставился на учебник. Его ответы действительно всегда вызывали у фрау Бергер слезы или бешеный восторг, как и сегодня. Удивительная способность Рихарда расположить всех людей вокруг себя набирала все большие обороты. Наверное, его обаяние и умение повернуть разговор в нужную для него сторону действовали на всех без исключения, в том числе и на меня. Со звонком я сразу же отправился на химию и уселся за парту, решив повторить главу про титрование анилина, поэтому, когда рядом кто-то сел, я не сразу это заметил. — Привет, что ли, — сказал Рихард, заметив мою явную увлеченность учебником. — Привет, — ответил я, кротко посмотрев на него и снова уставившись в книгу. — Классно ответил на литературе. — Книга действительно интересная, — сказал он, доставая из своей сумки учебники. Я сразу же хотел спросить у него, какая книга, но все же придержал язык за зубами, понимая, что, скорее всего, снова выставлю себя идиотом, да и к тому же ничего не читающим из школьной программы. — А мне вот гитару подарили, — внезапно выпалил я, проклиная свой гребаный язык за эту необдуманную и крайне внезапную для самого меня фразу. — И я не знаю, кто это. — Может, родители, — Рихард пожал плечами, искренне удивляясь. — Но… — Добрый день, — за секунду до звонка в класс буквально залетела фрау Майер, заставляя наши измученные и бренные тела подняться и поздороваться с учителем. — Садитесь. — Ну что же, начнем. Кого сегодня нет? — спросила она старосту за первой партой, параллельно открывая журнал на нужной странице. — Они не разбираются в гитарах настолько, — прошептал я, возвращаясь к нашему разговору. — Может, это кто-то из друзей? — совершенно точно предположил Рихард. — Может, это… — именно тогда, когда я уже почти решился сказать «ты», закон подлости, как обычно, не обошел меня стороной: — Пауль, прошу к доске, — донеслось до меня. Ну блять. Вручая мне мел, женщина указала жестом на доску: — Надеюсь, головой вы работаете так же хорошо, как языком. По классу прокатилась волна смешков. Гребаные извращенцы. — Итак, тебе необходимо получить из этилового спирта ацетилен, затем пропустить через него бромоводород. Из полученного вещества должен образоваться этилбензол, к которому впоследствии ты добавишь перманганат калия, и опустишь смесь в подкисленный серной кислотой раствор. Полученное вещество нужно будет подвергнуть титрованию серной и азотной кислотами при большой температуре. Я стоял с мелом в руке как полный идиот и пытался упорядочить в своей голове только что сказанное фрау Майер заклинание, и это было довольно трудно, так как я перестал воспринимать что-то еще после того, как был получен ацетилен. Глубоко вздохнув, я повернулся к доске и, наконец перестав крепко сжимать в руке мел, начал писать реакции. В этот момент смешки за моей спиной прекратились, и я успокоился и сосредоточился на уравнениях. — Пока Ландерс будет выполнять задание, начинайте конспектировать тридцать второй параграф. Я писал уравнения четко и уверенно, зная каждый продукт и коэффициент, и уже почти был уверен в том, что сегодня я победил фрау Майер, но не тут-то было: на четвертом и самом последнем уравнении я перестал что-либо соображать. Мозг будто перестал работать, и моя уверенность в собственной победе мигом испарилась. Я слышал, как скрипит учительский стул позади меня, я клянусь, что чувствовал, как фрау Майер строго и беспощадно проверяет в данный момент все написанные мною реакции на предмет ошибок, но я, словно остолбенев, не мог повернуться к ней лицом. — Все отлично. А что не так с четвертым? — обратилась она ко мне. — Вы не можете написать реакцию? — Что-то из головы вылетело, — честно признался я, переминаясь с ноги на ногу. — Рихард, справишься? — она посмотрела на Круспе, и тот кивнул два раза, в ту же секунду приподнимаясь с парты. — Помоги Ландерсу. А вы продолжайте делать конспект. — Продукты знаешь? — спросил он шепотом, встав рядом. Голубые глаза внимательно изучали мое лицо, пока я пытался сообразить, что ответить на этот сложный вопрос. — Я не… ну… — мямлил я, пытаясь связать предложение хотя бы из трех слов, но язык отказывался меня слушаться. Самое смешное в этом моменте было то, что я вспомнил продукты реакции, но, как только Рихард спросил у меня об этом, я готов был поклясться, что забыл даже свое имя. — Значит, здесь будет так… — его ладонь слегка коснулась моей руки, мягко высвобождая маленький кусок мела, зажатый между моими пальцами. — Ты просто пишешь… Дальше я уже не слушал, а просто наблюдал за плавными движениями руки Рихарда, которая что-то вырисовывала на доске, за его серьезным и сосредоточенным лицом. — …Так, — закончил он и вручил мне мел. — Все гениальное — просто. — Наверное, — нахмурился я, пребывая в некотором ступоре. Фрау Майер поставила мне четыре из-за моего затора на четвертой реакции, с которой мне помог Рихард. Я медленно опустился на стул рядом с Рихардом и, прикрывшись учебником, начал конспектировать параграф на автомате. Я ненормальный. Краем глаза я посмотрел на Рихарда: тот сидел как ни в чем не бывало, также конспектировал параграф и, в общем-то, не выглядел взволнованным или задумчивым. Такую реакцию вызывал у меня только он. «Ландерс, это все ты». «Пауль, ты ничего не знаешь». «Рихарду нужно было время». «Ты дорог ему». Даже уже почти перестав общаться со мной, он все равно создавал для меня новые вопросы. И вчера, когда мы впервые поговорили за неделю, я чувствовал себя, как никогда, хорошо. Мне действительно его не хватает, но я не могу понять, что это. Я общаюсь с Тиллем, но почему-то не лезу на стенку каждый раз, когда мы долго не разговариваем, и не теряю дар речи, когда он на меня смотрит. Я мог найти этому всему лишь одно рациональное объяснение: я влюбился. *** Когда ты влюбляешься, все становится в разы дерьмовее, чем было до этого. Особенно если ты влюбляешься в парня. Особенно если ты влюбляешься в Рихарда. Я с гордостью принял этот факт, потому что достаточно долго шел к его осознанию, но от этого мне не стало легче, а скорее наоборот. В то время когда я еще не до конца осознавал это, я просто делал какие-то предположения, размышлял о нашей тогда еще дружбе и не мог допустить таких мыслей. Сейчас я воспринимаю Рихарда по-другому, я смотрю на него совсем другими глазами. Паззл понемногу начинает складываться в единую картинку, но у меня все еще недостаточно деталей. — Тилль, — мягко позвал я его, когда мы сидели на лавочке у школы во время большой перемены. На улице шел снег, да и сам день выдался достаточно морозным, поэтому я, одетый в пальто и укутанный мамой в два шарфа, был похож на какую-то куколку тли рядом с Тиллем, который сидел рядом в расстегнутой куртке, без шапки и ловил ртом большие снежинки. — Ты когда-нибудь влюблялся? — Чего? — с недоумением произнес он, прерывая свое интереснейшее занятие. — Ну, влюблялся ли ты когда-нибудь… — я нахмурился и начал что-то показывать руками, но это вызвало у Тилля только смех. — Да не смущайся ты так. — Но я не… — начал протестовать я. — Вон щеки-то покраснели, — верно подметил он как раз в тот момент, когда я начал чувствовать, что мое лицо действительно пылает. — Это просто мороз, — серьезно утвердил я, сильнее кутаясь в шарф. Закончив смеяться, Тилль продолжил: — Да. — И это было взаимно? — Нет, — он посмотрел куда-то вдаль. — Да и вообще, что за допрос такой? — Просто спросил, знаешь, — я почесал затылок. — Книгу по литературе читаю. — Ага, ее зовут Рита. Я усмехнулся. Наверное, я был бы рад, если бы ее звали Рита. *** Я никогда не боялся мнения окружающих, и мне было глубоко наплевать на то, что про меня подумают или скажут. Сейчас же я боялся этого, как никогда прежде, и чувствовал себя полнейшим трусом. Быть геем или бисексуалом в моей школе, да и вообще в любой школе Германии — преступление. Это считается аморальным, грязным, нелогичным, противоестественным. Таких людей не понимают и даже не пытаются этого сделать. Таких людей считают больными. Мальчики должны любить девочек, а девочки должны любить мальчиков. И никого не ебет твое гребаное мнение. А почему? Потому что «так устроена природа», мать ее. И, если ты вдруг не вписываешься в рамки «нормы» матушки-природы, ты больной или ненормальный. Я никогда не задумывался о чувствах этих людей, но человек, появившийся в моей жизни полгода назад, заставил меня не просто задуматься об этом, а испытать это на собственной шкуре. Самое главное, что я боялся не только мнения окружающих. Я вообще боялся этого и всеми фибрами души хотел вписываться в эти самые рамки нормы. Мне было ужасно обидно из-за того, что он и вовсе хотел использовать меня, а теперь ему стало на меня наплевать после всего хорошего, что между нами было. Для него это ничего не значило, а я так глупо и нелепо привязался к нему. Твердо решив, что я не поддамся временному помешательству, на следующий день после уроков я с серьезными намерениями направлялся к Рите, вешающей в коридоре второго этажа в одиночестве наши с Тиллем самодельные плакаты. Подойдя к девушке сзади, я положил руки на ее талию, быстро повернул ее к себе и поцеловал. Моя рука зарылась в ее шелковистые волосы, в то время как рука Риты давно трогала мой зад. — Что это было? — Мы тяжело дышали, пытаясь перевести дух. Волосы девушки были взъерошены, помада была размазана, и видок у нее был довольно испуганный, но вскоре она опомнилась и, игриво закусив губу, продолжила: — Ты очень нравишься мне таким. — Как насчет того, чтобы пойти к тебе сегодня вечером? — шепотом спросил я, практически нависнув над бедной девушкой. — Сегодня? О, ух ты, я, — Рита подняла один плакат с пола. — Конечно. — До встречи на дискотеке, — я подмигнул ей, как это делают все мачо в крутых фильмах и грациозно повернул за угол коридора, оставив растерянную, недоумевающую, но довольно счастливую Риту стоять с разбросанными плакатами вокруг нее. Ох, если бы она знала, что я ебнулся, когда повернул за угол. Я был уверен на все сто, что совершаю самый глупый поступок в своей жизни и делаю все с точностью до наоборот, но у меня не было выхода или я просто не хотел его искать. *** До дискотеки оставалось чуть более двух часов, а я не находил себе места дома, снова и снова спрашивая себя о том, правильно ли я поступил. Ну конечно правильно. Я просто пересплю с девушкой. И тогда я перестану думать о том, что у меня что-то может быть с человеком моего пола. Да, абсолютно верно. Надев свою самую лучшую рубашку и самые пиздатые джинсы, я закинул на плечо рюкзак, в который зачем-то предварительно кинул пачку нетронутых мною сигарет, и отправился на дискотеку. Надо признать, что, войдя в школу, я был приятно удивлен: все было украшено гирляндами, из актового зала доносилась какая-то музыка, а передо мной то и дело бегали люди в каких-то костюмах. Новогодний концерт, хуле. Я пришел довольно рано, и поэтому, не найдя никого из своих, кинул куртку в гардеробе и пошел на последний этаж. Сегодня я выпью. И даже займусь сексом. Может, достойно провести уходящий год и даже покурить? Мне же, черт возьми, восемнадцать, а я даже не пробовал. Приближаясь к слишком знакомому мне месту, я, убедившись, что здесь нет никаких Рихардов, выдохнул и закрыл за собой дверь. Я сел на пыльный подоконник и отворил окно: холодный морозный воздух ударил в нос, по спине побежали приятные мурашки. Сразу же вспомнив, зачем я сюда приперся, я немедленно расстегнул рюкзак и достал сигареты. Пока я пытался снять прозрачную упаковку с пачки, сердце почему-то стало биться быстрее в предвкушении чего-то необычного и неизведанного до этого ощущения. Достав одну сигарету, я поднес к ней зажигалку и прикурил. Первое, что я почувствовал, была горечь дыма, заполнившего мой рот. Я попытался вдохнуть, но в эту же секунду сложился вдвое, заходясь в приступе нереального кашля. Мое горло было будто сковано, во рту ощущался ненавистный дым, голова кружилась, а на глазах от моего неистового кашля и дыма, бьющего прямо в лицо, навернулись слезы. — Пауль? — дверь туалета отворилась, и в помещение зашел Рихард собственной персоной. — Ты куришь? У меня не было сил ни на один ответ, кроме еще одной порции смачного кашля. Разогнувшись, я снова сел на подоконник и, вдыхая свежий воздух, закрыл глаза. — Не так нужно, — как-то по-доброму улыбнулся Рихард, приближаясь ко мне. — Я все равно больше не буду, — ответил я, шмыгая носом. — Поднеси сигарету ко рту, вот так, — он подошел ко мне еще ближе и просто приставил сигарету к моим губам. — Вдыхай. Не задерживай дым во рту. Просто дыши, как ты это обычно делаешь. Вдыхай глубоко. Рука Рихарда легла мне прямо на грудную клетку, и я, не разрывая зрительного контакта, сделал еще одну злосчастную затяжку, точно следуя инструкциям Рихарда. В ту же секунду я почувствовал, как дым наполняем мои легкие и голова начинает кружиться с новой силой. Через пару секунд я выдохнул дым и рука Круспе вернулась на свое место. — Вот так, — одобрительно кивнул он. — Гадость какая, — вынес я свой вердикт, немного посмеиваясь. Рихард прикурил одну из сигарет, внимательно изучая меня взглядом. — Решил пуститься во все тяжкие? — Как и ты, — зачем-то огрызнулся я, нарушая некую идиллию, возникнувшую между нами на несколько секунд. — В смысле? — Все, что у вас с Ритой было в прошлом — останется в прошлом. И впредь прошу не приставать к моей девушке, — как-то неуверенно и вовсе неискренне заявил я. — Это она тебе сказала? Слушай, я думаю, ты хочешь знать правду, но она тебя не обрадует, — он подошел немного ближе и, сдвинув с подоконника мои вытянутые ноги, сел рядом. — Вперед. И тогда Рихард выложил мне все, о чем я раньше даже не подозревал. Оказывается, это было год назад. Он был на вечеринке у одного парня из соседней школы. Соответственно, он никого там не знал и чуть позже заметил Риту с аналогичной проблемой. Они вместе выпили и разговорились, а уже позже уединились в одной из комнат. После выходных, на которых была та самая вечеринка, в школе она стала проявлять к нему всякие знаки внимания, а после уроков просто молча отвела его в мужской туалет, и все повторилось снова. Потом начались всяческие намеки на отношения, она призналась ему, что давно в него влюблена. Рихард просто рассмеялся ей в лицо. Я даже не знаю, почему меня радовал тот факт, что Рита не та, за кого себя выдает, на самом деле. Наверное, потому что все выглядело как прежде. Мы просто сидели и разговаривали. Рихард смеялся и шутил, пока рассказывал мне эту историю, а я, как всегда, внимательно слушал, и мне становилось невероятно тепло и уютно. Да, пусть мы сидели в холодном мужском туалете нашей школы, но главное, что мы были вместе. — С тех пор она ненавидит меня за это, а я ее за то, что она чертова лицемерная шлюха, — Рихард выдохнул густое облако дыма в потолок, высоко задрав голову. Я в свою очередь тоже сделал затяжку, стараясь не повторить ту первую. Мне было противно от осознания того, что я так долго верил Рите и не знал правду. Конечно, я имел полное право не верить Рихарду, потому что не было никакой гарантии, что он не лжет, но я почему-то верил и был уверен, что все было именно так. — Спасибо за честность, — как-то разочарованно ответил я. — Жаль, что ты не во всем со мной честен. — М? — Рихард, я честно устал. Сначала ты ненавидишь меня и время от времени доводишь до истерики. Затем каким-то неведомым образом мы становимся друзьями, и тогда… происходят довольно странные вещи. Дважды. Затем ты просто отталкиваешь меня и снова ненавидишь. Недавно мне казалось, что я знаю тебя настоящего, но сейчас я растерян и обескуражен. Я тебя совсем не знаю. И я не могу понять, какой ты на самом деле. — Я не понимаю, что ты… — Ты все понимаешь, но сам будто не хочешь узнать себя настоящего. — То, что было между нами — ошибка, — сказал он отчетливо. Я закатил глаза. Какая же банальная и избитая фраза, полная поддельности и презрения, которую произносят главные герои практически в каждом слезливом фильме. И теперь эти слова говорят мне. — Ошибка? А это тоже ошибка? — я не знаю, почему мне в голову пришла эта спонтанная мысль, но я просто разозлился на него, поэтому я бросил почти дотлевшую до фильтра сигарету на пол и, просто взяв в свои руки лицо Рихарда, поцеловал его. Это даже нельзя было назвать полноценным поцелуем, потому что я просто прижался к его губам. Разомкнув веки, я быстро отстранился и уставился в пол, на котором медленно тлела моя сигарета. Круспе шумно выдохнул, не произнося ни единого слова. Я не знаю, на что я надеялся, когда делал это, и чего ожидал от ситуации, но я не понимаю, что управляло мною в тот момент: я просто знал, что должен сделать так, чтобы навсегда убедиться в неправильности и в моем нежелании таких отношений. Но все вышло наоборот. — Да, — он тоже бросил сигарету на пол и, быстро спрыгнув с подоконника, спешно направился к выходу. — И что это тогда? Тебе не надоело притворяться? — что есть мочи закричал я ему вслед. Злость и обида просто переполняли меня, и я был готов поклясться, меня даже начинало потрясывать от какой-то неистовой ненависти, злости на самого себя. Я уже ничего не мог понять.