3.
20 мая 2018 г., 05:00
Мы вернулись в конце сентября. Когда учёба шла полным ходом, когда мальчишки обсуждали, как далеко им удалось зайти в исследовании женского тела. Кто-то хвастался наготой, кто-то непосредственным контактом – и все смеялись. Никто не видел, не трогал. В какой-то мере я был рад, что всё осталось по-прежнему, и вспомнил о Власе.
Его не было. Когда я спросил у классного руководителя, не заболел ли он, та с неподдельной жалостью свела брови, сжимая тетради, и с трудом вывела губами:
— Он сейчас в больнице.
— Что-то серьёзное?
Она знала, что с ним, и не хотела рассказывать мне. Она боялась за меня. Потому молчала.
— Понимаешь, Серёжа… он не в обычной больнице.
Я не понимал.
— А в какой?
Я задавал похожие друг на друга вопросы, надеясь получить конкретный ответ. Классный руководитель не собиралась его давать.
Попросила зайти после уроков. Пришлось согласиться. Весь класс знал только о «больнице», в которой Влас был с начала учебного года. Он болел, как минимум, с первого сентября.
Перед тем, как закрыть дверь кабинета на ключ, классная осмотрела коридор. Она вела себя слишком настороженно. Увела меня в дальний угол, будто за стенами, нас могли услышать, сжала руки передо мной и опустила голову.
Она сказала, что Влас в психиатрической больнице.
Почему Влас попал туда? За что? Что с ним случилось? Что он сделал? Что произошло?
Она не дала ответов, но попросила никому не рассказывать.
У меня не было сил, чтобы упросить её.
На следующий день она подошла с вопросом, есть ли у меня время после уроков. Она не говорила, что это как-то связано с Власом, но по её взгляду я сразу понял. Он был «говорящим». Я согласился.
Она ничего не рассказывала. Боялась. Хотела, чтобы я не волновался. В психбольнице я встретился с Иннокентием Брониславовичем – его имя мне ничего не говорило, особенно после тусклых облупленных коридоров приёмного отделения, затем он представился:
— Я занимаюсь лечением Власа.
Так и сказал – «лечением». Влас был болен и поэтому находился здесь. Но, когда мы общались, четыре месяца назад, он был нормальным. Он никогда не был сумасшедшим. Он не был шизофреником или аутистом… Ничего из того, что я знал о Власе, не могло быть причиной его нахождения здесь.
Я не верил. Я боялся и дрожал. Я отрицал.
— Хочешь помочь ему? — максимально доброжелательно спросил Иннокентий Брониславович.
— А я могу?
— Да, ты можешь, если честно, как никто другой.
— Но как? Что с ним?..
Врач оборвал меня, подняв ладонь.
— Этот вопрос мы сейчас и решаем. И поэтому твоя помощь будет как нельзя кстати. Вы дружите очень давно, так ведь?
— Да…
Если я смогу увидеть его, я хочу помочь. Хочу его услышать. Хочу быть с ним.
— Расскажи о нём.
Хотел ли Иннокентий Брониславович, чтобы я сказал: «Он был ненормальным»? Или, наоборот, «нормальным»? Своим лицом он выражал спокойствие, готовность услышать всё, рассмотреть и принять. Потому что я мог помочь так, как никто другой. Потому что я был его другом. Потому что я проявил инициативу и не оказался обруган.
Это был обычный разговор о Власе. Никаких ненормальностей. Никаких пугающих подробностей. Только он, который был, которого я видел в последний раз. Иннокентий Брониславович задавал уточняющие вопросы и в конце был доволен.
— Я смогу его увидеть?
Тогда Иннокентий Брониславович сделал очень задумчивый вид. Сейчас я уверен, ответ был готов заранее. Для меня он разыграл «обдумывание и принятие решения».
— К сожалению, сейчас это невозможно. Его состояние нестабильно.
Это был набор общих фраз, которым я поверил безоговорочно.
— Но ты, Сергей, не переживай. Думаю, через несколько недель, может, через месяц, у меня получится устроить для вас встречу. А сейчас давай условимся…
Он условился о следующей встрече со мной. Моя помощь, мои воспоминания о Власе были необходимы. Я верил. Покидая запустелое место, я испытывал надежду – она сияла, облегчила мои мысли и страхи. Я помог. Могу помочь.
От меня требовалось лишь записывать то, что я вспомню, то, о чём забыл рассказать, то, что неожиданно обнаружило себя, будь это мелочь или что посерьёзнее.
Полторы недели я не мог найти себе место. Забыл о матери. Немного думал об уроках и похождениях одноклассников. Я отдавал себя, чтобы «вспомнить», исписывая тетрадь и наслаждаясь гордостью – моя помощь самая значимая.
Иннокентий Брониславович был доброжелателен. Он хотел услышать меня. Когда выслушал, довольно кивнул и рассказал о результатах, которые были – маленькие шажки, но ощутимые. Из своей папки он достал альбомный лист и положил передо мной. Это был рисунок Власа.
Я сразу заметил, линии стали увереннее, чётче, ярче. Нажим был сильным. Я дотронулся, привлечённый самым чёрным штрихом, и почувствовал, как глубоко он уходит в бумагу. Как Влас пронизывает белое пространство и творит своё.
Мне не хватало его.
— Влас нарисовал его для тебя.
— Что?
Мог ли я поверить в такое чудо?
— А ты что думал? Стоило рассказать ему о тебе, как он… не побоюсь сказать, просиял. Попросил передать тебе.
— То есть… я могу забрать?
— Да.
Мог ли я желать большего?
Я был счастлив. Влас здесь, со мной, пусть за стенами, где-то в отделении за запертыми дверьми, но он помнит обо мне, думает, тоже хочет увидеться. Ни курортное солнце, ни долгая утомительная работа не согревали так сильно и глубоко, как он.
В октябре было холодно, а я шёл с расстёгнутой курткой, улыбался, думал, как не подавиться радостью, как не распухнуть от такого счастья, и прижимал к себе его рисунок. Я весь горел. Я не мог перестать чувствовать мягкое жжение в лице.
Оно не пропало даже дома, где мать отворила все окна нараспашку, чтобы выветрить запах алкоголя. Я даже не злился. Закрыл окна, не трогая её тело, и сам закрылся в комнате. Горело не только лицо – чувственное пламя вылизывало низ живота, и я снова думал о Власе.
Но хорошее оказалось краткосрочным.
Иннокентий Брониславович отставлял встречу. Проблема с деньгами снова заговорила о себе: мать пила больше, чем работала. Родственники, которые могли позволить себе незначительные одолжения, начали негодовать. Они говорили: «Отдадите, как будет», но сверху ни копейки больше. Когда я напоминал матери, что денег больше нет, нужно что-то делать, например, перестать пить и взяться за свой «взрослый» ум, она только бубнила: «Серёженька, я всё знаю. Не мешай маме спать».
Я должен был ненавидеть её: за такое поведение, за деньги, которые у неё были на выпивку и которых не было на еду и оплату электричества и горячей воды, за то, что она не думала обо мне, а когда думала, просила воды продраться. У меня были основания ненавидеть, но я испытывал только глумливое сочувствие: ей не стать нормальной, ей не быть хорошей матерью и замечательной женой, всем, чем она была и хотела оставаться, куском разложения. И я всё равно не мог отказаться от неё: стать похожим на отца, который избавлялся от своих проблем, от матери, от меня, я не хотел ещё больше. Я хотел быть сильнее него, хотел показать, что могу нести ответственность не только за свою эгоистичную душонку, что мне по силам вытянуть человека. К тому же Власу я помогал, хоть и через Иннокентия Брониславовича.
Я нашёл работу. Она помогала отвлечься. Сокращала время ожидания ново-старого вердикта Иннокентия Брониславовича. Он уже понял, что я разобрал суть его уловок и маленьких сердечных манипуляций.
В декабре я уже не понимал, почему прихожу к нему. Я рассказал всё, что смог вспомнить. Всё, что он спросил. Ничего не осталось, но по-старому расписанию я приезжал в больницу, садился перед ним и говорил за него:
— Сегодня тоже не дадите встретиться?
Надежда, которую я получил здесь, пришлось возвратить.
— Сергей, — начинал вежливо Иннокентий Брониславович, и я больше не слушал.
Я даже начал сомневаться, что Влас действительно здесь. Что существует возможность на самом деле увидеть его. Заговорить с ним. Почувствовать…
Мне было погано.
Зачем врать? Зачем тянуть? Зачем водить вокруг да около, внушая надежду?
И у меня снова появилась причина ненавидеть. Появилась причина не возвращаться сюда. Причина не разговаривать с этим человеком. Но я продолжил. Не потому, что смог снова поверить ему. Нет. Потому, что я верил Власу – его рисункам. Я знал, что они написаны его рукой. Я видел их столько, что не нуждался в чьей-то указке со словами: «Это его». Я даже чувствовал, как давно они были нарисованы, и те, что мне показывал Иннокентий Брониславович, были свежими.
Это мне и оставалось: работать после школы до ночи, следить за матерью в силу возможностей, платить по счетам, заниматься готовкой, стиркой, уборкой, два раза в месяц ездить в психиатрическую больницу, чтобы не услышать ничего нового или конкретного, и перед сном мечтать о встрече с Власом, прижимая к себе его рисунки. Только они связывали меня с нынешним Власом, с которым не поговорить, которого не увидеть, которого нельзя тронуть.
