4.
22 мая 2018 г., 06:10
Мы встретились в январе.
Я не поверил, подумал, что Иннокентий Брониславович пошутил, когда написал адрес Власа на странице из ежедневника и сказал, что Влас «вернулся». Сначала не верил, потом бросился. Помню, тогда я не думал, что весь расстёгнут, что мне холодно, что ветер хлещет по лицу мокрым снегом. Я двигался к нему. Всеми силами.
На пороге я долго и не к месту выбирал: постучать или позвонить. Думал, что сказать, как не кинуться на него. Я хотел узнать, что с ним произошло. Хотел поделиться тем, что случилось со мной. Прошло столько времени, и я хотел как никогда наверстать потерянное, ушедшее в никуда.
Я позвонил и затаил дыхание. Сердце билось чётко, как марширует рота: нога в ногу, громко, уверенно. Внутри квартиры не было слышно шагов. За закрытой дверью ничего не таилось. Хотелось заглянуть в глазок, увидеть тишину, но я решил подождать.
В нетерпении нажал на звонок.
Я видел некоторых пациентов Иннокентия Брониславовича: они выглядели устало, изнеможённо. Так сказывалась «больничная» диета. Когда я увидел Власа, вспомнил о них, потому что он разительно отличался от них. Отличался от самого себя. Я не спросил, что стало с волосами, почему он побрит налысо, намного больше меня волновала его исчезнувшая серость. Серость, которая отделяла его от других детей. Серость, которую опаляло солнце и которая превращала его в блеклую точку среди неугомонной толпы.
Серость, которая принадлежала только ему, испарилась. На её место пришла необъяснимая для меня свежесть. Здоровой кожи. Обычной, такой же, как у меня, как у каждого в классе.
Из-за этого, а не из-за голого черепа я не признал его. Не мог признать в нём старого Власа.
Если подумать, с тех пор я никогда не видел одного и того же Власа.
— Серёга, — сказал он. Без удивления. Без радости. Без отражения какой-либо значимости в глазах.
Я остолбенел. От равнодушного тона. От белого безразличия на его лице. От того, что он не выразил эмоций.
— Влас, — я дрогнул. Всем телом.
Я не хотел, чтобы такой его ответ погасил во мне радость и предвкушение, с которыми я жил полгода. Ради которых я жил.
Тогда мне не приходило в голову, могу ли я позволить себе быть рядом с ним. Близко к нему, стиснув в своих руках и прижимая к себе. Я хотел только удержать ускользающее от страха счастье. Думал, что таким образом мы разрешим этот неправильно подобранный тон. Это последствие «лечения».
Но только я думал, что тон неправильный, что лечение сказалось плохо на его чувствах. Только мне было плохо от изменений Власа.
Его тело было холодным. Он не принимал меня. Я держал в своих руках камень.
— Ты мокрый, — сказал Влас.
Я забыл, как стремился к нему. Забыл, как в мыслях жаловался на погоду и тогда же говорил себе не обращать внимания. Забыл, что от перепада температур может закружиться голова.
— Извини.
Я покорно отпустил его. Не хотел доставлять неудобства. Хотел посмотреть на него, понять, что ошибся, неправильно услышал, ощутил его. Это всё из-за погоды и переживаний…
Но Влас чётко показал мне, что я не ошибся. Я был прав с самого начала. И это было самым губительным.
Влас схватил меня за воротник, прижимая палец до боли к горлу. В нём было столько силы, сколько я бы никогда не предписал его телу. От неожиданности, грубости я повис на его руке, плотно оставаясь на ногах.
В свободной руке Влас держал нож. Обычный кухонный нож, который впился лезвием в кожу и при необходимом движении войдёт намного глубже.
— Влас? — только спросил я.
Необъяснимо. Не смешно. Я уже не думал о своей радости. Я думал о том, как перебороть страх. Как не задеть себя ножом. Как выбраться… Когда Влас скажет, что это шутка. Несерьёзно. Когда он начнёт вести себя как раньше?
Я задыхался. Мне нужно было освободиться. Горло сдавливало сильнее, палец врезался и перекрывал ход воздуху, нож не давал говорить. Я думал, что, если заговорю, порежу себя. Влас порежет меня. И если не заговорю, то ничего не изменю.
— Что ты?.. — вымолил я губами.
— Не мешай думать, — приказал он, усиливая хватку.
Нож вошёл в кожу. Пережал определённо важную артерию. А я чувствовал, как совсем немного, чуть-чуть лишних движений, и меня не спасти. Я впервые ощутил, что моя жизнь принадлежит далеко не мне. Её насильно отбирают. Секунда за секундой отрезают по кусочку и кладут в свой карман. Воруют.
И я не мог принять, что воровством занимается Влас. Моя мать, отец, начальник с работы, Иннокентий Брониславович – кто угодно из них, но не Влас. Не тот Влас, которого я знал.
Я хотел попросить его остановиться. Хотел попросить помощи. Хотел, чтобы он сделал вид, что шутит… чтобы помочь мне. Чтобы защитить меня. Уберечь от раскола.
— Влас…
Я сжал глаза и губы, не понимая, зачем обращаюсь к этому человеку. Зачем нарочно «мешаю» ему. Почему не могу посмотреть ему в глаза или дать отпор. Мои руки свободны. Ноги тоже. Но мне не сдвинуться. Не уйти. Он держит меня не одними руками. Его отношение, его эмоции – перевязали накрепко.
— Правда заплачешь? — Его голос звучал удивлённо восторженно. Глаза впивались в моё лицо, и, встретившись с ними, я не мог оторваться: они никогда не принадлежали Власу. — Я не убью тебя. Не сейчас. Сейчас – это опасно. Надо переждать. Увеличить разрыв. Иначе – заподозрят неладное, да?
Не его слова. Не его голос. Не его мысли. Не его действия.
Это был не Влас. Не он. Кто-то чужой, ворвавшийся в его тело, в его голову, в мысли…
Это не мог быть он.
— О чём ты?
Но как это мог быть не Влас, если он знает меня? Если он общался со мной через рисунки? Если в психиатрической больнице лечили его? Если адрес, который мне дал Иннокентий Брониславович, привёл к нему?
— Тебе не рассказали? — Удивлённое торжество продолжалось. — Надо же. Я буду первым. Это почётно, Серёжа. Считай себя особенным.
В тот момент я точно не хотел считать себя особенным. Хотел быть «обычным». Старым другом. Одноклассником. С котором Влас может быть собой. С которым Влас… будет Власом.
Он прижался ко мне. Его тело пылало от жара.
— Видишь? Там, на косяке, — его голос пугающе спокойной мелодией задавал направление. Я подчинялся, смотрел, куда он скажет. — Бурое пятно. Весь день его оттираю. Въелось, паскуда, и не выводиться.
Я ощущал горячую кожу черепа сквозь куртку и понимал, насколько холодно мне самому: от голоса, который звучал около уха, от растянутого вступления, от того, что таким образом хотел мне рассказать Влас. И я отчётливо понимал, что не хочу слышать. Не хочу становиться «особенным». Не хочу, чтобы Влас был «первым».
— Я разучился делать вступления, — сказал Влас с досадой. — Из-за того, что она не могла сдохнуть сразу, пришлось долбить до крови, а теперь мне с этой хренью возиться. — Он был раздражён.
А я потерял голову.
— Ты… — Влас не мог сделать этого. Не мог. Я задыхался. Я не знал, где взять воздуха. Как не потерять сознание. Как не поверить в это раньше времени, раньше подтверждения. — Убил… свою мать?
— Ага. Её тушу ещё сожрать пришлось, чтобы спрятать тело.
У меня подкосились ноги, но Влас удержал.
— Ты ужасно впечатлительный. — Он не был серьёзен. — Так даже лучше. За дружбу, советую: не суйся ко мне. Будешь жить. Ты ведь хочешь?
Нож прогрыз кожу.
Я встал на ноги, а Влас отпустил. Он разрешил уходить.
Кровь текла по шеи к груди, пропитывая рубашку.
Я не сразу прижал руку и не сразу убежал. Я не мог перебороть то сковывающее чувство, с которым смотрел на Власа.
— Спасибо за помощь.
Я бежал, не думая о крови. Я бежал, без воздуха в груди. Я бежал и спотыкался, замедлялся из-за снега и уговаривал ноги двигаться. Чтобы уйти от страха. Чтобы уйти от чудовища в квартире Власа. Чтобы вернуться домой и очнуться. Обернуть день вспять и встретить его с улыбкой, как полагается. После выписки. После того, как сказали, что Влас «поправился».
