6.
26 мая 2018 г., 08:03
Я не знал, что делать. И не пытался что-либо исправить. Я переживал и не просил помощи. Не мог ни с кем заговорить. Знал, это не воспримут должным образом, потому что даже я не понимал, что со мной происходит. И всё, что я делал, старался быть максимально хорошим человеком – это было мне близко, но в тот период особенно помогало вытерпеть себя.
Со временем гнетущее терпение переросло в тяжёлое примирение. А там стало и жуткой привычкой. Удивительно было то, как быстро я приспособился к такому себе и грозил старыми словами без явного смысла, так же слепо, по привычке. Потому что так могло быть «правильно». Мне не было до этого дела.
Только до Власа.
Я начал приходить к нему. Сначала только стоял под дверью, представлял, как он воспримет меня, вспомнит ли или, не разбираясь, предпочтёт убить. Я помнил его слова. Тогда убивать было опасно. Прошло время – заподозрят ли сейчас? Будет ли его достаточно для моей безопасности? Или за нарушение «дружеского совета» Влас вынесет вердикт?
Думал ли я, что хочу умереть, когда за дверью услышал звонок?
Нет. Я хотел жить и был здесь – с тем человеком, который мог забрать её.
Влас не был удивлён. Он равнодушно окинул взглядом, не отвечая на непутёво выпавшее: «Привет», и разобрал глазами как конструктор. По плоти.
— Пришёл узнать, как ты. — Отчасти я лгал – не было в моих мыслях такого вопроса, но где-то на задворках он томился не первый месяц, ожидая за приходящими внеочередниками.
— Да? — вздохом скинул Влас.
Подозревал ли он меня?
По замершим на моём лице глазам я не мог определить. Не знал, как определять эмоции Власа, который стоял передо мной и не собирался поддерживать разговор, отвечать на вопросы или принимать меня как гостя.
— Я… хотел увидеть тебя.
Молчание вынуждало открывать рот, заполнять тишину, в которой непомерно нарастало напряжение, и двигаться в сторону правды, глотая воздух и слова. Безразличные глаза Власа не грозили опасностью и не заверяли в безопасности – и это ставило перед его выбором: кем он обернётся? Снова подставит нож к горлу или позволит уйти целым и невредимым?
— Мне тебя не хватало.
Поэтому было страшно – я не знал, как он поведёт себя, произойдёт что-нибудь новое или повторится прошлый сценарий. Я думал о плохом исходе, и от этого, хотел сказать больше:
— Сейчас я ничего о тебе не знаю: как ты живёшь, что делаешь? Что чувствуешь. Одиноко ли тебе, есть ли с кем поговорить. — Даже если Власу не нужны были мои вопросы, как и я, я хотел всё рассказать, донести до него то, насколько он дорог для меня. Спустя столько времени. Такого обрывка между ним прошлым и настоящим. Между мной прошлым и настоящим. — Я хочу, как раньше, быть с тобой, помогать тебе. Быть другом. Поддерживать тебя и смотреть, как ты… растёшь. Я даже не знаю, рисуешь ли ты сейчас. Важно ли это для тебя. Влас… кто ты сейчас?
Я не смог остановиться – продолжил задавать вопросы, говорить о том, сколько времени прошло, и о том, как я соскучился по нему. Как по другу. Как по человеку, который стоил в моей жизни намного больше родителей. Я не хотел говорить о них, но случайно упомянул.
Влас выглядел утомлённым, и мне казалось, что он не слушает – предпочитает не слышать мои сопли, тоску по нему и стремление увидеть. Я чувствовал страшную досаду и разочарование – я ничего не значу, я – пустое место для Власа, я не могу быть для него «особенным».
Тогда дыхание перекрыло. Я сам поверил, что расплачусь.
— Я рисую, — сказал Влас, и его краткий ответ остановил разрушение в мире.
Я схватился за него: если Влас предпочёл ответить на него, значит, – это было самым важным. Не его быт, не его общение, если оно было, не его чувства, а именно рисование.
— Покажешь?
Влас показал, разрешил забрать. Тогда я не задумался, но он заранее позволил мне уйти. Возможно, не желал моего общества. Возможно, я был дотошным и нетерпимым. Возможно, я лез не в своё дело. Забегая наперёд, я точно знаю, если бы Влас не хотел меня видеть – убил бы.
В тот день я вернулся домой с пустой головой – я не понимал, что чувствую: облегчение или напряжение, я рад или обескуражен, можно ли мне прийти снова, будет ли Влас ждать. Испытывал ли он что-нибудь, когда рассказывал о существах, изображённых на бумаге? Когда я восхищался? Когда я был рядом?
Я не мог разобраться и лежал неподвижно, не сгоняя впечатление прошедшего дня.
Я приходил. Влас принимал. Отвечал на вопросы, кратко и по делу. Своих не задавал. Иногда самостоятельно начинал говорить: о расчленении первого тела. Я не был к такому готов. Я не хотел слушать – это не было тем, что можно рассказывать в тоне «день прошёл скучно». Я боялся перевести тему – не представлял, чем это может обернуться.
Чем дальше заходило наше общение, тем больше я понимал, что Влас, возможно, расценивает меня не как собеседника, а как аппарат для «выслушивания и реагирования».
Я захотел быть смелее, даже если аукнется. Просьба говорить о другом откидывалась как испорченные продукты. Вопросы о рисовании перетягивали внимание. Неожиданные предложения типа: «Пойдём в магазин, за краской, чтобы закрасить пятно» расценивались обдумыванием.
В строительном магазине Влас долго рассматривал пилы и топоры. Я не хотел представлять, для чего они могли понадобиться, и ответ был вполне очевидным, если Влас действительно занимался тем, о чём рассказывал, как о фильме с набором агрессии, и я удивился, когда он отдал в мои руки молоток и гвозди.
— Может, лучше дрель?
— Нет.
Прочитать Власа я не мог. Он оставался закрытым, пусть и был в контакте со мной, показывал эмоции, высказывал мысли. Между мной и ним была не пропасть, не стена, мы находились в одном месте, но пришли к нему из разных вселенных, плоскостей. Возможно, мы и тогда не были в одной плоскости. Граница казалась слишком материальной и сдавливающей. А Влас – существом из другого мира. Он по-прежнему выделялся в толпе: светился. Выглядел слишком здоровым и довольным. Он не улыбался, не обращал внимание на людей, не вёл громких разговоров, но, возможно, прохожие видели, как он отличается от них. Ему не надо говорить о том, какой он «здоровый», его внешний вид демонстрирует за него то, чего лишены многие. Это парадоксально.
В нашу следующую встречу его недовольство шокировало меня:
— Серёга, ты как всегда – вовремя. Не мог прийти неделю назад? Вот тогда бы была польза. Но нет. Чего вылупился?
— Извини. Не понимаю, о чём ты.
Влас смотрел на меня, как на слабоумного.
— С телом надо было разобраться, а одному тяжело.
«С телом» – это засадило шуруп в груди.
Когда Влас говорил таким расслабленным тоном, когда вёл себя, словно это и есть нормальность, я сомневался, что он не придумывает. Не лукавит, не проверяет меня. Я сдавленно вздохнул и не нашёл, что ответить.
Я не хотел, чтобы его слова были правдой. Кому нужна такая правда? Лучше пусть Влас играется. Пусть придумывает и запугивает меня своими историями. Лучше бы закрашенное бурое пятно никогда не было кровью его матери.
У меня схватило живот. Спрятанные мыслями картины снова запестрели – человеческое мясо, активно жующие челюсти и глотающее горло.
Я попросил воды. И мы снова оказались на кухне – всегда перебирались в неё и разговаривали. В комнате Власа мне делать было нечего, в комнате его матери… тоже. Подступила тошнота.
— Ты не шутил, да? — спросил я, цепляясь за живот.
— О чём?
— О том… что убил свою мать и съел её?
Возможно, я не хотел принимать такую истину и поэтому сомневался в ней. Слышал, но не верил. Не верил, чтобы уменьшить тревогу, не бояться Власа, быть с ним и общаться, как с обычным мальчишкой, которым он и являлся, которым был и я, но моя история, его ответ на мой вопрос – меняли «обычных мальчишек», которыми мы должны были быть.
— И о теле…
Я посмотрел на Власа. Снова бесчувственный взгляд – тупой эмоционально. Замёрзший и непроникновенный.
Влас подошёл к холодильнику. Он был за моей спиной. Замороженное мясо скрипело по пластмассовым стенкам.
Ничего не объясняя, Влас кинул передо мной кусок. Он выглядел странно: слишком округлый, внутри мало красного и розового, много серого, по краю – белая прослойка. Всматриваясь, я понял, что маленькие жёлтые косточки похожи на зубы.
В пакет была завёрнута половина человеческой головы.
Я подорвался, опрокидывая стул, и зажал ладонью рот. Чтобы не стошнило. Я смотрел в пол, глубоко дышал через нос и думал, как не треснуть от стука сердца. Дыхание в такт сердцу не унималось. Я не мог его контролировать и задыхался. Снова. Как тогда, при первой встрече, по выписке из больницы. Я боялся по-настоящему. Тут не переубедить. Настоящая… Когда-то живого человека, которого убил Влас. Влас, который был со мной и говорил о расчленении, о дроблении костей, вывёртывании хрящей, разрезании плотных мышц и упругих сухожилий – я вспомнил всё. И его зачарованность, и радость. И наслаждение… И меня тошнило сильнее.
Влас положил руку на моё плечо и опёрся на неё подбородком. От него снова шёл жар. Он полыхал. Я потел, меня трясло. Я боялся увидеть нож в его руке, боялся, что этот самый нож перережет моё горло и хлынет кровь. И Влас не поможет – он будет наблюдать.
— С ним были личные счёты, — сказал Влас и похлопал по плечу.
Хотел ли он меня успокоить? Теми словами, которые зачастую использовали как оправдание? Я так и не узнал, но Влас посчитал нужным сказать мне. Посчитал меня нужным знать.
Я вернулся в тот снежный день, когда обрёл и потерял Власа. Я снова оказался на границе «Влас – не-Влас». И я снова не знал, как быть – как решать такие проблемы в одиночку? И надо ли их решать? Влас говорит открытым текстом, что мне с ним не место? Гонит меня от себя подальше? Почему он ведёт себя так? Почему подпускает и тут же отгоняет?
Он – убийца. И эта мысль ведёт к следующей – полиция. Я должен рассказать? Должен. Но не обязан. Я не хочу подставлять Власа. Я не хочу лишать себя его… Я не могу так поступить с ним. Я столько ждал, так трудился, так хотел, столько пережил и ради того, чтобы отказаться? Я не могу. Я не смогу жить дальше, если отдам его.
Это стало зависимостью, но я не понимал. И, поняв, я всё равно ничего не изменил. Для меня Влас был лучшей зависимостью – лучше, чем алкоголь, наркотики или насилие. Зависеть от человека – нормально. Не всегда выгодно, не всегда разумно, но – так по-человечески.
