7.
28 мая 2018 г., 06:23
С рвущим сердцем, страхом и желанием встретить меня притягивало, звало к нему. Я осознавал, что, чем дольше не вижу его, тем мне хуже, тем чаще я возвращаюсь к рисункам, мастурбации в кровати и его воображении. В первое время это приносило облегчение и, конечно, наслаждение, я уже не боролся с мыслями, что это – неправильно. Было всё равно. Я только хотел быть с Власом, и был с ним в своём воображении, пока онанировал и выпадал из реальности – я действительно был в другом месте. В том, где мог быть максимально близко к Власу: без преград, без вселенных, без плоскостей. Я становился неконтролируемым зверем, у которого взыграл инстинкт размножения. Очень хороший и направляющий инстинкт. Его я тоже полюбил.
Но потом он перестал приносить должное наслаждение.
— Хочешь погулять? — предложил я: отчасти хотел оказаться подальше от холодильника с неизвестным количеством человечины, отчасти хотел вытянуть Власа в общество и вернуть ему прежнее место.
Влас согласился не сразу – долго обдумывал. Людей, по мере приближения лета, становилось больше. Влас шёл рядом со мной, не замечая их, предпочитая не разговаривать. Он тоже уходил в свой мир.
Прогулка могла закончиться спокойно, быть помечена плюсом, как хороший способ сближения, если бы не случайность. Пустяковая. Я никогда не думал, что столкновение в толпе людей может вызвать настолько бурную и пугающую агрессию. Власу хватило секунды, чтобы повалить человека, на полторы головы выше него, и нанести первые удары – по лицу, сильные, быстрые. Он молотил его как неживого. У мужчины не было времени ответить. Он, как и я, не успел понять, что происходит – настолько невообразимо быстро произошёл переход из состояния покоя в состояние «колотить, пока не отвалятся руки». И так было бы, если бы я не заставил себя двинуться. Схватил Власа сзади, оттащил – с непомерными усилиями: он был тяжёлым, тянул вниз. Он казался неконтролируемым скопищем энергии. И эта энергия конкретно зарядила мне затылком по носу. В ход пошли руки.
Я кричал остановиться, но Влас не слышал. Если бы он не потянулся рукой за спину, то не переключился. Он не нашёл там того, что хотел найти. Возможно, то, что должно было находиться там, но не оказалось. Например, нож… Он мог использовать его, если бы взял с собой. Против меня. Зарезать. Не думая. Не слыша.
Я не знал, что мне нужно быть настолько внимательным. Я не знал, что Влас мог быть именно таким – яростным, слепым, готовым убить не раздумывая.
Мы вернулись к нему. В аптеке я купил перекись, бинты, пластыри, потому что, когда спросил, узнал, что у Власа ничего нет. Он пришёл в «покой». И это тоже было страшно – его злобу ничего не отделяло от спокойствия.
Сначала я занялся Власом – пострадали только его руки. Костяшки разбиты, некоторые разорваны до кости. Он бил и не задумывался о последствиях. От костяшек до первых сгибов пальцы оборваны. Даже если он не думал о человеке, безумно то, что он не думал о себе.
Я только поднёс смоченный бинт к ране, как Влас ударил по руке и, схватив за ворот, прижал к полу. Я сильно ударился головой, но Власу этого было мало. Он ударил по лицу. Один раз, но кровь снова пошла из носа. Острая боль отдала в глаз и вызвала слёзы. Я не ожидал, что заплачу. Что будет так больно. Голова затрещала, кровь била в сосудах и давила на раны. Я закрылся руками. Но Влас больше не бил, сидел сверху и держал. Он был почти холодным.
Я думал, он что-нибудь скажет, например, убраться или не мешать, но он ничего не говорил. А я не смотрел. Был запуган и не хотел получать снова.
Когда он слез, то, возможно, посчитал нужным вернуться к обработке ран, поэтому протянул руку. На этот раз не случилось неожиданных действий. Влас не думал объяснять, смотрел равнодушно и ждал, пока я выполню работу.
Поэтому Власа нельзя было прочитать – непредсказуемость. Молчание. Дикие вспышки эмоций.
Когда я обработал свои раны, которые не идут в сравнение с ранами Власа, – возможно, я мало отличался от избитого мужчины, – то спросил, куда убрать. Влас нехотя ткнул в антресоль. Предпочёл не разговаривать.
Там были другие лекарства. Для себя я взял цитрамон, но обратил внимание на срок годности. Истёк год назад. Разобрал другие таблетки – та же ситуация. Просрочено годом и больше.
— Влас…
— Если закончил, можешь идти. — Он не смотрел на меня.
В тот момент я стал ему особенно безразличен. Потому что вмешался. Потому что поступил так, как считал нужным я. Потому что пренебрёг его желанием… Но разве я мог допустить? Нет. Даже если бы я знал заранее, что Влас будет вести себя так, я бы остановил его – не смог смотреть спокойно, как он избивает человека. Это шло вразрез с моими представлениями.
Как и убийство человека.
Я сжал коробки из-под таблеток.
— У тебя все лекарства просрочены. — Если ему было до них дело. — Чем ты лечишься, когда болеешь?
— Не лечусь.
Тогда он походил на упёртого и обиженного ребёнка. Я не знал, как с ним разговаривать, какую реакцию вызовут мои слова и расспросы и как мне стоит поступить.
— Я, — даже если я ему не нужен, даже если моё присутствие – бессмысленно, если я нужен больше всего тогда, когда нужно разобраться с трупом, я всё равно хотел оказаться полезным, — куплю новые.
Я забрал все лекарства, отсортировал по нужности, действию и составил свой список, дополнив его антибиотиками, каплями, тем, что особенно было важно при простуде. Я сомневался, что Власу вообще хоть что-то нужно от меня.
Каждому лекарству я присвоил номер, написал отдельно действие и срок годности, попытался структурировать – в зависимости от необходимости. Возможно, абсолютно зря, но я видел, что Влас подвержен своему порядку – несколько хаотичному, неопределённому, но были вещи, в которых он себя ограничивал, например, в квартире, он не выходил на улицу, ел буквально одно и то же, занимался… одним и тем же. Возможно, поэтому моё присутствие мешало – я не входил в планы Власа.
Я уже давно не был частью его жизни, тогда как он пронизал мою до основания, заменив родителей, друзей, знакомых. Он был для меня чуть ли не всем. А сейчас… кажется, он и есть всё.
Его власть надо мной выше, чем у преступника над жертвой.
Но нужна ли ему эта власть? Особенно надо мной?
Нет. Точно нет.
Мысли разнесли меня.
Я ничего не сказал, когда увидел его, не думал, что могу сказать, пока раскладывал коробки и расставлял флаконы, и не представлял, как образовались слова, следующие за: «Я купил таблетки. Срок годности указал отдельно… Как закончится, не выбрасывай, я сам»:
— Скажи, я нужен тебе?
Я не подозревал, на какой грани отчаяния нахожусь. Не чувствовал, как меня трясёт, как разрывает от упоминания собственной ненужности.
— Как кто?
Я даже не смог понять его вопрос.
— Как нянька, ты мне не нужен.
Сочетание «ты мне не нужен» закидывало глубже, в бесформенную бездну, где меня разбирали на части и собирали неправильно, соединяя неподходящие силой и болью.
— Как смотритель, не нужен. Как опекун, тем более. — Этих «не нужен» оказалось столько, что я потерял всякую надежду быть в мире, где моя бесполезность выражена таким количеством слов. — Как собеседник, который не слушает, тоже – нет.
— П-понятно.
Я был ущербным, мизерным. Я превратился в кусок пыли, забившейся под диваном. Меня ничего не стоит развеять, от меня ничего не стоит избавиться, ничего не мешает не замечать меня.
— Ты нужен, как Серёжа.
Как я мог понять Власа? То, как он играет со словами? То, как мои чувства подстраиваются под его слова?
Это была радостная для меня новость, но я уже не надеялся услышать «нужен» и не мог поверить, что действительно услышал. Что Влас действительно сказал, что я нужен ему. Как я. Ни как посторонний человек со списком ролей, а я, Серёжа.
Я ничего не мог понять. Лицо полыхало. В голове – непонятное варево, где загустились мысли о Власе – вот он старый друг, одноклассник, одиночка, серая личность, вот он подросток без интереса к своему телу, к телам других, вот он пациент психбольницы, вот его рисунки, вот он сам – убийца, каннибал, у которого в морозилке человеческое тело, вот он со мной и говорит, что я нужен ему, а я в этом котле перевариваюсь, тону, ничего не слышу, когда его слова доходят до ушей, и ничего не говорю, чтобы не прогнать нахлынувшие чувства, чтобы его последние за сегодня слова были самыми приятным для меня.
Потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Оторваться от эйфории. Тогда я не ходил к Власу, переживал в себе, в комнате с его рисунками.
