Человеческая зависимость

      С того момента я крутился в одном цикле: учёба, работа, дом и Влас.       Нравился ли он мне?       Осложнений не вызывал: я легко уживался и принимал свою реальность. Даже не обращал внимание на материнские неурядицы, которые требовали и лишней траты моих денег, и моих эмоциональных сил. Я восполнял их с Власом, мыслями о нём, его обществом, его жизнью, которая хоть и пугала, была самой близкой мне.       Я пытался изменить его: уговаривал, всячески внушал, что убийство… не только ужасный поступок, оно выходит за нормы правил. Я хотел, чтобы он отказался от насилия, не вкладывал в него себя, но, похоже, для него насилие было тем единственным, во что он желал вкладывать себя. Или вторым. После рисования.       Я не понимал, как в нём уживались эти две натуры: создатель, пусть и неживого, уродливого, и разрушитель чужих, настоящих жизней. Было трудно с ним вести разговоры на тему: «Тебе стоит прекратить». Я боялся, что за своё мнение поплачусь, что Влас возненавидит меня или хуже того, скажет не возвращаться. Для меня это было страшнее смерти в мучениях. Но Влас только откидывал тему и выдвигал свою.       Со временем это превратилось в состязание: сколько я смогу удерживать первенство за своей темой. Потом: сколько я смогу удерживать Власа на теме, которая не будет касаться умерщвления, увечий и боли других людей. Настоящих или придуманных – иногда я возвращался в своё невинное: «Это не похоже на правду», и думал, а не разыгрывает ли меня Влас, но потом я смотрел на холодильник, иногда чувствовал запах жаренного мяса в контейнере и оказывался перед разбитым настоящим.       Я понимал, чем пахнет мясо, частью кого оно было раньше, и подавлял рвотные позывы. Я не мог привыкнуть.       Меня воротило.       Прогулки стали почти невозможными. Слишком многое раздражало Власа, слишком многое вызывало в нём ответную реакцию, которая заканчивалась, если я не вмешивался, одинаково.       Я был готов подставлять себя столько, сколько понадобится, чтобы Влас не вредил другим, скидывал свой гнев на меня. Этого я не боялся, я боялся, что могу потерять его. Так – он оставался со мной, был недоволен моей «жертвой» и обзывал меня.       Когда он загорался, он хотел вредить не мне, а человеку, который вызвал такую эмоцию. Когда перед ним был я, он рассказывал, что эта эмоция подтупляется. Я порчу веселье. Мешаю. Но Влас от меня не отказывался. Как «Серёжа» я был ему нужен.       Ходил ли я по лезвию, заглядывал ли в пасть акулы, держал ли в своих руках готовую взорваться бомбу – для меня это имело значение в меньшей степени. Я об этом не задумывался. Никак.       Висящая над моей жизнью угроза стала обыденностью, я подготовился к ней. Даже мать вызвала больше смятения, когда решила завязать с выпивкой. Она не сказала – перестала выклянчивать деньги, пустые бутылки больше не звенели в мусорных пакетах, в квартире не воняло. Но и её состояние следом за отменой потянулось – точно в мусорные баки. Её колотило, лихорадило, она искала себе дело, но не могла справиться ни с одним, которое находила. Сначала она пыталась держаться оптимистично, говорила, что сейчас заживём, всё пойдёт по маслу, но проблема была в том, что она «пыталась». Она быстро унывала, теряла силы, выглядела ещё хуже, чем тогда, когда выпивала. Она была высушена, истощена. Старее своих лет.       Это сказалось и на мне – я не мог на неё смотреть, не мог слушать заунывный голос, уверяющий в жизни без забот, не мог помогать ей. Я не мог переварить такое её существование. Я знал, что это неправильно, что не такие чувства я должен испытывать – не отвержение, не отвращение, не поддёрнутые на лице нервы. Мне тоже было тяжело. Опосредованно я переживал с ней её отказ – её новую жизнь, в которой радость не приходила. В которой радости не осталось, потому что не осталось алкоголя.       Я старался наладить общение, гулял с ней, как со старушкой, которой нужно наблюдение и сопровождение, держал за руку и сдавленно улыбался, когда она говорила, что мир изменился – здесь и там, всё другое, не такое как раньше… А я так вообще – чудо-сын, которого она любит всем сердцем.       Тем сердцем, которым ненавидела и проклинала. Тем сердцем, которым считала меня ненужным отпрыском и точной копией отца. Который бросит. Который найдёт замену. Который найдёт деньги на новую жизнь.       Думаю, я ненавидел её.       И тогда, когда она говорила эти слова, и тогда, когда ревела, потому что сожалела о том, что натворила. Я был безразличен, потому что понимал, что от укоренившего о ней впечатления я уже не могу отказаться. С ним я вырос, с ним прожил большую часть жизни и от пары ласковых слов они не изменятся.       Я чувствовал, как они не дадут себя изменить. Её слова – вялый ветер против монументальных колонн. И это изводило меня – то, что я не могу измениться. То, что я слишком привык видеть её пьющей и не ценящей меня.       Я не хотел показываться в таком состоянии Власу и поэтому приходил реже. Злился на себя, что так поступаю, старался «быть обычным» для него, но с каждым разом я терял больше сил. Будто мать высасывала их. Понемногу. Так, чтобы ей хватало на минимальное существование. И ей хватало.       Власа было меньше. Я хотел больше быть с ним. И делал, как раньше, с его рисунками, с его руками, с желанием коснуться его.       Я начал портить его творения. Я начал становится всё более грязным и развязным. Я знал, что мне нужен только Влас, и больше никто. Во всей Вселенной. Поэтому я не искал других людей, не испытывал к ним влечения, был только Влас.       Чем дольше это продолжалось, чем старше я становился, тем невыносимее было скрывать от него то, что копится во мне, то, что я прячу, как вор. Я хотел рассказать, хотел раскрыться, но, когда представлял эту сцену, я испытывал дикий стыд – за свою слабость, несостоятельность перед ним, и нечто схожее с чувством колоссальной ответственности – если я произнесу эти слова, я не смогу отвернуться от них, у меня не будет права, я буду обязан доказать их. Я не могу просто сказать и оставить Власа на размышления.       С ним это не работает подобным образом.       Возможно, подобное чувство обречённости ощущают не подготовившиеся преступники, когда на их руках затягиваются наручники. Их дальнейшая судьба в руках закона, и они знают, что он не на их стороне.       Я молчал, сколько мог. Я отрезал себя от Власа столько раз, сколько не хотел. И как же я был рад, чуть ли не до безумия, когда он спокойно говорил: «Серёга», увидев меня на пороге.