Неидеальная

Рэтчет, наконец, смог «вздохнуть» спокойно. Работа была закончена, нужные тесты проведены и результат мог считаться отличным. Нокаут, отключившийся совсем недавно, пожелал удачи, и это удивило медика до такой степени, что оптика пару минут беспрерывно смотрела на погасший экран ноутбука, а в процессоре все чаще проносились мысли, что не все так просто с этой историей про белковую, спасенную из плена. Не похоже было, что десептиконы желали Эмили смерти, даже наоборот, казалось, что они…волновались. Это не укладывалось в голове. Неужели все то, о чем знали автоботы, в чем были уверены — ложь? Тщательно созданная иллюзия, дабы война продолжалась? Но кому это нужно? Рэтчет не был глупцом, он мог сложить два и два, получить верный ответ, но сейчас путался, терялся в догадках и мыслях, пытаясь понять мотивы тех, кто уже несколько тысячелетий стравливает автоботов и десептиконов. Выходило…никак. Слишком многое было скрыто, слишком много тайн крутилось вокруг этой войны. И, честно сказать, сейчас Рэтчету было плевать на все — жутко хотелось уйти в офлайн, восстановиться после многочасовой операции, осложненной соотношением размеров автобота и человеческой фем. Арси весь процесс молчала, иногда тяжело вентилируя, когда сигналы на приборах подскакивали в такт пульсу ее экс-подопечной. Ей было неспокойно, в процессоре бешенными пчелами роились мысли, кусающие не хуже скраплета*. Почему-то фем казалось, что в проводимой операции твориться что-то…страшное. Что-то неправильное, кощунственное по отношению к Эми. Арси казалось, что, проснись белковая сейчас — подняла бы на уши всех, разнесла бы медблок и…ушла. Ушла бы туда, откуда ее забрали. «О Создатель», — думает фем, выходя на свежий воздух и вновь тяжело вентилируя, — «О чем я думаю? Я что, осуждаю брата?» Создатели не ответили, и лишь звезды молчаливыми слушателями подмигивали усталой фем. База на Диего-Гарсиа уже погрузилась в ту сонную дрему, когда на улицах остаются редкие вояки, решившие покурить или подышать воздухом; в ангарах горит лишь приятный, мягкий свет немногочисленных ламп; а небо постепенно темнеет, теряя в наступающей ночи яркие краски закатного солнца — розовый и золотой медленно, но неизбежно растворяются в подступающей синеве, фиолетовые волны накатывают на золотые берега и топят в своей глубине, смешиваясь и образуя что-то необычное, новое, волшебное. На плечевой сегмент в молчаливой поддержке опускает манипулятор лидера. Арси на секунду напрягается, смотрит перед собой. — Не понимаю, — качает головой. Оптимус молчаливо ждет, — почему я переживаю? Почему моя искра так стремится помочь ей? Прайм и сам думает об этом. Ему тоже непривычно, тоже странно ощущать в искре странное тепло, непонятную тоску. Когда его оптика натыкается на двери в ангар, он видит выходящего из медблока Рэтчета. Его старый друг выглядит уставшим, измотанным, даже его окуляры поблекли, ударившись в синеву. Медик замечает Оптимуса, приветственно кивает и удаляется в дальний угол ангара, трансформируясь и, напоследок мигнув фарами, наконец погружается в желанный офлайн, делая заметку на завтрашний день — проверить свою пациентку на восприимчивость к чистому энергону. — Возможно, — грудной голос Прайма приятно согревает застывшую в ожидании искру фем, и она чувствует себя так, словно рядом с ней сейчас стоит не лидер, а любимый брат, который может поддержать и помочь советом, — ты чувствуешь в ней своего человека. — Своего человека? — Бамблби может объяснить, — Прайм улыбается. Арси благодарно кивает, что-то для себя решив, и удаляется в ангар, желая так же, как и Рэтчет, погрузиться в офлайн. Оптимус Прайм смотрит на звезды, сейчас далекие и холодные, и думает, что, возможно, он понимает эту тоску в своей искре. Просто Эмили похожа на него самого — тоже лидер, только без команды; тоже надежда, только без пророчества. Автобот понимает ее чувства, понимает ее ненависть к человечеству, но не может понять, как она не сломалась — для него люди, как хрупкие цветы, которые от одного неверного движения могут сломаться. «Выходит», — обращая взгляд к молодому месяцу, выглянувшему из-за туч, — «Не все люди нуждаются в спасении?» Ответа автобот не находит и решает отложить тяжелые мысли, рвущие процессор на мириады атомов, на завтра, и обещая себе поговорить с Эмили, как только девушка придет в себя и встанет на ноги. *** Ждать пришлось два месяца и семнадцать дней. Все это время десептиконы, раньше ведущие активный образ жизни и постоянно докучающие автоботам, словно пропали и не появлялись, давая людям шанс отдохнуть и встретиться c родными. Леннокс, уехавший к жене и дочери при первой же возможности, вернулся лишь через неделю. Он все еще чувствовал себя виноватым, чувствовал себя последней сволочью, которая своими расспросами убивала их с Эмили дружбу. Когда в его кабинет на закате ворвался запыхавшийся юнец, только недавно принятый в армию, майор лишь удивленно вскинул брови. — Майор, сэр, — парнишка уперся ладонями в колени, — меня просили передать…там…девушка. Она очнулась. Уильям первые секунды никак не мог понять, кто очнулся. А потом догадка тяжелым обухом рухнула на плечи. Мужчина, благо, что сидел, лишь шокировано уперся лопатками в спинку стула. Его глаза, распахнутые и неверующе смотрящие на молодого бойца, резко заслезились. — Свободен, — кивнул принесшему новости юнцу мужчина, и когда тот вышел, тяжело уперся локтями в колени, закрывая лицо ладонями. — Вижу, ты уже в курсе, — хрипит голос откуда-то от двери. Леннокс поднимает взгляд на пришедшего. Роберт Эппс никогда не был сентиментальным — бравый воин, солдат, отличный друг, но никак не сентиментальный мальчишка. Но и он сейчас едва сдерживал слезы. Возможно, сказалась вся общая напряженность и это вылилось в слезы; может быть, у мужчины просто накипело. Но Уилл, смотрящий на друга, мог поклясться, что слезы — это лишь малая часть того, что творилось у его друга внутри. Оба прибыли в ангар лишь спустя долгие сорок минут. Первым, что услышали мужчины, был тихий болезненный скулеж. Первым, что увидели Роб и Уилл, были светло-серые волосы и тусклые, светло-зеленые, почти прозрачные глаза. Рэтчет стоял возле платформы, двумя пальцами придерживая спину худой девушки. Возле него, напряженно ожидая, стояла Арси и пристально смотрела на белковую. У дальней стены, наблюдая и не мешая, стояли Оптимус, Айронхайд, Бамблби и Джаз с ноутбуком в манипуляторах. Экран у последнего неожиданно мигнул. *** Нокаут выглядел злым, раздраженным. Он смотрел на экран и не понимал, почему в палате его Эмили собралось так много…посторонних. Он согласен был терпеть Рэтчета, в каком-то роде уважая медика автоботов и принимая его помощь без лишнего негатива. Он даже готов был терпеть эту фем, которая выглядела слишком взволнованной. Но все остальные… Когда Эмили едва не упала, у десептикона в искре что-то щелкнуло. Как-то резко похолодало под броней, словно провода и магистрали покрылись льдом. На белоснежной коже девчонки черными пятнами выделялись металлический позвоночник, ничем не скрытый и выпирающий наружу; и лопатки, просвечивающие под кожей магистралями с энергоном. Шрам стал менее заметным, из яркого и темного став серым и почти прозрачным. Волосы человечки были влажными, они свисали на плечи противными сосульками и закрывали обзор. Нокаут тихо зарычал. Рэтчет осторожно помог белковой сесть, и десептикон увидел новшество, не предусмотренное им — металлические ключицы, тоже не скрытые кожей. Он мысленно поставил еще один плюс медику автоботов, признав, что так поддержка шеи будет крепче. Кожа Эмили была болезненно-бледной, не было того персикового отлива, который нравился фиолетовозначному. Ее глаза потускнели, словно выцвели — Нокаут вспомнил, как однажды, в противовес теперешней картине, Эмили была так счастлива, что ее взгляд был изумрудным — ярким, живым, словно фосфорическим. И это было куда лучше того, что он видел сейчас. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется десептикон, и девчонка дергается, ошалело смотря в экран ноутбука. — Нокаут?..