Primus Inter Pares

Кровь. Ее настолько много, что Тэн задыхается, когда она стекает по лицу; застревает в ней, неспособный выбраться, словно он находится совершенно один в целом океане из этой липкой, вязкой жидкости. Она заполняет собой все, не оставляя ни одного чистого миллиметра. Вдалеке раздается чей-то голос — невозможно разобрать, о чем он говорит, — и парень моментально поворачивает голову к источнику шума. Не в силах пошевелиться, Тэн надеется, что неизвестный приблизится, но вместо этого все звуки словно исчезают в одночасье, и таец остается один. Одному страшно. Словно весь мир отвернулся, показав свою широкую поврежденную спину, и парень на его фоне маленький-маленький. Подобно ребенку, оказавшемуся во взрослой среде, он ждет родителей, которые покажут ему, что делать, и скажут, куда идти. Но вместо этого тотальная тишина. А потом он вздрагивает. Что-то сковывает его еще сильнее, не позволяя даже голову повернуть; перед глазами вспыхивает картина недельной давности: перед ним стоит Тэен, рядом — отец. Тэн видит, как поднимается его рука — не в сторону того, чья смерть была бы правильной, а в того, кто дал ему жизнь, кто воспитывал, с кем парень прожил все семнадцать лет, — и раздается выстрел. Тэну хочется кричать, но стоит ему открыть рот, как привкус металла появляется на языке. Его трясет, словно контроль над телом потерян, и он вроде бы плачет, только слезы смешиваются с кровью. А потом кто-то выдергивает его из еженощного кошмара, ставшего частью реальности для парня. Таец открывает глаза и видит рядом с собой Тэена, который, судя по нескрываемой усталости на лице, не спал вовсе. Старший дотрагивается до горячего лба и печально качает головой, пока Тэн садится на кровати. Соленые дорожки стекают по его щекам, а сам парень думает о том, что Ли не должен этого видеть. Несмотря на то, что младший запрещает Тэену заходить к нему ночью, тот все равно приходит и наблюдает за Тэном, чтобы вовремя избавить его от ужасного сна. — Ты должен был убить меня. — Нет, — твердо отвечает таец, переводя взгляд со своих трясущихся рук на Ли. — Это был осознанный выбор. Парень много думал об этом. Он, несомненно, уважал своего Отца, каким бы жестоким тот ни был по отношению к нему и окружающим. Мужчина требовал максимальной отдачи, чтобы вырос достойный преемник, а Тэн просто хотел жить. Не так, как вынужден был, а так, как рассказывал Тэен о своем прошлом: в семейной обыденной атмосфере родительской любви и беззаботной рутины. Пусть Ли и находился сейчас с младшим в одной лодке, но у него хотя бы было то, о чем можно вспоминать с теплотой в душе. У тайца не было даже этого. Тэен разглядел в Тэне в первую очередь человека, а не будущего главу мафии. Он увидел, в чем так нуждался младший, и пытался дать то, чем его обделили. Последний чувствовал себя счастливым, когда с ним не говорили о предстоящей ответственности, когда не упоминали о судьбе Двуликих. Если бы у Тэна был выбор, он бы отказался от всего и просто исчез. Внутри него жила обида за украденное детство. Именно поэтому пуля оказалась в груди Отца. Парень понимал, что северная группировка теперь в его руках: после убийства все те, кто состоял в мафии, безоговорочно присягнули Тэну, пусть многие и были старше его вдвое. Тэен же думал, что сможет увидеться с отцом, но потом один человек — тот, с кем Ли старший в последнее время общался чаще, чем с другими — рассказал, что родитель умер два года назад, так и не сумев встретиться с единственным сыном. Парень уже не был маленьким, и понимал, что рано или поздно это произойдет, но что-то все же кольнуло в груди. Однако сейчас Тэен не позволял себе копаться в счастливых воспоминаниях: совсем неподходящее время. Ему надо думать и что-то делать для того, чтобы нормализовать состояние своего друга. У Тэна на руках крови больше, но сейчас это не имеет значения: он чувствует себя как в пятнадцать, когда впервые застрелил человека. В какой-то мере так и есть — кого-то родного убивать еще не приходилось. С каждым новым днем он чувствовал, словно жизнь утекает, как песок сквозь пальцы. Ежедневно он спускался на первый этаж, шел в столовую с целью запихать в себя хоть что-нибудь, но еда казалась безвкусной, какой бы шикарной не была на вид, а аппетит стал злейшим врагом. Парень был похож на ходячего трупа: щеки впали, под глазами появились ярко контрастирующие с бледной кожей синяки. Но он ел понемногу, просто для того, чтобы не умереть ненароком. При этом мыслей в голове практически не было, но непрошеные слезы то и дело появлялись, заставляя Тэна ненавидеть себя за эту слабость. Ему нельзя, не положено. Понимание того, мысли могут сожрать его с головой, уничтожив то, что «лепилось» годами, — причина, по которой таец пытался держаться, пусть и выходило максимально убого. — Что мне делать, Тэен? — зарывшись носом в колени, спрашивал он того, кто знал его лучше любого человека на Земле. — Я не справляюсь сам. Помоги мне зацепиться за что-нибудь… И Тэен пытался. Как мог, делал все, чтобы младшему легче становилось, но это результата не приносило совершенно. Ли соврет, если скажет, что ему не больно смотреть на такого парня. Если они оба хотели выжить в мире, где не упустят возможности ударить по слабому месту, необходимо было как можно скорее возвращаться в привычную колею. А пока они оба чертовски уязвимы для любой угрозы извне. — У тебя все еще есть мать, — от Ли не скрылось то, как вздрогнул младший и замер, хотя до этого слегка покачивался из стороны в сторону. — Я могу найти ее. Тэн поднимает голову, а старший впервые за бесконечно долгую неделю видит в чужих — до этой секунды потухших — глазах огоньки. И это становится толчком для того, еще сильнее загореться идеей. На некоторое время воцаряется тишина: пока Тэен ждет ответа, Тэн по крупицам собирает воспоминания. Поначалу они с мамой проводили много времени вместе: родительница гуляла с сыном по утрам, много смеялась и шутила, а на ночь пела полюбившиеся ребенку колыбельные. Парень почему-то сразу вспомнил ее голос, под который было так приятно засыпать; Тэн не мог забыть теплоту объятий и то, как мама нажимала на кончик аккуратного носика, от чего мальчик фыркал и смеялся. Перед глазами появлялись какие-то детали ее внешности: длинные волосы, красиво ниспадающие с плеч, нежная улыбка, ямочки на щеках и две аккуратные родинки под глазом. А потом все начало меняться — не сразу, со временем. Куда-то пропали все светлые моменты, а на смену им пришли крики отца и частые уходы мамы. В конце концов она и вовсе исчезла из жизни Тэна, оставив после себя лишь блеклые картинки прошлого и одну фотографию, которую парень все еще хранил: мятую, маленькую, но представляющую необъяснимую ценность. Таец думал о том, что его мать действительно может быть где-то рядом: она живет с ним в одном городе, судя по тому, что говорил Отец, и, возможно, думает о нем, вспоминает, как счастливы они были вместе. Если человек, который — пусть и недолго — заботился о нем, подарил возможность жить здесь и сейчас, находится поблизости, то почему Тэн не может найти его? Мама бесспорно любила его. И если сейчас у тайца отнюдь не лучшее время, то почему бы хотя бы не попробовать? Мать может дать все то, чего так долго парень был лишен: он до сих пор остается ребенком, требующим любви и заботы, которому просто слишком рано пришлось повзрослеть. А что сейчас? Тэн не может избавиться от кошмаров, каждую ночь словно высасывающих из него энергию; не может контролировать собственные чувства, из-за чего ежедневно глаза словно свинцом наливаются. Он ослаб, совсем раскис: сил не осталось даже для Двуликих. На Тэне лежит колоссальная ответственность, которую он перекидывает на Тэена. Младший не может больше жить подобным образом, не хочет, чтобы Ли трудился за двоих. Последний итак сделал невероятно много для тайца, и оставить все как есть — неправильно. Эта встреча сможет стать толчком для ментального восстановления, и, взвесив все, Тэн чувствует в ней острую необходимость. — Это хорошая идея, — спустя довольно долгое молчание отвечает парень. — Но я не позволю тебе заниматься этим в одиночку, — у Тэена после этих слов бровь поднимается в немом вопросе, а младший просто объясняет: — Она моя мать, поэтому я не могу отсиживаться тут, пока ты будешь искать. — Как скажешь, — Ли смотрит на Тэна и мысленно радуется его, появившейся наконец, решительности. — Ты что-нибудь помнишь о ней? — Отец рассказывал мне, что она из Инкубов. И… все. Мы не так часто касались этой темы, так что я больше ничего не помню, кроме, конечно, совместных моментов. — Судя по всему, нам придется изрядно напрячься. У восточных немаленький сектор, — Тэен издает тяжелый вздох, прикидывая, сколько времени и сил придется потратить, но следом понимает, что ни того, ни другого ему не жаль по итогу. В этот же день они начинают собирать информацию. На улице прохладно — конец октября, — и младший впервые за почти месяц вдыхает свежий воздух. Теперь парни начинают покидать особняк ранним утром и возвращаться за полночь: Тэн отгоняет усталость, когда раз за разом приходит в комнату и садится за стол, вычеркивая названия клубов из записей в дневнике с маленькой вложенной фотографией. Однажды какой-то очередной обдолбанный мужик сообщает им, что женщина, которую они ищут, в заведениях точно не работает: не тот уровень. Тогда Тэн понимает, что встреча будет не из легких, но бросать на полпути ничего не собирается. Ли же стоит рядом в непонятном для тайца настроении: с одной стороны он рад, что поиски сошли с мертвой точки, и теперь не придется хотя бы таскаться по клубам, а с другой — появилось четкое понимание, что родительница далеко не в лучшем состоянии, и внутри чувство неприятное зародилось, но старший не осмеливался Тэна останавливать, видя, как много тот делал для этой встречи. Младший, возвращаясь в особняк в эту ночь, массирует виски, которые прошибает пульсирующая боль. От громкой клубной музыки болит голова, а от увиденного — глаза. Тэн не святой, у него свой грех на душе, но то, что делают Инкубы и как они это делают — даже для тайца ужасно. Ему мерзко, когда вокруг ходят обколотые девушки, которым в паспорте двадцать, а выглядят они чуть ли не на сорок с лишним. Парень молчит о том, на скольких аукционах, где продавали шлюх, им с Тэеном пришлось побывать, чтобы убедиться, что среди всех тех, кто до сих пор «в боевой готовности», нет его мамы. Больше недели прошло с того момента, когда вместо клубов начали искать притоны. И теперь в блокноте Тэна оставалось только одно жилье, где они еще не были — самое отдаленное ото всех. Дорога заняла чуть больше двух часов: место, в которое они приехали, располагалось на окраине Сеула. Территория Инкубов, конечно, славилась тем, что здесь повсюду были клубы, но Тэн даже представить не мог, что каждое второе здание — клуб, а каждое четвертое — барак. По улице, на которую сейчас смотрел молодой Отец, шли лишь обдолбанные: нужно было очень постараться, чтобы найти хотя бы одного человека, в крови которого не было наркотиков. Восточные только этим и жили: сначала они находили шлюх, а затем накачивали их время от времени препаратами; те привыкали, им хотелось большего, ведь если реальная жизнь — полнейшее дерьмо, можно расслабиться только так. И ничего не оставалось, кроме как пытаться отыскать новую дозу: они снова шли к Инкубам. В конце концов все заканчивалось тем, что ранее свободные проститутки становились собственностью восточных. Само собой, ближе к центру сектора и здания были цивильнее, и на улицах не стояло так много молодых — и не очень — женщин в поисках клиентов: все шлюхи «на уровне» работали исключительно в клубах, ориентированных под богатых посетителей. Таких было не особо много, но ими лично занимался Отец — именно он следил за качеством наркоты, парней и девушек. Тэн смотрел на барак перед собой с отвращением: старая штукатурка осыпалась, а на земле повсюду лежал то мусор, то шприцы. Заходить внутрь не было ни малейшего желания, но парень понимал, что это место — последнее. Если не здесь, то нигде. — Ты точно хочешь туда идти? — спрашивает старший, когда вместе с тайцем выходит из машины. — Честно? — Ли кивает, и только после этого Тэн продолжает. — Страшно. Узнает ли она меня вообще: тринадцать лет прошло. — Мать всегда отличит своего ребенка от любого другого. — Я понимаю. Но Тэен, — парень ненадолго замолкает, после чего выдыхает и волосы назад зачесывает: сейчас почему-то все мешает, — если она здесь, то это лишь означает, что наркотики — ее лучшие друзья. Тэен не отвечает, однако прекрасно понимает, что имеет ввиду младший: либо мать жива и находится в этом убогом строении в невеселом состоянии, либо она мертва. А учитывая, в каких условиях существуют люди, умереть здесь гораздо проще, чем выжить. Перед возможной встречей таец нервничает невероятно сильно. Старший спокоен — младший не догадывается, что все это напускное, — когда закуривает, когда отряхивает пепел на асфальт, когда смотрит в сторону парня, ловя его взгляд на себе. Они оба ждут: Тэен специально затягивается медленно, надеясь, что Тэн передумает. Но тот, стоило Ли бросить окурок на землю, сразу ко входу шагнул, оставляя друга позади. Несмотря на то, что перед этим бараком парень видел многое, этот, несомненно, был хуже всех. Стоило парню открыть дверь — которая, к слову, даже не была закрыта на замок, хотя во всех предыдущих местах приходилось договариваться с жильцами, встреченными на улице, — как в нос ударил резкий запах пота, блевотины и чего-то еще, чему не было объяснения: таец чудом подавил в себе кашель. Осмотревшись, Тэн понял, что внешне дом был не так уж и плох по сравнению с тем, что он видел сейчас: некоторые грязные девушки и парни лежали на пыльном полу, у кого-то был матрац с сохранившимися следами то ли мочи, то ли еще чего — трудно было разглядеть. Некоторые просто сидели, запрокинув голову, и что-то бубнили себе под нос. Повсюду валялись вещи — к слову, многие ими и укрывались. Парень, так и застывший на входе, был диаметрально противоположным: чистый, ухоженный и хорошо одетый, он смотрел на картину перед ним с нескрываемой неприязнью. Некоторые люди поморщились, когда в помещение проник солнечный свет: окна были плотно зашторены, а в здании царил полумрак. Однако лица все равно можно было увидеть — тем более теперь, когда стало светлее. Тэн привычно подходит ближе к людям, рассматривая каждую девушку: то слишком старая, то чересчур юная, то вовсе не азиатка. И лишь одна женщина, свернувшаяся калачиком в углу, подходила под описание: парень сразу обратил внимание на родинки под глазом. Кроме них изменилось абсолютно все: некогда ухоженные волосы теперь были грязными и спутавшимися; светлое платье, в котором родительница была на фотографии, сменилось на рваную грязную сорочку; под глазами теперь виднелись особо заметные темные круги. Женщина была истощена настолько, что парень невольно задумался: весит ли она хотя бы сорок килограмм? — Мама…? — присев на корточки перед родительницей, негромко спросил таец. В ответ женщина невнятно что-то промычала и с трудом разлепила глаза. Ее взгляд поначалу был расфокусированным, а брови сдвинулись к переносице в непонимании. Чуть позже она посмотрела на человека пред собой, сначала не догадываясь, кто это и что ему надо. Но когда родительница приняла сидячее положение, она заметила, что парень похож на нее, как две капли воды: тот же аккуратный нос, те же миндалевидной формы глаза и пухлые губы, такие схожие с ее собственными. На некогда красивом лице читалось удивление: брови взметнулись вверх, от чего появились складки на лбу, а рот приоткрылся в едва слышном «ах!». В следующую секунду женщина протянула к Тэну свои руки — таец заметил, что на них практически не было живого места от частых уколов — и заключила его в сильные объятия, отчего парень упал на колени, и еще секунду назад чистые джинсы стали грязными в некоторых местах. Она старалась прижать его к себе настолько близко, насколько могла: чтобы между ними не осталось места. Тэн чувствовал, как родительница сжимает его толстовку, ощущал, как мокнет ткань от горячих материнских слез, и понимал, что тоже плачет. — Сыночек, — всхлипывала женщина: ее голос был тихим и дрожал при каждом сказанном слове. — Читтапон. Парень вздрогнул. Утро выдалось солнечным: на небе ни единой предпосылки дождя, даже облаков нет. Мальчик стоит посреди дороги, подняв голову наверх, и смотрит: на фоне завораживающей голубизны изредка пролетают птицы, чаще — воздушные шарики. Где-то поблизости веселятся люди: одни кричат от страха, вторые, дурачась, заливаются смехом. Ребенок не вслушивается. Все его внимание привлекает то, что находится наверху, до чего он, как бы старательно не протягивал маленькие ладошки, не может дотронуться. Он находится в парке аттракционов. Счастливые люди проходят мимо, не обращая внимания на мальчика, тянущегося к солнцу. И лишь одна женщина зовет его бесчисленное количество раз, но ребенок словно не замечает. Тогда она легкой походкой приближается к нему, присаживаясь на корточки: длинная светлая юбка задевает цветную плитку, но девушка не придает этому значения. Она лишь аккуратно дотрагивается до маленького носика своего сына, и тот, словно по волшебству, отрывается от своего занятия сразу же. Он смотрит на маму, и, когда та улыбается ему, отчего милые ямочки появляются на щеках, не может сдержаться, демонстрируя зубки. — Читтапон, ну нельзя так часто витать в облаках, — тепло произносит женщина, поднимаясь и протягивая руку сыну: тот сразу крохотной ладошкой обхватывает указательный палец. Родительница ведет его к сахарной вате, которую так любит мальчик, но стоит ей отвлечься, как ребенок, не упуская возможности, бежит к ближайшему аттракциону: цепочкам, которые поднимаются на большую высоту и начинают крутиться. Его завораживает то, как близко они к небу, словно до него рукой подать. — Читтапон! — наигранно обиженно произносит женщина, когда подходит к сыну, держа в одной руке вату. — Почему ты постоянно убегаешь? — спрашивает она, протягивая сладость ребенку: тот сразу откусывает маленькую часть. — Потому что там, — мальчик показывает пальчиком на аттракцион, — можно летать. Тэн вспомнил. Его начало трясти, а слезы полились с удвоенной силой: он не мог сдерживать рыданий, не мог пытаться казаться сильным. Не мог, ибо сейчас он был самым обыкновенным ребенком, дрожащим в руках матери. Сейчас его не волновало ни то, где они находятся, ни то, как на это могут отреагировать посторонние люди в помещении. Ему просто хотелось кричать. Кричать от всей накопившейся боли, от вернувшихся воспоминаний. В это мгновение он мог только выть, пока мать гладила его по голове, нежно перебирала прядки, уткнувшись лицом в мужское плечо. Парень больше не знал, кто он: Тэн, нынешний глава Двуликих, которого с ранних лет собственный отец учил убивать всех, кто был не нужен, которого готовили к выживанию в преступном мире, или Читтапон — обычный ребенок, который просто хочет быть счастливым и узнать, как можно достать до огромного горящего шара. В нем словно было два человека, мешающих друг другу, спутывающих мысли в большой клубок. Он мучился, метался от одного к другому, и не мог найти ответа, как бы не пытался. — Мама… — тихо начал он, при этом шмыгая носом, но женщина слышала каждое его слово. — Почему нельзя летать? Мы — люди, которые не умеют делать ничего, кроме как падать. Почему я один из них... Почему я человек? — вопросы сыпались нескончаемым потоком, оставаясь без ответа. — Я не хочу быть тем, кем сделал меня отец. Я не хочу быть Тэном. Существование человека заканчивается в десятке, и в ней же начинается: здесь две жизни смешиваются в одну, срастаются, не позволяя разорвать невидимую связь.