Primus Inter Pares

Я чувствую, как нарастает гнев. Неужели наши силы уходят? От этого хаоса некуда бежать. От этого безумия, безумия, безумия никуда не скрыться. Безумие, безумие, безумие. Ruelle — Madness

***

— И именно поэтому наш центр является ведущим в стране, — мужчина на экране телевизора сдержанно улыбнулся журналисту, как только интервью подошло к концу. Лукас, никогда особо не интересующийся происходящим в зомбоящике, почему-то не смог отвести взгляд от мужчины все сорок минут, что его показывали на экране. Один из известнейших психиатров в городе, работающий в популярной клинике — для Лукаса это звучит достаточно уныло. Куда больше ему понравилось наблюдать за манерами мужчины, за умным взглядом и легкими кивками головы, когда он слушал вопросы журналиста, наверняка прокручивая в голове ответы. Шелковистые волосы непослушными прядями спадают на лицо, и психиатр — внизу экрана услужливо пробегает строчка с именем Ким Чону — то и дело убирает их руками. Пальцы Лукаса начинают предательски дрожать от предвкушения: как же хочется сжать эти волосы в кулаке и больно оттянуть, чтобы красивое лицо исказила гримаса боли. Как же хочется нежно обнять их обладателя, чтобы подарить ему любовь. И тут он улыбается, и крышу сносит окончательно. Лукас говорит своим людям найти этого психиатра и любой ценой привести к нему, в адекватном состоянии или в состоянии овоща — без разницы. Он просто хочет видеть его на расстоянии вытянутой руки, а не через экран дорогого телевизора. В ногах извиваются две его прекрасные, практически идеальные игрушки, которые в скором времени найдут себе другого владельца. Осточертели. Подлинное искусство сейчас вежливо кланяется женщине с микрофоном и удаляется прочь из кадра. Подлинное искусство будет принадлежать ему.

***

Он не знает свой возраст. Знает только, как различать наркотики на вид и какой от них эффект. Он не знает любви. Только наблюдает, как можно до потери сознания втрахивать какое-то тело в скрипучий матрас. Зато он знает, что такое дружба. Весь мир сужается до двух человек: мамы и брата, когда те заботливо гладят его лицо под ободранным одеялом, шепчут какие-то глупости и улыбаются одними глазами. С братом они не разлей вода. Вместе гуляют по трущобам, вместе собирают мусор для обмена на жалкие копейки, вместе выносят удары от попыток своровать еду, деля одну боль на двоих. Старший всегда защищает собой младшего, потому что так принято, так правильно. Потом они обработают эти раны дешевым алкоголем, который пьет их отец каждый вечер, и все вернется на круги своя. «Все будет хорошо». Постепенно дела семьи идут в гору, только платят они за это сумасшедшую цену: отец занимается продажей наркотиков, а полицейские ищейки рыщут чрезмерно внимательно, из-за чего приходится постоянно куда-то перебираться, и одни, еще терпимые условия, зачастую сменяются на гораздо худшие. Восточный сектор лишен главы — он вообще только начал формироваться из самых низов общества, — но уже предельно ясно, что править всем здесь будут наркотики. Зато он знает, что такое потеря. Когда на его руках умирает старший брат, когда он пытается сдержать льющуюся из виска кровь, сжимая маленькими пальцами свежую рану; когда убирает осколки стеклянной бутылки с бледного лица и слушает тихие вдохи. За стеной крики: мать переводит внимание пьяного, обколотого отца от детей на себя, и пусть придется терпеть побои — она готова любой ценой защищать то, что ей дорого. Его слезы непрерывно текут на чужие щеки, оттуда — на грязный пол. Он вытирает их большими пальцами, размазывая с них грязь по бледнеющему лицу. Чужой взгляд затуманивается, рука, которую ребенок сжимает в своей, едва ли не выскальзывает из трясущихся пальцев с все той же грязью под ногтями. Если бы он был достаточно ловким, если бы он был достаточно сильным, старшему не пришлось бы постоянно защищать его, как это произошло сейчас. Если бы он умел держать язык за зубами, отец бы не бросился на него с розочкой бутылки. Но он не может молча терпеть, как его семью обливают помоями — пусть даже это делает такой же полноправный член этой самой «семьи». Он готов бороться за честь матери и брата, чего бы ему это ни стоило; расплачивается за его борьбу почему-то постоянно старший, но ребенок до этой минуты будто не понимает собственных ошибок. Из груди брата вырываются только болезненные хрипы, и мальчик наклоняется к нему ближе, чтобы расслышать то, что пытается сказать ему старший. — Все будет хорошо, Сюйси. Все происходит слишком быстро — кажется, за считанные секунды. И теперь на его руках только теплое тело с безжизненным взглядом, устремленным на его лицо. После случившегося на одного наркомана в доме становится больше — и это не про него. Про него — только месть.

***

Когда Лукас просыпается в той же комнате, вокруг уже никого нет. Ему снова снился этот сон. Сон о прошлом, которое он силится забыть — хорошо хоть, что только малая часть, а не полный путь как-он-докатился-до-жизни-такой, как любят шутить люди из его окружения. Мужчина ощупывает свое лицо, морщится от боли и закусывает губу. Простыни рядом уже холодны, и ничего не остается, кроме как подняться с постели и пойти заниматься своим лицом. Хорошо хоть, что в одиночестве. Он понятия не имеет, сколько провалялся в отключке, но в ближайшие несколько дней явно никуда не выйдет: всем необходимым займутся его люди. Ему просто нужно как можно больше информации. О Чону, о Тэне — Тэен лишь ради себя в жизни бы не пришел к нему, — о медицинском центре. Лукас не дурак, какого бы клоуна из себя ни корчил на людях: он обязательно получит то, что хочет. Просто нужно немного подождать.

***

С того дня, как Чону выписали, прошла неделя. Он снова вышел на работу, снова проводит сеансы с Тэном — в последнее время у того слегка приподнятое настроение, что не может не радовать, — иными словами, вернулся к обычной жизни. Тэен рассказал ему, как он сам выразился, обо всем произошедшем, но Чону все же кажется, что он о чем-то умолчал. А еще упомянул, чтобы он не встречался ни с кем, кроме коллег по работе и них с Тэном. Итак, что он знает: был похищен, был обколот — все. Кем, как, зачем — неизвестно. Сам Чону, как и ожидалось, помнит целое ничего, но может оно и к лучшему: кто знает, какой бы шок испытал его «неподготовленный» мозг. Очередной рабочий день подошел к концу, и теперь он, порядком замученный, уныло плелся к собственной машине, но встретил сопротивление в виде чьей-то груди: человек перед ним врезался в него намеренно — иначе и быть не могло. — Извините, вы в порядке? — задает вопрос незнакомец, и Чону, чуть отпрянув, вглядывается в него. Высокий, красивый и, судя по одежде, довольно богатый. О втором пункте Ким старается не думать: мысль сама пролетает в голове, когда он медленно рассматривает взволнованное лицо. — В полном. И вы меня простите, — Чону слегка кивает непонятно чему, а мужчина перед ним явно облегченно выдыхает, но почему-то уходить не спешит. И чем дольше психиатр смотрит на него, тем громче в голове звучит мысль, что он где-то уже видел этого человека. Чону скользит взглядом вниз, по дорогой одежде, по длинным пальцам в массивных кольцах, и отчего-то слабо начинают покалывать подушечки. — А мы, случаем, не знакомы? — М-м, — тянет мужчина, обращая внимание на небо. Он долго вглядывается в одному ему понятную точку, прежде чем ответить: — Сильно сомневаюсь, — легкая улыбка и загорающийся блеск в глазах, — но это можно исправить. Однако ни имени, ни фамилии своей не называет, только глядит как-то испытующе: становится неуютно. Несмотря на всю показную любезность, тревожное чувство все-таки зарождается где-то на периферии сознания, и ждет лишь малейшего толчка, чтобы разрастись и заполнить собой все. — И как же вас зовут? — слабый интерес, но этого достаточно, чтобы взгляд мужчины совсем изменился. Чону не понаслышке знает, какими опасными могут быть психически нездоровые люди, а в идеальном ментальном состоянии человека напротив уже начинает неслабо сомневаться. — Сюйси, — улыбается шире, и с Чону окончательно спадает все наваждение. — Может, нам стоит найти более приятное место для разговора? — а глаза уже безумные донельзя, и в этом безумии совсем не хочется вязнуть: затянет — не выберешься. Чону сглатывает. Он не спросил его имя. Знает? Видел по телевизору? Может, просто какой-то умалишенный сталкер? Или, того хуже, нанятый кем-то из противников Тэна киллер? — Извините, — выдавливает из себя улыбку. Отчего-то становится страшно. — Как-нибудь в другой раз, я спешу. Всего хорошего. Он идет до машины на негнущихся ногах, всеми силами стараясь не сорваться на бег, лишь бы подальше оказаться от ощутимой опасности. А ведь Тэен предупреждал. Дрожащими руками заводит машину, как можно быстрее выруливает с парковки и затылком явственно ощущает прожигающий взгляд. Влип.

***

Лукас смеется. Смеется так, будто потерял рассудок — громко, заливисто, с чувством. Перед ним настоящее оружие, способное уничтожить целый сектор. Он раз за разом пробегается глазами по буквам, кусает губы до крови от предвкушения скорой победы: все, что Лукас называет своим, должно принадлежать ему, и плевать, какой ценой. Понадобится убивать — убьет, ровнять с землей — сровняет. Теперь он знает, видит каждое слабое место, в которое нужно бить Тэна, чтобы окончательно доломать. Больше всего на свете Лукас жаждет увидеть первую крысу, сбежавшую с тонущего корабля. И пророчит роль этой крысы ему. Он набирает номер Тэна, не переставая заливисто смеяться даже после долгих гудков. Как только Отец поднимает трубку, хохот становится еще громче. — Тэн, дружище, а почему ты не говорил, что тебя двое? — стирает пальцем выступившие в уголках глаз слезы, слушая ответное затянувшееся молчание. — Как? — короткое и безумно холодное, как и полагается главе. Он чертовски умело скрывает свое потрясение — таковое имеется, Лукас уверен на все сто, — напяливает маску, как учили с самого детства. Безупречный наследник и потрясающий ученик. Браво. — А это мой секре-е-етик. У меня есть всего одно маленькое условие, чтобы тайна о тебе и нем осталась тайной. Малюсенькое, как тебе? — вновь тишина, и Лукас хихикает. — Ну-ну, не злись на меня. Я готов ничего не говорить ему, если ты отдашь мне одного человека. Всего одного, Тэн, — улыбка сходит с губ, в глазах — жажда убийства, морального или физического — без разницы. — Верните мне Чону. Да, он мог забрать его сегодня днем, но что толку, если тот будет все помнить, если будет знать его? Разве это интересно? Ведь намного веселее встречаться как сегодня — лицом к лицу, но словно с удаленным файлом памяти в голове. Он может вертеть Чону, как желают остатки извращенной души, разве можно такое обменять на что-либо? — Я отказываюсь. Мне плевать, что он подумает, — врет, нагло врет. Наверняка сидит и ненавидит Лукаса прямо сейчас за то, что рушит и без того хрупкое, словно секундное подобие счастья — одного на двоих. Будто у Инкубов нет ни глаз, ни ушей. Наивный маленький ребенок. — Как скажешь, малыш, — Лукас буквально чувствует, как скривился от этого сладкого «малыш» Тэн, и не может сдержать усмешку. — Скоро начнется крах твоей империи, приятной игры. И начнется разрушение с самого дорогого, чтобы точно не оправился. Ведь даже у мафии есть чувства.

***

Лукас слов на ветер не бросает — таец знал это с самого начала. Он не сомневается, что удержит контроль над всеми пешками на воображаемом игровом поле — слишком авторитетен, слишком страшен для всех выдрессированных подчиненных. Боится только реакции одного человека, потому что тот, словно ураган или цунами, непредсказуем. Может смести все на своем пути, оставив лишь пустую, зияющую бездну после себя; может внезапно утихнуть, не принеся никаких разрушений — бесследно исчезнуть. Только вот принять это не сможет. Что угодно, но не обман. Его все время водили вокруг пальца — наверняка неприятно, но лучше так, чем с голым сердцем и открытой грудной клеткой. На чаше весов его хрупкое «счастье» и вполне реальное выздоровление, которое наверняка принесет ему такое желанное чувство свободы и облегчения. Как бы сильно он ни хотел, как бы сильно ни рвала изнутри острая боль своими когтями, как бы ни плевался мерзкой темной сажей страданий — если необходимо, он снова выстрелит. Тэн действительно чуть напрягается, когда слышит громкий, агрессивный стук в дверь. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, кто за ней стоит. Он спокойно поднимается с кресла и идет на звук. Знал, ждал, готовился. Нарастающее с каждым шагом неприятное волнение, добирающееся до горла и сковывающее его, не выдает практически ничего, и, чтобы скрыть его окончательно, Тэн делает глубокий вдох, лишь после этого отпирая дверь. Состояние Джонни описать действительно сложно.