Я - бета

По воздуху несло листок. Он кувыркался, падал, сминался, переворачивался, запинался о шероховатости дорог, но ветер нес его дальше и дальше, прочь от родных мест. Он прокатился откуда-то издалека до ближайшей урны, взлетел, привлек мое внимание, кувыркнулся и улетел прочь за пределы дорог. Принесенный ветром жухлый листок лег на поверхность темных вод, отозвавшуюся на его прибытие малозаметными кругами, и прилип. Ветер нес его в одну сторону. Течение унесло в другую. А листок безропотно последовал течению. Этот лист, упавший с величественного дерева, не задавался вопросом стоит ли ему быть послушным или ему нужно просто плыть по течению. Он не спрашивал себя, что ему предначертано. Для чего он рожден. Для чего рос все это время из маленькой зеленой почки. Я проводил листок безразличным взглядом. В листке я не видел очевидных параллелей, я считал, что между нами не может быть ничего общего. Я всегда был высокомерен. Поверхность воды неспокойна. Река оказалась усеяна множеством гниющих листьев, и тот листок быстро среди них затерялся. Бушевал ветер, и он унес с собой немало зеленых жизней. Я отошел от воды и вернулся в бар. Не прошел в главные двери, как бывало, а повернул в переулок, обогнул мусорные баки и толкнул малозаметную дверь. Дверца поддалась и впустила меня в полутемный коридор. Из глубины раздавались голоса. Голоса знакомые, громкие, сердитые, веселые. Ларк, Кинг, Юлий, Эдвард. Среди них не хватало одного голоса, мелодичного, тихого и очень-очень нужного. Возникла предательская мыслишка не заходить внутрь, а развернуться и уйти. Нас ничего больше не связывает. Я никому из них не обязан, и никто мне не нужен. Могу уйти и навсегда их забыть. Кинг мне больше не начальник. Юлия после тех слов вообще видеть не хочется. Эдвард, взрывной апельсин, нотка освежающего цитруса в нашем приюте, мы завершили деловые отношения, к чему этот полный фальшивых обещаний банкет напоследок? А этот Ларк… сулит мне новые неприятности. К чему мне это? Детские болезни, капризы, шалости, и плюсом к этому еще и ревнивые наезды их отца-собственника? Ну нафиг. Пойти к ним меня мог заставить только один человек — Эмиль. И то между нами больше нет того очарования, той влюбленности, все лопнуло как мыльный пузырь. Все, чего теперь хочется, это поднять его за воротник, встряхнуть и закричать, вопрошая: «Почему?» Почему он просил за меня? Почему он меня не предупредил? Почему он хотел сбежать со мной? Почему он не возненавидел меня за то, что я не смог помочь ему бежать? Почему? — О! Стив вернулся! — в коридоре мелькнула рыжая лохматая голова и исчезла. Тут же появилась обратно, помахала рукой и пропала снова. Эх, клоун. Я прошел внутрь. — Долго же ты пропадал! — Эд вытряхивал закуски на маленькие плошки. — Я уж думал ты не вернешься, — проворчал Юлий, помогая Эду накрывать на стол. На одном из столов, уютно освещенным настенным светильником, расположились соки, пиво и копченые, сушеные, соленые закуски: орешки, рыба и острая колбаска. Застолье уже началось без меня, Ларк сидел с полным стаканом сока со льдом и задумчиво жевал колбасу. Рядом с влюбленным взглядом, как у идиота, отирался Кинг. Такой взгляд я у него уже видел. Когда тот любовно оглаживал огромной рукой клетчатый шарфик, вечно повязанный на шее. Ларк отпил холодного сока и посмотрел на меня. — Сделал все, что хотел? — спросил он. — Можно сказать и так. Уходил подышать. — Нам не нравится запах сигарет, — внезапно процедил Кинг сквозь зубы. Сказал человек, украдкой стрельнувший у меня сигарету. Все присутствующие удивленно на него обернулись, посмотрели на меня, подумали немного и отвернулись. Я же принялся обнюхивать рукава. Вроде не курил уже несколько дней, как запах оказался на чистой одежде? Ларк все же засмеялся. На его лице заиграла загадочная полуулыбка, когда он прикоснулся к мужу и легонько сжал его руку. — Спасибо, Брайан. Но не будь так строг к нему, кажется он действительно выходил прогуляться. Кинг заулыбался. А я что-то не понял, что с ним происходит. Какого хера? Таким идиотом Кинг никогда не был! И вот этого большого плюшевого мишку я боялся до усрачки? Аж захотелось сползти под стол, побиться о пол и заорать, умирая от испанского стыда. До чего же альфы ломают себя, когда находят истинных! — На улице сильный ветер, — непонятно для чего сказал я и сел рядом с Эдом. Он всучил мне пакетик с фисташками, которые я сразу открыл и стал щелкать зеленые орешки. Эд зашипел, как сердитая кошка, отобрал пакетик и высыпал его в общую емкость с орешками. Я невозмутимо полез пальцами за отобранными орешками. — Надеюсь, не похолодало? — встревожился Ларк. — Неа, жарища неимоверная, — сказал я и щелкнул зубами, раскрошив фисташку. Кинг недобро на меня покосился. — Пыли много принесло. И листьев. — У-у, домой возвращаться неприятно будет, — протянул Эд и засунул в рот длинную полоску вяленой рыбы. — Могу тебя подвезти, — аж с барной стойки отозвался Юлий. Я едва удержался от того, чтобы не фыркнуть. — Ой как хорошо! Должен буду! — Да ладно тебе, не стоит благодарностей, — сделал невозмутимый вид Юлий, который никого не обманул. Даже Ларк, не бывший в курсе наших взаимоотношений на работе, многозначительно заулыбался. — Рано прощаться и уход обсуждать, — проворчал Кинг, — если решили время мое отнимать, то делайте это как следует. Юлий, до грузовой компании дозвонился? — Ой, не надо о работе! Все так хорошо начиналось, — проныл Эд. Никто внимания на него не обратил. — Еще не смог, — переключился Юлий на Кинга. Когда лицо босса помрачнело, поспешил уточнить: — Но я работаю над этим! Голос Юлия прозвучал слишком громко и истерично, как будто он очень сильно пекся о том, чтобы дозвониться до грузчиков. Так перфекционисты беспокоятся о всякой мелочи, они из кожи вон лезут, чтобы угодить начальству. В этом мрачном и раздражительном альфе перфекционист жил и процветал. Если что-то шло не по плану — он начинал беситься, если только виновником был не Эд. Вот и сейчас он не сидел вместе со всеми, а прожимал экран телефона в стороне, на барном стуле. С подрядчиками и поставщиками у нас общался в основном Юлий. Также он иногда заменял босса в командировках, как, например, в прошлый раз, когда он поехал на филиал вместо Кинга, ожидающего родов супруга. Когда на месте нет ни его, ни Кинга, вспоминают уже обо мне. Вернее, вспоминали. Сейчас это уже не имеет никакого значения. Я принял из рук Эда ледяную банку пива и сделал небольшой глоток. Никакого. Даже если закрытие бара в городе связано с теми мутными делами, к которым Кинг и Юлий меня ни за что и никогда не допускали. «Наши подозр-р-рения насчет него подтвердились, босс и вправду…» — рыдал Эмиль неделю назад. Шепотки, слишком частые гости, захаживающие регулярно на второй этаж «Вечного приюта», отдельный склад на втором же этаже… кажущийся слишком маленьким для помещения, занимавшего все пространство над залом первого этажа. Филиалы, открытые в других городах, общее дело, связывающее скромного владельца сети баров с директором грузовой аэрокомпании… громкая ссора Кинга с представителем этого директора — с посланцем Хартснейка, так напугавшая Эмиля. «Слыш, ты чо, делаешь вид, что мы незнакомы? А это кто такой вообще? В унитазе», — оправдывался посетитель перед Юлием, совсем еще не старый, но не могущий отличить по запаху бету от альфы. Как бы то ни было, это не мое дело. Совсем не мое. Тот, кто был заинтересован в мутных делах Кинга, больше не с нами. Теперь он может сам спросить человека, непосредственно связанного с этими делами. Второй глоток обжег горло шипучим льдом, пронесся по груди холодной змеей и неохотно улегся в желудке. Следом за золотой змеей последовали куски сушеной рыбы. — А можно посмотреть фотки ваших деток? — лез к людям легкомысленный Эдвард. Кинг поморщился. Ему не понравилась эта идея. Но решение зависело от Ларка. — Конечно! — а он весь расцвел и полез в карман за телефоном. Эд навис над столом и над протянутой рукой. На фотографии были… младенцы. И выглядели они как… младенцы. Красные, опухшие, маленькие и страшные. — Какая прелесть! — Эд моих мыслей не разделял. Видимо, у нас разные вкусы. Или он знает, что такое вежливость и подхалимаж. — Как вы их назвали? — Генри и Гарри, посмотри, как Генри улыбается. Щурится так счастливо… это он увидел, как Брайан ему рожи корчит. Эд запищал от восторга, Кинг смутился и засмущался своего смущения, а Юлий недоверчиво заценил новый для нас спектр эмоций босса. В общем, фотографии возымели успех. Я же отпил еще пива и подумал, видел ли младенец вообще в этот момент своего отца? Насколько я знаю, их зрение довольно слабо развито в первые недели. — Посмотри, Стив! Правда, красавцы? — не унимался Эд. — Ага. — Жалко, что у меня своих не будет. Но я когда-нибудь точно возьму одного из дома усыновления! Эд сделал мечтательное выражение лица, а Юлий беспокойно заерзал. Хах, что ж, понимаю… мало кто мечтает услышать о ребенке от человека, на которого засматриваешься и пытаешься всем ему угодить. Если уж попадет вожжа под хвост — не отвертишься. Ну что, Юлий, надо оно тебе? — Ты совершишь благое дело! — Ларк с Эдом были на одной волне, меня же разговоры о детях стали напрягать. Пробормотав извинения, я встал из-за стола и, пытаясь не слышать оживленный разговор омеги с бетой, направился в туалетную комнату. За спиной остались грустно сидеть альфы, которым все это еще слушать и отвечать на задаваемые вопросы. В туалете неожиданно оказалось слишком холодно. Многочисленные плитки стен и пола испускали ледяной холод, пробравший меня до самых костей. Я сжался, почувствовав озноб. Потер предплечья, начавшие стремительно отпускать тепло. Тепло терял и мой взгляд. Оказавшись вдалеке от остальных, потеряв необходимость «держать лицо», глаза теряли лоск и блеск. Синева ушла, оставив лишь серость и пустоту. Пустое и серое лицо смотрело на меня с зеркала. Они смотрели на отражение, но не видели. Смотреть на себя и пытаться найти ответ в зеркале — страшнее всего. Ведь те, кто так делает, не могут ответить на вопрос, они лишь мутят воду и бесконечно задают вопросы, на которых не будет ответа. «Почему? Зачем? За что?» — Пришлите результаты анализов, Грин. Я хочу убедиться. — Мистер Голд, я не думаю, что вам следует… — Грин! Мне нужно увидеть своими глазами крах долголетней инвестиции! Худшее из моих решений, повлекшее для компании большие убытки! Вы представляете, насколько все плохо, Грин? Если бы не вы и не ваш выродок, я бы присмотрелся к другим предложениям. Каждое из которых было лучше, чем ваше. Но я прислушался к вам, поверил в ваши слова. 28%, говорили вы, ни за что не произойдет такая вероятность! говорили вы! Ве-ро-ят-ность! — Голд, я не… — Ох, ваш голос не вызывает никаких сомнений, я слышу, что все действительно плохо. Для вас. Уж будьте уверены, Грин, я не оставлю это без последствий. Столько подготовки, надежд и совместных проектов, и все зазря! Впрочем, моя вина, что я принял неверное решение. Если бы не фотография вашего выродка, понравившегося моему сыну внешне… — Мистер Голд, проблемы с моим сыном не имеют никакого отношения к нашим проектам, мы все еще можем… — Имеют!!! Вы прекрасно знаете, что имеют! Аргх! — послышался тяжелый вздох. — Вы меня утомили. Знаете, не надо мне никаких результатов, все и так ясно. Подготовьтесь к тому, чтобы разорвать контракт. Завтра с вами свяжется мой секретарь. Отключаюсь. Голоса замолкли. Я осторожно заглянул в комнату. Отец сидел за столом, схватившись за голову. Перед ним стоял раскрытый ноутбук — свидетельство о только что прошедшей видеосвязи. Отец сидел, закрывшись, слишком долго после того, как мы вернулись из больницы. С результатами анализа, четко говорившем об уровне гормонов в моем теле. С результатами? Нет. С приговором. — Отец, простите, я слышал весь раз… Я захлопнул рот. Отец поднял голову и вперся в меня красными от лопнувших капилляров глаз. Столь дикую бурную ненависть я ожидал увидеть от кого угодно, но не от него. Он сидел не двигаясь. Только смотрел на меня. И я смотрел на него. На его красные глаза. На руку, медленно опустившуюся на стол, руку, схватившую стоящую на столе фоторамку с семейным фото. Рука двинулась словно плеть. Резко и сильно. Фоторамка полетела в меня. Лишь чудом я успел выставить перед лицом руки, в которые очень метко попала острым углом брошенная фоторамка.  — Ублюдок! От неожиданности я накренился назад, поскользнулся, шлепнулся на пол. Из поля зрения исчез отец, но тут же появился в проеме двери. Он резко пнул дверь, попав мне по ноге, и, пока я лежал, наклонился и схватил меня за грудки. Схватил и сильно потряс, заставив меня ошалеть еще больше. Мой любимый отец, человек, на которого я равнялся, сидел на мне и орал так, что слюни летели во все стороны. — У нас больше нет будущего! Нет! Будущего! Ты! — он весь покраснел и затрясся от бешенства. — Это все ты! Чего тебе не хватало?! Чего тебе еще надо было?! Зачем ты так с нами, Стивенсон?! Посмотри, что ты с нами сделал! Мы все потеряли из-за тебя! Голова болталась в воздухе, пока отец рвал швы на моем воротнике. В один из рывков он перестарался. Болтающаяся голова со всего размаху впечаталась о пол. Я полностью отдался его рукам и не сопротивлялся. — Стив… — сбоку послышались рыдания матери. Он стоял неподалеку. Только что подошел, привлеченный криками. Стоял и смотрел. Матерь молчал. Отец кричал. А я запоминал. Смыв с рук налипшую соль, я принялся тереть руки мылом. Они были грязными. Пальцы, ногти, линии судьбы — они все загрязнены. Пальцы, ладони, запястья, я остановился, лишь когда пена добралась до локтей. Отбросил мыло и включил теплую воду, надеясь о капельке тепла. Вода не спасала. От кончиков пальцев до плеч и головы меня захватывал пробирающий холод. Влага лишь ускорила его прибытие. На улице, как я ранее говорил, властвовала жара. А здесь царил жестокий мороз. Я стал задыхаться. Пока не стало слишком поздно, я наскоро вытер покрасневшие руки и выскочил из комнаты. В коридоре был теплый воздух. Неподалеку слышались голоса, голоса смеялись и обсуждали что-то веселое, что-то интересное и имеющее смысл. Я вдохнул полной грудью. Тепло стало вытеснять холод. Я поскорее вернулся к людям, испускающим тепло. Мы не друзья, мы даже не приятели, у нас не бывает душевных бесед, о доверии и верности между нами речи даже не идет, но сейчас они сидят все вместе и смеются. Этого достаточно. Завтра этого уже не будет. Но кто думает о «завтра», если можно думать о «сейчас»? Зачем думать о прошлом, если есть «сейчас»? — О! Стив вернулся! — вызвал Эд чувство дежавю, — ты как раз нам нужен! Произошло то, что мне не нравилось больше всего, — все присутствующие разом ко мне повернулись. — Как раз твоего голоса нам не хватает, он будет решающим, — добавил Ларк. Юлий ничего не сказал. Лишь злобно зыркнул исподлобья и вновь уткнулся в телефон. Что бы мы ни обсуждали, его это не сильно волновало. Гораздо интереснее было пытаться дозвониться до грузчиков. Кинг же выглядел более заинтересованным. Если бы сегодня был не день прощания, я бы слепо доверил свой голос его решению. — Ладно, спрашивайте, — согласился я. Постараюсь ответить честно. — Вопрос о раннем половом воспитании детей, как думаешь, стоит ли родителям готовить их к взрослению заранее? — спросил Ларк. Чего? — Мнения у нас разделились, два на два. — Дайте угадаю, Эд и Юлий сказали, что против такого воспитания, — я не мог поверить, что они спрашивают о таком именно меня. Да, я им ничего не рассказывал, но должны же они знать, что такое такт и предупредительность! В конце концов, посмотрите на меня! Вспомните, кто я такой! Какое у меня может быть мнение по этому вопросу?! — Нет, наоборот. Они — за. Второй раз «чего»? Я повернулся к предателю. Как он мог такое сказать? — Поясни, — сказал я ему, чувствуя, как внутри начинает что-то клокотать. Рыжий зарделся, ничего не понимая. Он витал где-то в облаках. — У каждого должна быть роль в этом мире, лучше им готовиться заранее, — сказал он. И лучше бы вообще ничего не говорил. — Рождаясь, ребенок приносит в мир свое предназначение, в первые годы он не знает о нем, и мы должны помочь ему понять, принять его. Увидеть в нем предпосылки и направить — вот истинная задача каждого родителя. Легкомысленный и шебушной, Эдвард весь принял одухотворенный вид, он зажегся, расцвел и обрел незримые крылья. Крылья веры. Он говорил с такой искренней верой, что у меня язык не повернулся сказать ему: «Зачем ты это говоришь? У тебя не будет детей!» — Направлять дитя — задача родителя, но не заставлять! Каждый, рано или поздно, столкнется со своим предназначением, своим вмешательством родитель может навредить! — вспыхнул в свою очередь Ларк. — Я считаю, что не следует забивать голову детей всякой чепухой, они и так рано или поздно повзрослеют! Зачем лишать их детства?! Судя по кислым минам альф, видимо, они уже давно проводят тут дебаты. — Постойте-постойте, — вскинул я руки. — То есть вы спрашиваете меня, стоит ли учить детей по-разному, в зависимости от их предрасположенности к тому или иному полу? Так ведь? Ларк и Эд синхронно ко мне повернулись. — Я дам вам ответ. И он довольно прост. Когда я его дам, вы перестанете спорить? — Да. — Зависит от твоего ответа. — Хорошо, тогда слушайте, — вздохнул я и покосился на Ларка с его «зависит от того, согласишься ты со мной или нет». — Ответ вы найдете в положениях Международной конвенции о ликвидации всех форм половых предрассудков. А теперь, позвольте мне допить пиво. Поднявшегося ора я старался не слышать. Бочком-бочком придвинулся к своему месту и отправил в карман оставленный здесь телефон. Раз уж пошли такие споры, следует быть готовым свалить в любой момент. Оглушительно прозвонил телефон. Не мой. Юлий, сжимавший его в руках, от неожиданности вздрогнул и чуть его не выронил. Словив подобие микро-инфаркта, он поймал телефон, громко воскликнул «наконец-то!» и ответил на звонок. — Да, мы вас слушаем, да. Да, мы на месте. Ждем, — и, отключившись, уже нам. — Едут! Давайте, убираемся! Застолье было прекращено. Закуски наскоро съедены, открытое пиво залпом проглочено, стол убран. Ларк внезапно вспомнил, что подошло время кормления детей, а сосед соглашался присмотреть за детьми лишь на пару часов. Эд перестал быть фанатичным и религиозным и вернулся к образу легкого на подъем лоботряса. Юлий был несказанно рад появлению работы. Кинг засуетился и решил подвезти супруга домой перед тем, как грузовая машина появится. Сразу стало суетно, та расслабленная атмосфера затишья перед бурей прошла, а сердце мне стал разъедать червячок сомнения, рад ли я тому, что сегодня последний день как я вижу этих людей, или все же нет. Я не знал ответа.