Я - бета

— Ты что, пил на работе? — Эт-то не раб-бота. — Да, и что тогда ты делал в баре? — Как что? П-пил, конечно! — В закрытом баре? — А что, проблемы? Стив оказался вдрызг пьян, когда я зашел на ужин. Запыленная обувь валяется посередине комнаты вместе со сброшенными штанами, неподалеку разместились футболка и телефон, а сам Стив нашелся в ванной. Он сосредоточенно мыл руки. Намыливал и смывал. Намыливал и смывал. Снова и снова. На задней стороне шеи и спине блестели искрящиеся капли влаги, капли нашлись и на влажных волосах — похоже, до моего появления он окунул голову под струю воды. Я отключил воду и обернул его руки полотенцем. Неизвестно, сколько он так стоял, но руки оказались теплые. Хорошо, он не замерз. — Ты грозился не пить больше в ближайшее время, нет? — Зато я больше не курю! — вздернул он подбородок, качнулся и победно клюнул носом, едва не боднув мне живот. — Да-да, ты большой молодец, — пробормотал я и покрепче ухватил его в кольцо рук. Чтобы в случае чего он не клюнул раковину, стену или пол. Почувствовав во мне опору, Стив расплылся в чеширской ухмылке и подогнул ноги. Навалившись на меня всем весом, он поднял ноги и покачал ими в воздухе, чуть не отправив этим движением на пол не только себя, но и меня. Я едва удержался, попытался поставить его на ноги, но Стив только выше поднял колени и гнусно захихикал. Ну что ж, сам напросился. Рывком поднял его повыше и подхватил второй рукой его под ноги. Ожидал возмущений и требований отпустить его, но бета устроился калачиком у меня на руках и вознамерился уснуть. Он пах пивом, сушеной рыбой и солью. Ядреное амбре окружало его и вызывало желание раздеть до конца, стянуть трусы, засунуть в душ и хорошенько оттереть мочалкой. А потом напоить чистой водой и отправить отсыпаться. Но вместо этого я сел на кровать, пристроил его на коленях и прижался носом к макушке. Аромат, который я ни с чем не мог спутать, проник в ноздри и обволок меня щемящим чувством узнавания и восторга. Он пах по-прежнему, никто другой не касался его кожи. Стив заворочался, поудобнее уместил ноги и глубоко вздохнул. Спустя минуту я уж было подумал, что он уже спит, и собирался уложить его в постель, но он открыл глаза. На меня устремился чистый взгляд серебристо-голубых глаз, и обладатель этих глаз и душистого родного запаха спросил: — Ты меня любишь? Алкоголь разъел барьер, выставляемый им, потому он не пытался думать, угадывать или контролировать себя. Стив смотрел на меня требовательно, он ожидал ответа. Это означало лишь одно: он любит меня, потому и спрашивает. Он перестал сдерживаться. Я не сдержал улыбки. — А ты как думаешь? — на риторический вопрос не принято отвечать. Только подумай, оглянись, и ты увидишь ответ. Я здесь, с тобой, навеки. Ты — мой. И я — твой. Мы принадлежим друг другу, и не может быть иначе. — Я думаю, что ты мог бы чаще признаваться мне в любви, — продолжал он признаваться мне косвенно. — Вот как? До прямого признания остался лишь шаг. Он смотрел призывно, лишь сила воли удерживала меня от того, чтобы не наброситься на него. Слишком беззащитный, слишком открытый, он лежит в моих руках, его кожа касается твоей, только наклонись — и ты коснешься его губ. Давай, Эварт, не тормози. Нет. Так нельзя. Он должен решиться на этот шаг сам, в трезвом уме, без алкогольного допинга. — Говорят, что любящие пары состоят из двух типов людей: тех, которые любят, и тех, кого любят, — внезапно сказал он. Я окаменел. Романтическая атмосфера, витавшая до этих слов, развеялась как аромат крохотного цветка на ветру. Мне не понравилось, куда он вел. Неужели я ошибся? Он мне не признавался? Но следующие произнесенные им слова сгладили предыдущие. Он обвел меня грустным взглядом, каким-то образом понял, что у меня на душе и продолжил мысль: — Мне не нравится эта концепция. И, думаю, тебе это тоже не нравится, — угадал он. Похоже, он не так пьян, как я считал. — А что ты предлагаешь? — спросил я. — Отринуть идею того, что есть кто-то нижний, а кто-то верхний. Мы —партнеры, и должны быть равны. То есть любить друг друга в равной степени. И стараться тоже должны одинаково. Его лицо было слишком серьезно. Это не очередной малозначимый разговор, о котором мы забудем спустя час, он предлагал мне… правила наших отношений. Он наконец относился ко мне не только как к другу. Так что я попытался выбросить из головы пошлые определения слов «верхний» и «нижний», скорее всего, он имеет в виду не это. — Ты просишь от меня больше стараний? — Нет. Наоборот. Я ожидал, что он чего-то у меня попросит. Чего-то потребует, как плату за дозволение любить его. В конце концов, именно я из нас двоих был назойлив. А он, даже если и чувствовал, привык скрывать. Так что я был готов к тому, чтобы стараться вытащить из него потаенное, очистить наружную броню, бережно отыскать в глубине истину. Мне не потребовалось. Он предлагал мне любовь так же, как предлагал ему я. Стив коротко выдохнул и протянул ко мне руки. Шеи коснулись требовательные пальцы и потянули вниз… *** Люди при знакомстве привыкли вешать на других ярлыки. Плохо одет, неопрятен, дурно пахнет — и у тебя уже возникает о нем мнение как о не очень приятном для тебя человеке. Слишком громко ржет в общественном месте, бестактен и глух к твоим словам — плохой собеседник, нам не по пути. Мямлит и смотрит в пол — забитый ребенок, даже если этому «ребенку» за тридцать. Качок, употребляющий сленг через слово и привыкший решать все проблемы физической силой — тупой амбал. Аккуратно одетый с иголочки — франт. Использует заумные слова в повседневном общении — выскочка… и так далее. Само собой возникает следующий вопрос: как ты сам выглядишь в глазах окружающих? Себя-то ты ощущаешь по-другому, чем о тебе думают люди. Себя ты знаешь лучше, чем других. А чем ты больше знаешь человека, тем труднее подобрать для него ярлык. Слишком умен для тупого амбала, слишком глуп для ботаника, там чего-то не хватает, тут наоборот чего-то больше… люди многогранны и слишком сложны для разового определения. Они меняются, они улучшаются, они деградируют, они непредсказуемы. И это прекрасно. И это пугает. Тот человек, которого ты знал десять лет назад, — уже не тот, что есть сейчас. Единственный выход знать человека — подпустить его ближе и узнавать заново, не переставая. Барьеры и ограничения, ярлыки, выставленные мной, мешали узнать его по-настоящему, я знал его лишь с одной стороны. Сегодня я увидел, как меняются люди в присутствии любимых. Юлий, что добр к Эду, заставил меня заблуждаться по поводу его отношения к бетам. Но он оказался терпелив лишь к нему. «Брайан» Кинг, ревнивый собственник, угрюмый и высокомерный альфа, заглядывал в рот своему супругу. Среди них именно Ларк был главным, не приди он — и я бы даже не увидел в Кинге заботливого семьянина-подкаблучника. Так какой из граней Эварта знаком лично мне? Руки Эварта держали меня крепко. Он баюкал меня в своих объятиях, а я не понимал, на самом ли деле я знаю этого человека. И знает ли он меня? Да, мы говорим с ним каждый день, но… помогает ли? Позволяет ли это нам узнать друг друга в достаточной степени, чтобы точно и уверенно сказать: «я знаю его как облупленного». Я не понимал его. Поэтому я спросил: — Ты меня любишь? Сначала он удивился. Видимо, он думал, что я сплю. Затем улыбнулся, и я узнал эту улыбку. Только она не менялась с течением времени. Он улыбался с открытым ртом, в уголках глаз образовывались морщинки, а в радужках на мгновение явилась яркая искра. Это открытая и добрая улыбка. Так улыбаются счастливые люди. — А ты как думаешь? — лукаво ответил он вопросом на вопрос. Заигрывает, подумал я. — Я думаю, что ты мог бы чаще признаваться мне в любви. — Вот как? Он задумался. И думал так долго, что с его лица сползла улыбка. Мне это не понравилось. Поэтому я снова открыл рот: — Говорят, что пары состоят из двух типов людей: тех, которые любят, и тех, кого любят. Он насторожился. А я продолжил: — Мне не нравится эта концепция. И, думаю, тебе это тоже не нравится. И ему не нравилось. Похоже, он считал, что сейчас я скажу ему: «знаешь, я тут подумал, что мне надоело позволять тебе любить меня». — А что ты предлагаешь? — спросил он. — Отринуть идею того, что есть кто-то нижний, а кто-то верхний. Мы —партнеры, и должны быть равны. То есть любить друг друга в равной степени. И стараться тоже должны одинаково. — Ты просишь от меня больше стараний? — Нет. Наоборот. Я положил руку ему на шею и потянул вниз. Тянул и давил, пока его лицо не оказалось прямо перед моим. Его глаза расширились от удивления. И в следующую секунду стали еще больше, когда мои губы коснулись его губ. Ресницы затрепетали, он подался мне навстречу и крепче обнял. Я удовлетворенно выдохнул. Его реакция была замечательной. И мне захотелось больше. Увидеть больше. Услышать больше. Узнать его больше так, как я не знал его раньше. Его податливые сперва губы взяли инициативу на себя, и если до этого мне приходилось давить, то теперь я стал задыхаться от напора. Простой поцелуй губ в губы перерос в большее, я разомкнул губы, и тогда почувствовал, как его язык напористо вторгается в рот. Неуверенно касается моего, будто спрашивая разрешения. И я даю его, поглаживаю его напрягшуюся шею, поднимаюсь выше, провожу пальцами до ушей и обхватываю его голову. По его телу прошла дрожь. Он взволнованно переложил меня на кровать и навис сверху. Он навис надо мной, взволнованный, с заалевшими губами, я попытался вспомнить, когда он еще так выглядел. Вспомнить я не смог, так как он опустился и обхватил меня губами, вызвав бурю неизведанных ощущений. Я разомкнул губы. Вырвавшийся выдох был тут же им пойман, он снова вторгался в мой рот. Теперь уже задрожал я. Неизвестное чувство захватило меня. Поцелуй оказался слишком приятным. Сладкое головокружение накрыло, из груди вырвался первый тихий стон. Я испуганно замер. Стон? У меня? От удовольствия? То, что испугало меня, его раззадорило. Эварт мурлыкнул, потерся щекой и накрыл меня своим телом. Голого торса коснулся жесткий материал майки, щеки коснулось его горячее дыхание, теплая рука легонько притронулась к плечам, опустилась к запястью, потянулась вниз. Наши пальцы сплелись, альфа коснулся губами к рукам, не отрывая от меня горящего взгляда. Горячее золото плавило тело и сознание, я смотрел на него и не узнавал. Эварт. Это он. Взлохмаченный, ластящийся, ищущий губ, льнущий к телу. — Подожди, — зашептал я. — М? — расфокусированный взгляд плавящегося золота говорил о том, что он едва меня слышит. Почему-то это показалось мне очень трогательным, и я потянулся к его волосам, чтобы погладить. Эварт ответил на прикосновение вздохом и довольной полуулыбкой. Он закрыл глаза и потянулся к рукам, желая еще ласки. В какой-то момент я забыл о том, кто мы есть. Альфа ли или бета, кто из нас должен проявлять инициативу, кто — верхний, кто — нижний… я говорил, что не одобряю такое распределение, и мы можем пытаться быть равными, но… кто сказал, что такое вообще возможно? Я не верил в то, что у нас получится. Но сейчас, когда он нависает надо мной, однако отзывается на каждое прикосновение и проявляет терпение, можно ли не верить в то, что все же это возможно? Я обхватил его голову, потянулся вверх и прижался губами к его лбу. Эварт, бездумно потянувшийся к губам и обломавшийся, удивленно моргнул. Я отстранился, вызвав у Эварта огорченный вздох. — Мы сможем заснуть вот так? Он замешкался с ответом, бросил взгляд вниз к нашим переплетенных ногам, стремящимся быть как можно ближе друг к другу, и вновь вздохнул. — Будет тяжело. — То есть ты отказываешься? — Конечно нет. Дай только удобнее лечь. Он присел и принялся стаскивать с себя одежду. От зрелища раздевающегося Эварта, сидящего у меня на бедрах, тянуло каким-то сюром. Я не верил, что такое возможно. Тугие канаты мышц, вздымающаяся грудная клетка, плавные движения, ощущения живого человека, близкого мне и по духу, и буквально близко физически. Было в этом что-то волшебное, необычайно красивое и манящее. Рука сама собой потянулась и коснулась его кожи. Гладкая, крепкая, но мягкая, ее было приятно касаться. Бархатистая, изрисованная россыпью аккуратных родинок, пахнущая ароматным гранатом… Очнулся я лишь тогда, когда вновь оказался в его объятиях. Мы сидели друг напротив друга, наши колени прижимались. Эварт сидел, прижавшись лбом к моей шее, палец рисовал узоры на его груди, а в собственной груди теплилось ярчайшее ощущение… счастья. Да, наверное, это можно назвать счастьем. Теплящееся чувство в груди заставляло чувствовать сонливость. Захотелось свернуться калачиком в его ногах, обнять крепко-крепко, чтобы никуда не смог уйти, и уснуть долгим счастливым сном, в котором не будет кошмаров, не будет сожалений. Он понял мое желание. Эварт поднял меня на руки и немного отодвинул, чтобы он мог уместиться вместе со мной, бережно положил голову себе на грудь. Под ухом забилось сильное сердце. Ритм убаюкивал. Я быстро уснул. И ночью мне ничего не снилось.