Sick Boy

      — Ну, и что?..       — В общем, я купил все те лекарства, о которых ты просил, — Хосок перешагивает через порог и ставит на тумбочку у входа небольшой пластиковый пакет: в последние дни, эта ситуация повторяется так часто, что уже перестаёт быть неловкой. Но из-за особенной просьбы, которую он подготовил, приходится подумать заранее, с какой стороны подступиться. — Ещё… знаешь, у меня здесь есть свиное мясо, имбирь и нори.       — Ого, неужели я завел раба, готового батрачить за еду? — Кихён громко хлопает в ладоши и отходит с порога, усмехаясь: — Бог наконец смилостивился надо мной или что?       Хосок давит в себе протяжный вздох: вот уже целую неделю он тщетно пытается понять, как и почему до такого докатился — следует долгая, полная раздумий пауза, после чего он всё-таки заходит в квартиру, как всегда сразу же снимает с плеч куртку, с шеи — длинный шарф и разувается на квадратном коврике в углу. Это уже четвёртый его визит с того вечера, когда он покидал мрачный дом, забытый в узком переулке, с мыслью, что ему больше никогда не придется возвратиться сюда, в общем — пятый; и он до сих пор не может чётко объяснить себе, что за неведомая сила неустанно влечет его в эту тесную, полупустую квартирку.       — Честно говоря, ты бы мог ужинать в ресторане куда дешевле, — в голосе Кихёна, доносящемся с кухни, почти не слышно хрипоты — не то что в предыдущие дни, пока болезнь всё никак не хотела отпускать его. — Твоя забота меня впечатляет, конечно, но тем не менее: у тебя-то хоть на самого себя деньги остаются? Или ты домой одну только лапшу по пятьсот вон покупаешь?       Кихён абсолютно уверен, что единственная причина продолжения этих визитов кроется в еде — да Хосок и сам так думал поначалу или, по крайней мере, старался себя в этом убедить. Ему стоило только раз изменить полуфабрикатам ради нормальной пищи, и всё: душа возжелала большего (хотя скорее, возжелал желудок) — и он уже без промедления готов потратить два-три часа своего драгоценного времени на поход в магазин или аптеку, а затем томительно ожидать, сидя на любимом, уже практически родном стуле в тесной кухне — и всё это только ради возможности поужинать чем-то съедобным и вкусным.       Вообще-то, сначала Кихёна не слишком вдохновила идея быть чьим-то личным поваром — но стоило ему задуматься и понять, что в этой ситуации он оставался только в плюсе (готовить каждый день несложно, тем более это нужно делать и для себя, а вот бесплатные продукты и лишняя рабочая сила нечасто просто так падают с неба), и он сразу же вошел во вкус. Отметив явную перемену в настроении больного: теперь тот не пытался дать от ворот поворот при первой удачной возможности, а наоборот — приветствовал каждый раз на пороге едва ли не с распростертыми объятиями, Хосок испугался, что ничем хорошим это не кончится, и он такими темпами точно превратится в послушную собачку, которую натаскивают за кусок колбасы. Но поручения, к счастью, не переходили границу разумного и не требовали каких-то больших усилий, только материальных вложений, разве что — к счастью, днём ранее Кихён впервые выделил часть своих собственных денег на покупку лекарств, которые назначил доктор, приходивший к нему на дом. И это радовало, потому что врачебный рецепт выглядел довольно внушительно и с планами месячных расходов Хосока явно не гармонировал.       — Ну… не то что бы в этом дело… — он заходит на кухню, но вместо того, чтобы сразу сесть на свое привычное место, прислоняется к дверному косяку. Хосок чувствует, что даже если попробует объяснить, Кихён вряд ли поймет его.       Ему самому ясно: должно быть что-то ещё. Дело не только в стремлении набить желудок — существует и другая причина, почему Хосок ежедневно ловит себя на том, что высчитывает, сколько свободного времени остается до конца учёбы, добросовестно выполняет всё, о чём Кихён просит, и вообще, стабильно появляется у него в квартире, хотя проявлять заботу о больном его никто насильно не обязывает. На самом деле, всякий раз, когда во время занятий в университете взгляд Хосока ненароком падает на пустой стол впереди, ему в голову приходит одна и та же мысль: Кихён одинок, и совершенно никого, в сущности, не заботит его состояние — а он сам не в силах даже выбраться куда-то, потому что снаружи стоит такой холод, что собаку жалко выгнать во двор — просто какая-то погодная аномалия для Сеула. Хосок заключен в понимании очевидного: если он останется в стороне, то ни от кого другого тем более не стоит ждать помощи — и в таком случае Кихён вообще ничего сделать не сможет или просто не захочет, поэтому продолжит долгими часами торчать наедине с самим собой в пустой, пропахшей лекарствами квартире.       Так что же, всё-таки, заставляет его быть настолько участливым — жалость? Доброта? Чувство ответственности? Должно быть, всё это вместе.       — Вот, это конспекты с сегодняшних занятий, — Хосок швыряет на стол толстую тетрадь и старается не думать об этом слишком много. — Профессор объяснял какую-то важную тему и сказал, что всё, кто её не усвоят — обязательно засыплются на дальнейшем материале.       — Ты записываешь поразительно много… — Кихён подходит, аккуратно перелистывает страницы, и уголки его губ приподнимаются сами собой, — для человека, которому плевать на экономику.       — Только ради тебя и стараюсь, — усмехнувшись, он резко делает паузу — почему-то только сейчас, после очередного взгляда вскользь, до него доходит, что на Кихёне явно не домашняя одежда: опрятный вязаный свитер с воротником и брюки. — Слушай, а ты что… куда-то ходил сегодня?       — Я всего-то был у соседки, — тот отвечает сразу же, и поэтому Хосок предпочитает считать, что он не лжет. — Она… хорошая женщина, пенсионерка. Работала когда-то в университете, много знает и теперь дает мне книги, если я прошу для учебы. Сегодня утром я подумал… ничего страшного не случится, если сходить к ней в соседний подъезд и взять кое-что, потому что дело минут на пять, не больше.       Хосок не хочет снова указывать ему, как поступать — поэтому молча кивает, соглашаясь. В конце концов, болезнь уже отступила, температура практически сошла на нет; да и что вообще может случиться из-за короткой прогулки? Это как раз в четырех стенах можно незаметно тронуться умом, а вот свежий воздух прочищает мысли.       — Я схожу, пожалуй, переоденусь, — Кихён замечает, что свободные рукава на свитере слишком сильно ограничивают его движения. — Подождешь минут пять?       Обычная просьба, слова как слова — Хосок практически не обращает на них внимания, он даже не отводит взгляда от того узора на дверце шкафа, который разглядывает, пока снова, сам того не замечая, вязнет в глубоком омуте своих раздумий. Если бы кто-то сказал ему, что эти пять минут отсчитают время до момента, когда что-то в его ограниченной жизни коренным образом переменится — вспыхнет первая незаметная искра, из которой в будущем разгорится невиданной силы пожар; если бы только он мог знать, какие внезапные сюрпризы способна подбросить судьба, стоит только зазеваться... Тогда он бы тут же выскочил в коридор и заставил Кихёна оставаться в другой комнате до самого его ухода.       Но Хосок ни о чём не подозревает и спокойно ожидает его возвращения: мыслями он уже очень далеко — в плену работы, потому что как раз наступает время, когда пора завершать последние приготовления к субботнему концерту, думает, как в очередной раз будет оправдываться перед Хену-хёном и что скажет Хёнвону, если тот спросит, где он снова пропадал так долго. Вся его жизнь под завязку заполнена проблемами, требующими скорого и обдуманного решения — а встречи с Кихёном, скорее, просто легкая отдушина, возможность немного отдохнуть и расслабиться под предлогом совершения доброго дела.       — На тебе лица нет, — Хосок вздрагивает от неожиданного толчка сзади. — Что, неужели занятия были настолько утомительными? Или ты снова не спал всю прошлую ночь?       Он оборачивается и растерянно моргает: несколько долгих секунд ему не удается собрать мысли в кучу из-за того, что встречает перед собой сонный взгляд. Вряд ли в этом есть что-то странное, потому что Кихён наверняка носит самую разную одежду, тем более в своей собственной квартире — но это дело привычки, так что Хосок действительно удивлен и искренне ошарашен. Во все предыдущие дни его визитов Кихён всё ещё чувствовал себя отвратительно, поэтому скрывал опухшее лицо за маской, кутался в толстые кофты, свитера и одеяла, но сегодня… сегодня ему явно стало лучше: у него здоровый цвет кожи и глаза блестят, каждое движение легкое и уверенное, но что важнее — он наконец позволяет себе избавиться от всех этих тряпок и надевает нормальную одежду.       Нормальную?.. Если для Кихёна это нормально, то Хосок, вероятно, чего-то не смыслит в современной моде — он продолжает таращиться без стеснения и даже не сразу замечает это, избавляясь от наваждения только после того, как тот громко щелкает пальцами у него перед лицом и спрашивает: «Ты в порядке?». Он не знает, что сказать — и понимает с опозданием, что ничего говорить не надо, по-хорошему на такое вообще не стоит реагировать, но отвести взгляд сразу не получается. В ответ на это Кихён только морщится, демонстративно от него отмахивается и идет к столу, чтобы продолжить раскладывать продукты — может быть, думает, что Хосок совсем не в духе и ушел в астральный мир, поэтому у него такое глупое выражение лица и заторможенная реакция.       На Кихёне надета тонкая хлопковая туника светло-песочного цвета: и так свободная сама по себе, она наверняка на пару размеров больше, чем это необходимо, и из-за этого Хосок не может не обратить внимания на его довольно худое телосложение: никогда прежде подобные мысли так внезапно не сваливались ему на голову, но теперь он вполне сознательно отмечает этот факт — хотя Кихёна не назовешь хрупким, всё-таки фигура у него стройная и подтянутая. Почти невесомая ткань держится на нём свободно, струится вниз и колышется при каждом движении, то прилегая к телу, то повисая в воздухе. Внизу туника доходит почти до середины бедра, но Хосока, кончено, интересует не длина — он неосознанно скользит взглядом вверх, по спине и до плеч, узких и чуть угловатых, где широкая ткань слегка сползает вниз с одной стороны, обнажая участок белой кожи.       — Знаешь, я терпеть не могу этот соус, — Кихён, конечно, знать не знает о том, что за черти пляшут в голове его гостя, резко оборачивается и поднимает в воздух маленькую зеленую баночку. — Зачем ты купил его?       Хосок вздрагивает, качает головой, насильно пытаясь переключить своё внимание — его мысли проясняются, и реальность снова обретает прежние краски.       — Откуда я должен был это знать?.. — голос звучит ровно, и всё-таки в нём отчетливо проступает замешательство. — На самом деле, если бы ты дал мне свой телефон, я бы мог звонить и спрашивать о твоих предпочтениях.       — Ну уж нет, — Кихён решительно качает головой. — Я не люблю, когда мой номер известен кому попало.       «Я почти уверен, с таким отношением у тебя в контактах только имя твоей матери», — Хосок обиженно бурчит про себя, но к тому моменту он уже успевает привыкнуть к этой манере общения и понимает, что Кихён не пытается задеть его персонально, а просто хочет показать в очередной раз, насколько сильно дорожит своим личным пространством.       — И всё-таки, что ты хочешь, чтобы я из этого сотворил? — продолжает он, указывая на кучу продуктов, среди которых особенно выделяются пакет со свиными костями, свежий имбирь и банка со специями.       — В общем, я могу тебя попросить?.. — Хосок невольно смущается и достает из кармана помятый листок. — У меня здесь есть кое-какой рецепт… Ты сможешь его повторить?       Кихён изучает бумажку довольно долго и пристально, нахмурив брови, затем смотрит оценивающе и не может удержаться от улыбки, которая, правда, больше похожа на ухмылку, потому что его глаза отчетливо сияют, и это точно огонёк какой-то гениальной идеи, которая внезапно озарила его разум.       — Знаешь, а блюда на заказ — это уже совсем другой уровень, — он зачем-то подходит к своему ноутбуку, который стоит на столе почти всё время, и включает его. — Здесь тебе уже не удастся отделаться так просто.       — Что тебе от меня нужно? — Хосок не может не напрячься, когда следит за его действиями — и готов к любому ответу.       — Ты знаешь что-нибудь про… влияние фаз луны на рост хищных растений в домашних условиях?.. — Кихён говорит максимально серьезным тоном и щелчком мышки открывает какую-то папку с документом, в котором нет ничего кроме заголовка. Он смотрит в упор на растерянного Хосока. — Вот и я без понятия. Так что, давай, дерзай, и если сможешь накопать информации хоть на пару листов — я всё сделаю.       «И что за чокнутые люди обращаются за твоими услугами?..» — он неуверенно садится за клавиатуру и сверлит долгим взглядом название темы, без малейших предположений, кому и зачем вообще может понадобиться знать нечто подобное. Кихён, в свою очередь, решает не терять времени и ставит греться воду в большой кастрюле: похоже, он не сомневается в Хосоке и его способности сделать всё в лучшем виде. На самом деле, современные технологии позволяют отыскать во всемирной сети практически всё — и даже ещё большую чушь, но проблема в том, что ради этого приходится продираться сквозь горы информационного мусора и часами ломать себе голову, собирая из разрозненных обрывков какой-то более или менее связный текст.       Но даже так, сосредоточиться полностью на работе у Хосока не получается. Взгляд то и дело ускользает от экрана куда-то в сторону, нить мысли теряется — и в конце концов он в очередной раз находит себя увлеченным отнюдь не ответственным поручением. Вместо этого его глаза внимательно, даже с каким-то пристальным интересом, наблюдают за Кихёном, снующим по всей кухне: тот полностью увлечен готовкой и даже не догадывается об этом. Неважно, что он делает: наклоняется к столу, чтобы натереть имбирь, тянется к верхней полке за мукой, быстро орудует ножом — у него уверенные, гибкие и отточенные движения, а болтающаяся на нём туника ни капли не скрывает, а даже скорее подчеркивает каждый плавный изгиб его тела.       Так проходит часа два или даже больше. Хосок заканчивает работу в холодном поту вовсе не потому, что вычисление лунных фаз — слишком волнующая тема, он на самом деле пытается понять, что с ним происходит. Попытки избавиться от навязчивых мыслей ни к чему не приводят, и всё усугубляется в тот момент, когда он решительно отодвигает от себя ноутбук и хочет отвлечься ненадолго тем, что снова смотрит в одну точку в надежде взять под контроль собственные ощущения.       — Что же, будем считать, мы оба сделали всё, что могли, — оказывается, Кихён закончил с последними приготовлениями уже какое-то время назад и только ждал, когда Хосок тоже будет свободен, чтобы заговорить. Тот направляет все силы на то, чтобы больше не смотреть в его сторону. — С тобой явно что-то не в порядке сегодня. Ты как будто не здесь.       «Все мои мысли целиком сосредоточены на чём-то прямо в этой комнате, можешь не сомневаться, — он цедит про себя, мечась между нарастающей растерянностью и злостью. — Ты даже не представляешь, настолько я увлечен тем, что вижу перед собой».       Кихёну явно мало того факта, что одежда на нём и так довольно тонкая: удачным довершением соблазнительной картины, можно сказать, её изюминкой, становится разрез спереди, полностью открывающий ключицы — даже когда Хосок старается смотреть не на них, а, к примеру, чуть выше — в лицо собеседника, он всё равно терпит неожиданное и сокрушительное фиаско. Внезапно оказывается, что у Кихёна темные, бездонные глаза, черты лица довольно мягкие, гладкая кожа и тонкие, бледно-розовые, но всё равно безумно привлекательные губы — почему это так не бросалось в глаза раньше, почему только сейчас? Когда Хосок понимает, что готов смотреть не на плечи в отдельности, не на ключицы и не на бёдра — он может просто пожирать взглядом фигуру перед собой целиком, если только кто-нибудь его не остановит, он ловит себя на мысли, что дело-то и не в Кихёне вовсе, а в нём самом.       Словно с его глаз сняли какой-то затёртый фильтр — и Хосок увидел то, что всегда было перед ними, но тщательно скрывалось неведомыми силами, может быть даже, ограничениями в его собственной голове.       Чтобы убедиться в этом, стоит только вспомнить, как Хёнвон и Чжухон бесчисленное количество раз скакали перед ним в одних трусах ещё в то время, когда они тренировались для совместных выступлений в колледже — тогда в нём ничего даже не шевельнулось; он ни разу не пялился на парней в майках и с голым торсом, когда ходил в тренажерный зал — в его голове даже не было никаких озабоченных мыслей, ни разу, потому что это не те места, не те ситуации, не те люди, в конце концов, чтобы вообще думать о таком. Проблема в том, что Кихен действительно привлекательный, а не в том, что он надел вещь, которая слегка открывает соблазнительные участки кожи. И он был таким всегда, с их самой первой встречи — Хосок даже замечал это ненароком, говорил вслух несколько раз перед Хёнвоном, но каждый раз сводил всё к шутке, потому что неосознанно запрещал себе увлекаться и думать об этом серьезно: в университете Кихён был для него человеком из другого мира, совсем чужим, он держался настолько обособленно и холодно, что даже взгляды отталкивал атмосферой вокруг себя — допускать подобные мысли в его сторону было странно, неправильно, и это просто не укладывалось в голове.       Зато теперь он такой расслабленный, доброжелательный и естественный, что Хосок больше не видит этой стены между ними — она просто рушится с треском, так что его истинное отношение вдруг обнаруживает себя: «здравствуйте, а вы такого точно не ожидали» — и врывается наружу праздничным фейверком, не встречая никаких препятствий и оправданий. Это настолько шокирующее осознание, что оно даже заставляет Хосока вскочить с места и мгновенно вспотеть.       — Мне нужно отойти, — он усилием воли отрывает взгляд от приоткрывшихся в удивлении губ, и быстро исчезает в ванной.       Хосок запирает дверь и споласкивает лицо ледяной водой, но это помогает только слегка прочистить мысли. Он ненавидит свою чувствительность, но ничего не может с ней поделать: во рту возникает странный горьковатый привкус страха и смятения. Казалось бы, ну зацепился взглядом за чьи-то привлекательные черты — и что тут такого? С каждым же бывает время от времени — а с кем-то и вовсе, по десять раз на дню.       Но Хосок не может вспомнить, чтобы подобное хоть раз происходило с ним прежде. Опять же, проблема заключается совсем не в Кихёне, не в том, что он за человек и какие между ними отношения — а в том, как он сам к этому относится. Хосок просто не из того типа людей, которые могут мгновенно запасть на кого-то из-за внешности. Есть, к примеру, Хёнвон, который так же, как и он, часто проводит вечера в клубах и барах: и для него вполне в порядке вещей бросить какой-нибудь комплимент в сторону проходящего мимо красавчика, да он и спать-то не особо стесняется с теми, чье лицо или тело ему приглянулись — бывали уже подобные случаи. Но Хосок не такой. Все близкие отношения — да и даже самые невинные, которые когда-либо у него были, не завязывались на привлекательности партнера: он никогда не уделял ей много внимания, потому что ценил в людях совсем другое — Чжухон, к примеру, с пафосом объяснял это «поиском скрытого таинства души».       С другой стороны, заводить какие-то отношения с Кихёном, а тем более с ним спать Хосока никто не заставляет — так что, может быть, это всего лишь секундное помутнение, ослепительная вспышка где-то внутри, которая разорвется снопом искр и угаснет сама собой: влечение кажется очень резким и очень сильным, так что, возможно, в конце концов оно погаснет так же внезапно, как и появилось.       — Да уж, столько изощренных манипуляций, а на вкус всё равно как обычный рамен, — когда Хосок возвращается на кухню, Кихён пожимает плечами, наконец опробовав результат своих стараний. — Если бы не мои золотые руки, вышло бы совсем пресно.       — Если так, значит, что ты готовишь хуже, чем моя мама, — он отзывается резко из-за напряжения, и в то же время с облегчением чувствует, что его эмоции более или менее приходят в норму. — У неё это всегда выходило по-особенному.       — Слушай, если ты подсунул мне свой семейный рецепт, то мог и не надеяться, что всё выйдет именно так, как ты ожидаешь, — Кихён берет со стола ложку и нагло тычет ею в его широкую грудь. — Мамины блюда выходят такими прекрасными именно потому, что они приготовлены ею: дело не только в усилиях и опыте, но и в чувстве искренней любви, которое она вкладывает в работу — и сколько бы золотыми ни были мои руки, как я могу ухватить это чувство, которое может быть доступно только ей?..       Кихён на самом деле очень любит свою мать: Хосок убеждается в этом, когда тот внезапно увлекается и начинает рассказывать, разливая рамен по тарелкам, чему она научила его: как правильно разделывать курицу, сколько специй класть в рис, чем брызгать на кухне, чтобы избавиться от неприятного запаха — и прочие бытовые мелочи, которые он, впрочем, считает исключительно важными. Хосок слушает его с интересом, пока Кихён, охваченный воспоминаниями, вдруг не замирает посредине кухни с черпаком в руке — а его лицо, ещё секунду назад озарённое благоговением, ни с того ни с сего мрачнеет. Лишь поймав на себе внимательный взгляд Хосока, он резко возвращается к реальности и опускает эту тему — ставит тарелку на другом конце стола и садится, тут же схватив ложку и обратив всё внимание к еде.       Они всегда, почему-то, едят в тишине. И хотя Хосок соглашается, что по части кулинарного мастерства Кихёну ещё далеко до его мамы, он пробует блюдо и улавливает отголосок давно забытого, любимого с детства вкуса, поэтому его душа сама собой наполняется чувством счастья. Даже озабоченные мысли на время отступают перед непреодолимым величием искренней любви к двум неизменным вещам, которые сопровождают его всю жизнь вне зависимости от того, что в ней происходит — к матери и к рамену.       — Знаешь, — едва покончив со своей порцией, Кихён неожиданно обращается к нему. Вдруг наплевав на правила приличия, он кладет локти на стол и опускает на них голову. — Ты можешь не приходить ко мне больше.       — Да?.. — Хосок замирает с ложкой у рта так резко, что едва не проливает на себя бульон.       — С завтрашнего дня я возвращаюсь в университет. Буду ходить на занятия, как раньше, и смогу, конечно, сам посещать магазин и аптеку, когда мне потребуется. Нет больше никакой нужды в твоей помощи.       — Ты уверен?       Хосок не то что бы собирается настаивать, но для него такой поворот событий оборачивается неожиданностью: он увлекается и забывает о том, что болезнь Кихёна не будет длиться вечно. Ему просто нравятся эти визиты, потому что они расслабляют и приносят в жизнь Хосока некоторое чувство важности, которого так не хватает в последнее время: никак не отпускает отчаянное чувство, что любые его усилия уходят в пустоту. Но, если взять в расчет то, что происходит с ним весь сегодняшний вечер, может быть даже хорошо, что Кихён задумал прекратить визиты именно сейчас, когда Хосок находится в таком смятении: как только всё вернется на круги своя, вряд ли эти странные, неправильные ощущения нагрянут вновь. В университете, как ни крути, Кихён производит совершенно иное впечатление, нежели у себя дома, и вряд ли что-то изменится в скором времени — Хосок будет смотреть на Кихёна иначе, это точно, но всё ещё будет видеть в нём строгого и принципиального старосту курса, с которым не захочет связываться лишний раз.       — Прости, — тот неожиданно улыбается, больше глазами: он умеет так, с легкостью выражает эмоции одним только взглядом. — Похоже, ты пристрастился к моей стряпне.       — Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, — Хосок без стеснения улыбается в ответ.       Он не так наивен, чтобы питать иллюзии: несколько дней едва ли что-то существенно изменят в их с Кихёном отношениях. Возможно, впредь староста станет чуть более лоялен к нему, но в сущности всё останется по-прежнему: Хосок продолжит получать от него выговор за проступки, слышать в свой адрес формальные, местами надменные речи — потому что они двое по-прежнему остаются теми, кто они есть, в рамках вечного социального порядка. Как ни крути, в университете всё совсем иначе: там по-прежнему существует глубокая пропасть между людьми, и Хосок всё ещё остается на том же краю, где и все прочие его одногруппники — а Кихён продолжает жить своей жизнью на другой её стороне, потому что он так привык, потому что ему необходимо держаться за своё место и исполнять возложенные на него обязанности. Он такой, рациональный и приземленный, влюбленный в спокойствие и порядок — Хосок в этом абсолютно уверен.       — Я не из тех людей, которые могут позволить себе долго зависеть от кого-то, — произносит Кихён, наконец. — Особенно… если это кто-то вроде тебя.       — И что бы это значило? — Хосок хмурит брови, но не злится: у него нет объективных причин ожидать к себе другого отношения.       Это всего лишь случайный момент взаимопомощи и возможность на время снять с себя маску — расслабиться, отойти от привычных рамок. Это как короткая отдушина для них обоих, и из этого вряд ли может что-то развиться в дальнейшем — всё же слишком разные они люди, да и на самом деле, Хосок уже не уверен, что вообще хотел бы общаться с Кихёном… теперь. Честно говоря, после тех мыслей, которые свалились на его голову в последние часы, ему куда больше хочется просто уйти и постараться выкинуть из головы каждое воспоминание, связанное с ним, как можно скорее.       — Я думаю, для тебя проще будет сделать вид, будто ничего не было… — бормочет Кихён, словно прочитывает его мысли, и его глаза опускаются в стол.       — А что-то было? — у Хосока вырывается эта фраза во многом потому, что он не хочет заискивать перед Кихёном, который так очевидно пытается его оттолкнуть. Да и на самом деле ничего необычного не случилось за эти дни — он просто выполнил долг отзывчивого и воспитанного человека, ничего более.       — В любом случае, ещё раз большое спасибо. И, как бы там ни было… всё же я считаю… — тот снова пронзает взглядом насквозь, и Хосок ощущает на самых задворках сознания: нужно отвернуться, не смотреть, не тонуть в нём — но не успевает взять себя в руки. — Знаешь, ты всё же очень хороший человек.       Он покидает квартиру Кихёна в смешанных чувствах: хочется радоваться тому, что больше не нужно будет тратить время и бродить вечерами по грязным переулкам, но на душе у него преимущественно тяжелое чувство. Хосок не может не отметить, как у самой двери его взгляд в очередной раз скользнул туда, куда не следует, снова прицепился к заманчивому участку обнаженной кожи выше разреза чертовой туники, пока они с Кихёном прощались — и ничего невозможно с этим поделать.       «Это всё пройдет, — твердит он про себя часом позднее, заводя мотоцикл около своего гаража. — Да…»       Ехать на работу сразу не хочется, и поэтому он бессмысленно кружит по улицам, где самые оживленные автомагистрали, где больше городского шума — вопли ночного города и рев мотора заглушают даже мысли.       Как он и сказал, всё хорошее просто обязано заканчиваться быстро.

***

      С другой стороны, если рассматривать увлечение Хосока иначе и посчитать его за нечто вроде внезапного проклятия — тогда становится вполне объяснимо, почему оно так настойчиво к нему прицепилось. На следующее утро часть прогнозов вполне оправдывается: встретившись на следующий день в аудитории, они с Кихёном, разве что, дежурно здороваются друг с другом, и на этом заканчивается всё их общение — как будто ничего действительно не было, и совсем ничто их не связывает. Но вернулось ли всё полностью на круги своя, как Хосок рассчитывал? Едва ли.       Как ни старается, он просто не может смотреть на Кихёна так, как он это делал прежде. Староста не изменяет себе, он всё такой же строгий и непреступный с виду, вот только теперь Хосок научился видеть гораздо дальше этой оболочки. В его голову настойчиво вгрызаются все эти глупые мысли, от которых хочется смущаться и злиться: «Его рубашки всегда были такими обтягивающими или это только сейчас? И давно он научился так ровно держать спину при ходьбе? У него всегда была эта привычка оттягивать вниз расстегнутый воротник?» Хосок готов выть и вопить в голос, биться лбом о стол — да что угодно, только бы заглушить эти мысли в собственной голове. Ему не интересен Кихён. Ни капли. Не должен быть.       Ближе к обеду дела принимают совсем уж скверный оборот. Происходит ситуация, которая ясно подсказывает Хосоку — самое дно пробито, и дальше падать уже просто некуда, а пытаться всплывать бесполезно тем более. Он этого не планирует заранее, всё происходит как-то само собой — спонтанно, но наверное он соврет, если скажет, что был против и только нарвался на случайность из-за того, что был слишком погружен в свои мысли.       Хотя они уже не школьники и даже не первокурсники, обязательные занятия физической подготовкой присутствуют в их расписании, пусть и не пользуются большой популярностью: большая часть студентов просто-напросто их прогуливает, но в группе есть как минимум двое, которые никогда этого не делают, если присутствуют на занятиях с самого утра. Хосок просто любит спорт и всё, что с этим связано — а кто второй, догадаться несложно: у Кихёна нет никакой страсти к физическим нагрузкам, но пропускать какие бы то ни было занятия просто не в его принципах. Сегодня Хосок хочет намекнуть, что активные физические упражнения сразу после болезни — идея так себе, но подойти к Кихёну так и не решается, потому что не хочет быть навязчивым и лишний раз трепать себе нервы. Зато ничто не мешает ему по-прежнему наблюдать со стороны.       По каким-то причинам, Кихён всегда задерживается во время перерыва перед физкультурой — он приходит в раздевалку последним, когда там уже никого нет, и переодевается в одиночестве. Но сегодня Хосок сам не сразу замечает, как неосознанно замедляется: все уходят именно тогда, когда появляется Кихён, но Хосок упорно делает вид, что у него какая-то невероятно важная переписка в телефоне, поэтому он не может оставить её и выйти следом. Старосту его присутствие не особо смущает и вряд ли вообще беспокоит, он бросает вещи в дальний угол, быстро расстегивает рубашку, затем сразу снимает её — Хосок рад, что Кихен стоит к нему спиной, он уже не пытается подавить в себе настойчивое желание обернуться и посмотреть, а просто сдается и делает это.       «Да я же чертов маньяк. Натуральный сталкер».       Оказывается, это не только странное, но крайне забавное состояние: когда осознаешь, что ты болен, что с тобой что-то не в порядке, но всё равно не останавливаешься, не пытаешься сдержать или исправить неправильные и противоречивые мысли. Неважно, сколько Хосок готов порицать самого себя за то, что он думает и делает — от этого его абсурдное влечение не становится меньше. Ни на каплю. Хорошо ещё, что Кихён торопится и быстро надевает на себя футболку, затем оборачивается, чтобы переодеть штаны, и тогда уже Хосок просто вынужден отвести взгляд и выйти. Но он сохраняет в своей голове этот образ: прямая ровная спина, обнаженные лопатки и плечи, молочно-белая кожа, наверняка гладкая на ощупь — картина перед глазами яркая и до неприличного привлекательная.       «Всё-таки, извращенец ли я, — по пути в зал он впадает в печальную задумчивость. — Или просто такова человеческая природа?»       — Чего ты там так долго копался? — когда Хёнвон видит его, то сильно толкает в бок локтем. Редкий случай, чтобы он притащился в зал: похоже, у него какие-то проблемы с преподавателем или с зачётами. — Залюбовался на Кихёна или что?       Хосок готов расхохотаться в голос от того, насколько же близок к истине этот грубый подкол — другу и в голову не может прийти, чтобы нечто подобное оказалось правдой — но он хватается за удачную возможность лучше понять свои чувства и выяснить, насколько они естественны и объяснимы.       — А как, по-твоему, — он улыбается, стараясь придать голосу максимальную долю небрежности. — Кихён красивый?..       — В каком месте? — Хёнвон ни секунды не медлит перед ответом, отзывается в то же мгновение и морщит нос. — Даже ты в сотню раз привлекательнее его.       — Даже я… — эти слова отдаются горьким привкусом на языке, но Хосок не обижается — он не привык считать себя красавчиком, а Кихёна уж точно ставит на ступень выше по внешности. Как и выше Хенвона, кстати, выше Чжухона и вообще выше всех, кого он когда-либо знал.       «Просто убейте меня уже к чертовой матери, — он вздыхает и идет медленно сквозь кричащую толпу в полном отчаянии. — Может, я на самом деле болен?»       К счастью, спорт всегда позволяет отвлечься. Когда Хосок занимается, он больше не может думать ни о чем другом. Все проблемы и то, что так давит, душит, смущает — оно отходит на второй план, заглушается, пока Хосок считает про себя «раз-два-раз-два» и пока направляет всю энергию в мышцы, оставляя мозги без дела. Возможно, именно поэтому в пылу тренировки он не замечает какого-то волнения в дальнем конце зала, чьих-то громких разговоров совсем рядом с собой, не думает о том, что Кихён куда-то исчез посередине занятия — он вообще ни о чём не думает, и, безусловно, для него это самые лучшие полтора часа за всю последнюю неделю.       Но позже к реальности всё равно приходится вернуться, и внешний мир снова дает о себе знать: приятное онемение в мышцах приносит спокойствие, но расслабиться до конца не выходит, потому что рядом возникает Хёнвон, который, по всей видимости, ничего не делал всё это время — он не выглядит даже слегка уставшим, хотя взгляд у него всё равно какой-то напряженный.       — Ты хоть знаешь, сколько я намучился с этим кретином?.. — злится он, когда Хосок замечает это вслух. — Чёрт, как только увидел его с утра, уже понял, что этим все и закончится. Почему он такой мелкий, но такой, блин, тяжелый?!       — Ты вообще о чём?..       — А, ну да, наш бодибилдер Хосок как всегда увлечен совершенствованием своего драгоценного тела, ничего не видит, не слышит, ни на что вокруг не обращает внимания — всё как всегда, впрочем, ничего нового. Я так и думал, что ты не в курсе, иначе бы не оставался таким безучастным. Между прочим, мне пришлось одному со всем разбираться, ну хоть заниматься не пришлось — и то хорошо.       — Я просил не называть меня так, — есть некоторые темы, упоминание которых приводит Хосока в тщательно скрываемое бешенство — но Хенвон слишком любит давить на больное и, скорее всего, даже не подозревает об этом из-за отсутствия всякой проницательности. С ним приходится просто мириться, чтобы не создавать почву для конфликтов, но иногда терпение всё же дает сбой: — Прекращай это и просто скажи, что произошло.       — Кихёну стало плохо во время занятий, он отошел в раздевалку и грохнулся в обморок.       До Хосока не сразу доходит сказанное, возможно потому, что у Хёнвона настолько будничный тон, как будто тот говорит о какой-нибудь ерунде, которая каждый день случается — но понимание истинного смысла этих слов заставляет его почувствовать, как всё тело мгновенно леденеет от испуга. На самом деле, ему ещё не приходилось видеть, чтобы люди прямо при нём теряли сознание — зато с ним самим это случалось пару раз, и он хорошо помнит, что те неприятные эпизоды его жизни ничем хорошим в итоге не оборачивались.       — Да не пугайся ты так, — Хёнвон, видимо, замечает бледность на его лице и ошарашенный взгляд. — Ну, подумаешь, сглупил человек, перенапрягся — ослабленное болезнью тело не выдержало, дало сбой. Как говорится, упал, встал, очнулся. Врач приходил, дал каких-то таблеток. Сказал ему ещё дома поторчать пару дней. Всё в порядке, ничего критичного.       — И где он сейчас? — Хосок старается не показывать своего волнения внешне, но не может избавиться от напряжения в натянутом голосе.       — По просьбе преподавателя я помог ему переодеться, довел до такси. Я думаю, он уже дома, наверное. Или в пути.       Всё становится серым и смазанным. Перед глазами — как затертая кинопленка, черно-белая последовательность событий, одна мысль: «А ведь я хотел сказать ему, что это опасно». Хосок прекрасно знает о том, что он очень любит винить себя за многие вещи, даже там, где это совершенно не уместно. Но разве он в самом деле не виноват? Почему вместо того, чтобы идти на поводу у мерзкого влечения, неприлично подглядывать со стороны, он не пересилил свои сомнения и не сделал то, что считал нужным с самого начала? Если бы он так не боялся неведомо чего, возможно, Кихён и не пострадал бы…       — Не-е-ет… — после долгой паузы Хёнвон медленно качает головой. — Я знаю этот взгляд. И уверен, тебе хорошо известно, как я его ненавижу.       — Я… мне просто хочется убедиться, что всё действительно в порядке, — Хосок шумно сглатывает, опускает глаза — он знает, что замучает себя, если ничем не заполнит чашу вины, образ которой создает сам в своей голове. Кроме того, он всё ещё чувствует себя ответственным. По-прежнему, никто кроме него не придет Кихёну на помощь, даже если возникнет необходимость.       — Прекращай вести себя так, я серьезно, — голос Хёнвона леденеет, выражение лица становится всё напряженней с каждой секундой: появляются складки на лбу, плотно сжимаются губы. — С каких это пор ты стал его личной нянькой? Почему так цепляешься к нему? Сначала я думал… да, я наконец понял, что ты был у Кихёна дома несколько раз за последнюю неделю, как минимум давал ему конспекты — и вы уже успели спеться? С виду по вам такого не скажешь.       — Это ты перестань, — Хосоку нечем оправдаться, он не может даже для самого себя придумать рационального объяснения тому, что он делает, поэтому уходит в защиту. — Я просто… мне нужно… слушай, я чувствую ответственность.       — Если уж ты так отчаянно ищешь причину для беспокойства, самое время вспомнить про наш концерт. На твоих плечах и так громадная ноша, с этим слишком многое поставлено на карту — если станешь отвлекаться на всякую ерунду, подведешь всех. Расставляй приоритеты правильно, Хосок, учись этому, пока никто не пострадал из-за твоей безответственности.       — Ничего не будет нарушено, — его голос, как треск сухого льда — глухой, но громкий и резкий. — Нет никаких причин для беспокойства, потому что я всё сделаю правильно. Или ты сомневаешься, что я в состоянии рассчитывать последствия своих действий?       Несколько секунд Хёнвон кажется сбитым с толку и немного ошарашенным: он редко видит, чтобы Хосок так злился, поэтому сдает назад в своем упорстве — очевидно, понимает, что немного увлекся.       — Я… конечно, доверяю тебе, — Хёнвон слегка расслабляется и отводит глаза. — Но в то же время боюсь, что ты совершишь какую-нибудь ошибку по глупости, и тогда…       — Ты просто слишком волнуешься, — на самом деле, Хосок понимает его чувства — поэтому тоже смягчается и хлопает друга по плечу. — Всё в порядке. Это не займет много времени, к пяти или шести часам я обязательно буду в клубе.       — Ты и так приходил поздно в последнее время.       — Зато я могу остаться до утра, если потребуется.       — И потом, в один прекрасный день, ты тоже свалишься с ног, как Кихён?..       Хосок знает, что доставляет волнения и неудобства. Но он на самом деле всё держит под контролем: каждая мелочь им тщательно продумана, его мысли и так с утра до вечера забиты концертом — разумеется, когда только он не думает о Кихёне, и просто жестоко требовать от него чего-то большего. А Хёнвон по жизни слишком мнителен, он мало что одобряет и принимает, особенно если это отходит от его привычных представлений — понимания от него ждать глупо. Хосок не хочет делиться с другом своими переживаниями и сомнениями: он всегда слишком сильно боится осуждения и конечно не хочет, чтобы Хёнвон потом стал над ним потешаться. Лучше оставить всё как есть. Незачем распространяться о причинах — уж лучше он молча сделает всё так, как считает нужным, а обо всех его стараниях скажет результат субботнего концерта.       — Да черт с тобой, — Хёнвон, в конце концов, сдается: он отворачивается и идёт прочь, ссутулив плечи.       Даже если Хосок чувствует укол вины, он не оборачивается и не сдерживает облегченный вздох.

***

      За несколько дней серые стены кирпичных зданий становятся родными — сегодня они сливаются в одно размытое пятно, быстро проносятся мимо, также исчезают позади тесные дворы, переулки, деревья, фигуры людей: Хосок впервые решает не ехать на метро, а выбирает мотоцикл, чтобы потом сразу, не теряя времени, отправиться в клуб и приступить к работе. Раньше он слишком плохо знал дорогу и не был уверен, сможет ли подъехать прямо к нужному дому, и к тому же ему было не по себе бросать транспорт в таком сомнительном месте. Но в этот раз из-за нехватки времени у него нет выбора: приходится объезжать район с другой стороны по ровной дороге и останавливаться около верхнего дома, недалеко от лестницы, ведущей в нужный переулок. Хосок надеется, что ничего не случится с мотоциклом за короткое время его отсутствия — он рассчитывает потратить на Кихёна минут двадцать, не больше.       Честно говоря, он чувствует себя неловко и пытается придумать, поднимаясь по лестнице, что скажет: ему только нужно убедиться, что всё действительно в порядке, чтобы избавиться от навязчивого беспокойства. Но для этого необходимо, чтобы Кихён не стал злиться и не выставил его прочь за непрошеный визит — ведь он прямо сказал, чтобы тот больше не появлялся в его доме. И Хосок бы рад послушаться: у него для этого хватает причин — но побороть внутренний голос, настойчиво твердящий обратное, он просто не в силах.       Ещё на лестничной площадке третьего этажа Хосок неожиданно останавливается, потому что слышит громкие голоса наверху: сначала он просто вздрагивает, потому что слишком привык к царящей в подъезде гробовой тишине — затем удивленно хмурится, когда осознает, что один из этих голосов принадлежит Кихёну. Тот не кричит, но раздраженно огрызается: каждое слово звучит отчетливо, как из-под отбойного молотка — в голосе искрится и тут же затухает злость, и Хосок ощущает на расстоянии, просто слушая его упавший голос, что Кихён безумно устал.       — И не нужно было так ко мне тащиться, — он, должно быть, ударяет ладонью в дверь — по воздуху разносится глухой хлопок. — Мы и так хорошо поговорили вчера, ну, чего же ещё ты от меня требуешь, черт возьми?!       — Я всего-то пытаюсь помочь! — зато у его собеседника высокая, звонкая интонация, натянутая до предела: голос Хосоку незнаком, он вряд ли когда-либо встречал этого человека прежде. — Знаешь, как я испугался? Ты хоть представляешь, что я чувствовал?!       — Тебе было наплевать всё это время, не говори ерунды! — в этих словах слышится какой-то надрыв, они режут тишину — следом всё замолкает на несколько долгих секунд.       Хосоку приходится напрячь слух, чтобы расслышать дальше: нет, вообще-то, он не хочет подслушивать, но незаметно для себя увлекается и, лишь бы ничем не выдать своего присутствия, старается не двигаться и не дышать, на всякий случай прислонившись к лестничным перилам.       — Если бы я только мог, я бы и вовсе не имел с тобой дела, потому что ты такой придурок, — произносит наконец незнакомец. — Но по этой же причине… потому что у тебя не хватает мозгов позаботиться о себе как следует… Я не могу тебя вот так бросить, и неважно, сколько ещё раз ты пошлешь меня нахрен!       — Всё в порядке, — Кихён неожиданно понижает голос, у Хосока отчетливое чувство дежавю — он вспоминает, как сам сказал эту же фразу Хёнвону, где-то час назад, и почему-то ему становится не по себе от этой мысли. — У меня всё под контролем, нет нужды волноваться.       — Ты уже сказал мне недавно «я всё сделаю сам», и всё закончилось твоим фееричным падением в обморок. А ведь я боялся, что это случится, ещё со вчерашнего дня. Я видел твое бледное лицо. Ты себя слишком перегружаешь. Я понимаю, что это важно, но не кажется ли тебе…       — Я слишком устал, чтобы обсуждать это сейчас, — Кихён обрывает его на полуслове. С каждым мгновением его голос становится всё слабее, как старая растянутая верёвка, которая вот-вот рассыплется в труху. — Пожалуйста, давай поговорим в другой раз.       — Я всего-то пытаюсь поселить в твоей пустой башке очевидную мысль! — Хосок снова вздрагивает от резкого, раздраженного крика. — Кихён-и, ты плохо кончишь, если продолжишь в том же духе.       — А вот это будет уже на моей совести.       Хосок слышит ещё один хлопок — и это уже не Кихён, за этим сразу следуют стук двери и быстрый топот. Внутри всё леденеет: он боится быть пойманным на подслушивании, поэтому ведет себя как последний идиот — быстро соскакивает по ступеням на этаж ниже и, задержавшись там на секунду, снова начинает подниматься навстречу незнакомцу с максимально озабоченным и в то же время безучастным к окружающему миру видом. Впрочем, неожиданный гость Кихёна даже вряд ли замечает его: судя по всему, он настолько расстроен и зол, что ничего не видит перед собой — парень перескакивает через несколько ступеней, по пути задевает Хосока плечом и исчезает прежде, чем тот успевает опомниться. Хосок не успевает толком рассмотреть ни его лица, ни одежды — в глаза бросаются только яркие, крашеные в платиновый блонд волосы и блеск серебряной серьги в левом ухе.       Ситуация выходит неожиданная, не самая приятная, но главное — вызывающая замешательство. Из услышанного разговора немногое становится ясно, и всё же этого достаточно, чтобы сделать, как минимум, два вывода: во-первых, у Кихёна всё-таки есть друг, или во всяком случае человек, который о нём беспокоится (хотя их отношения явно находятся в стадии кризиса), а во-вторых — Кихён сейчас раздраженный, уставший и злой, так что он точно не будет рад видеть Хосока на пороге своей квартиры. Это самый неудачный момент для визита, который только можно представить: появиться через минуту после того, как тот разозлился на кого-то из-за чрезмерной опеки, и тут же начать самому докучать своим беспокойством. И, вроде бы, напрашивается логичное решение: раз уж Кихён в состоянии повышать голос на кого-то, вероятнее всего, он в порядке: это значит, что Хосоку можно уходить со спокойной душой — но когда он хоть раз прислушивался к логике в чём-то, что касалось Кихёна? Как бы то ни было, у него есть те отведенные расписанием двадцать минут, которые ещё не истекли.       На лестничной площадке холодно, сыро и пахнет табачным дымом — но Хосок облокачивается на окно и смотрит в закопченный потолок, устало щуря глаза. Он знает, почему не может уйти: потому что ему хочется увидеть Кихёна очень сильно, он так себя настроил; а ещё ему как-то стыдно и неловко просто разворачиваться и уходить — хотя в сложившемся положении это скорее будет проявлением понимания, чем нерешительности. В такой ситуации, глупой до безумия, когда знаешь, что будешь жалеть вне зависимости от того, какое решение примешь — идти вперед или отступить, только и остается, что стоять на месте, ощущать себя последним кретином и надеяться на какое-нибудь внезапное чудо.       И на восемнадцатой минуте чудо действительно появляется. Устало выползает из-за угла, закутавшись в какое-то мешковатое одеяло, несдержанно матерится и спотыкается, чуть не слетев кубарем вниз со ступеней, когда замечает Хосока — тот дёргается в точно таком же шоке и неосторожным движением руки сбрасывает с подоконника стеклянную пепельницу.       — Боже мой, а ты-то здесь откуда? — у Кихёна в глазах сплошной испуг, но Хосоку страшно не меньше — и как он теперь будет оправдываться?       — Да вот… — похоже, все самые тупые оправдания начинаются с этих слов. — Хотел зайти, но по пути как-то передумал.       Кихён точно считает его странным — Хосок в этом уже не капли не сомневается — тот разве что только пальцем у виска пока не крутит, но смотрит как-то опасливо, с прищуром, и приближается медленно, поддерживая руками волочащуюся по полу ткань. Сегодня на нём вполне приемлемая одежда: футболка и штаны, но в подъезде холодно, и требуется дополнительный согревающий материал — а ничего лучше любимого одеялка он придумать, похоже, не смог.       — Честно, я немного испугался… — Хосок с детства выучил одну простую истину: нет ничего лучше голой правды, потому что придумать убедительную и складную ложь у него всё равно никогда не выходит, — …когда тебе стало плохо. Но оказавшись здесь, подумал, что могу показаться чересчур навязчивым, если зайду.       — И поэтому решил весь вечер торчать на лестнице? — Кихён опирается локтем на подоконник, предварительно смахнув оттуда рассыпавшийся пепел.       — Я как раз собирался уходить.       — И давно ты здесь? — в его голосе отчетливо слышится напряжение: он, очевидно, что-то подозревает, и в этом конкретном случае Хосок решает, что правду лучше не говорить.       — Минут… пять, — следует долгая пауза, в течение которой взгляд Кихёна нисколько не смягчается. — Я знаю, ты сказал мне больше не приходить.       Тот вздыхает, так громко протяжно, что слышно, должно быть, и на нижних этажах, нервно взъерошивает волосы и проводит ладонью по лицу — затем поднимает голову, изображая снисходительную улыбку:       — Можешь остаться здесь на чуть-чуть, пока я прочищаю мысли, — решительным движением он сдвигает ручку на скрипящей деревянной раме и распахивает окно — поток морозного воздуха врывается и опаляет холодом их лица. — Раз уж ты волновался.       — Что ты вообще делаешь?..       Кихён закрывает глаза и высовывается из окна почти по грудь: ему для этого приходится опереться руками на подоконник и встать ногами на железную трубу — потерять равновесие и свалиться вниз с такого положения довольно сложно, и всё же выглядит это довольно опасно, тем более что внизу аж три с половиной этажа и острые колья железного забора. Но Кихён, судя по всему, наслаждается: порывы холодного ветра, проникающие под кожу, отдаленный шум города, холодное февральское солнце — Хосок тоже может понять, почему он любит эти ощущения и нуждается в чём-то подобном в такой момент. Он не хочет мешать, но всё-таки говорит спустя минуту:       — Тебя же снова продует.       — Ну и пусть.       Хосок чувствует себя так, словно всё заходит в какой-то тупик. С Кихёном снова что-то не в порядке: его куда-то уносит, может быть, промозглым ветром вдаль, мыслями далеко от грязи этого подъезда и переулка, в вечерний город — он опять расслаблен, совершенно не похож на обычного себя. Куда делась вся его идеальность: прилизанная прическа, опрятная одежда, такие же опрятные мысли и слова — в нём, снаружи и внутри, как будто всё смешалось в неразборчивый комок мыслей и противоречий.       — Ты знаешь, — когда счетчик времени, отведенного на визит, уходит в минус пять, тот наконец заглушает своим голосом ветер. — А я тебе солгал.       — Когда это?..       — Вчера. Когда сказал, что ходил к соседке. Не то что бы я совсем её выдумал, она существует, просто… я не был у неё, а ходил на работу.       — Глупо с твоей стороны, — Хосоку нечего больше сказать: что было, то уже не исправишь, а от пустых нравоучений всё равно нет никакого толку. — Какая ещё работа?       — Неважно, — Кихён качает головой, отстраняется от окна и наконец закрывает его — хорошо, потому что подъезд уже начинает превращаться в морозильник. — Я и сам в курсе, что это было не лучшим решением. Но тогда… знаешь, время от времени, всё же я слишком волнуюсь из-за того, что не могу долго пускать некоторые вещи на самотёк. Я чувствовал, что должен был прийти и разобраться со своими проблемами, но когда всё-таки сделал это… честно, мне было нехорошо. И очевидно, я слишком измотал себя. Все это заметили и все волновались. Это отвратительное чувство.       «Так значит, тот парень… коллега с работы?..» — догадывается Хосок, а вслух говорит другое:       — Ты чувствуешь стыд, да? Перед теми людьми, которым доставил неудобство вчера и сегодня...       — Только что мне сказали… нет, мне продолжают утверждать постоянно, что я не в силах о себе позаботиться, — Кихён резко подхватывает его мысль, выговаривает на одном дыхании, словно подчиняясь внезапному душевному порыву: — Несмотря на все мои старания, на то, что я делаю каждый день, старательно продумывая каждую мелочь, они все вечно твердят мне, что я ничего не могу держать под контролем. Они не доверяют моим решениям. Как будто нарочно ждут, что я совершу какую-нибудь ошибку.       — Если так… значит, я нашел ещё кое-что, в чём мы с тобой похожи, — Хосок чувствует, что от него требуется только одно — поддержка, и он готов дать её, поскольку слова Кихёна однозначно находят в его душе болезненный отклик. — У меня есть друг… впрочем, чего это я, всё дело в Хёнвоне: он замучил меня совсем. Я прекрасно знаю, что в душе он добрый и довольно отзывчивый парень, готовый постараться ради общего дела, но у него есть глупая до крайности привычка трястись из-за всего подряд и что-то там у себя в голове накручивать без особой причины. Когда на него что-то взваливается, он просто невыносим — я ловлю себя на мысли, что в такие моменты мне всё чаще хочется треснуть его хорошенько.       — Когда я на него взвалился сегодня утром, он посоветовал мне сесть на диету, — Кихён морщится, но всё-таки по его губам скользит едва заметная улыбка. — Ладно, в любом случае, я должен быть рад, что он хотя бы помогал мне. Когда стало совсем хреново, я по-настоящему испугался, что никто не обратит внимания, если что-то вдруг случится… — он ловит на себе обеспокоенный взгляд Хосока и сам тут же стремится перевести тему: — Послушай, ты когда-нибудь падал в обморок, нет?.. Я вот упал впервые. Такое… честно говоря, в чём-то забавное ощущение. Сначала всё плывет в голове, но ты видишь: стены, собственные руки, вещи — а потом тебя словно вырубает, секунд пятнадцать или двадцать начисто пропадают из жизни, словно их кто-то вырезает, отрывает от тебя. Пока я падал, у меня было что-то вроде галлюцинаций: мне казалось, я всё ещё на работе, сижу за столом, но всё плывет, стол куда-то пропадает, стены тоже… Просыпаюсь — уже на полу. Кто-то кричит над ухом, возня, гогот. Я правда испугался. Думал, они скорую собрались вызывать.       — Странно, что не вызвали.       — Это хорошо. Иначе я бы не вынес. Говорил же, ненавижу больницы, мне от них ещё хуже.       — И всё-таки, вдруг у тебя что-то серьезное? — Хосок не выдерживает и заглядывает ему глаза, а они — словно открытая книга, в них нет ни тени неловкости или отстраненности. От этого на душе разливается странное, не до конца понятное тепло.       — Просто переутомление… хватит, не забивай голову, — Кихён хмурится и немного злится, даже отступает назад. — Хочу забыть это. Такой кошмар. Стыдно говорить, но мне как-то страшновато возвращаться в университет теперь. Что все они будут говорить? И как смотреть? Я не просто показал свою слабость, я… доставил проблемы. Надеюсь, Хёнвон не слишком злится на меня.       «Честно говоря, на тебя всем наплевать», — Хосок хочет сказать так, чтобы его успокоить, но вовремя осознает, что это слишком грубо, пусть и правдиво. Он видит страх и замешательство в глазах Кихёна, в каждом его движении, он знает это, потому что, всё-таки, и сам оказывался в подобном положении: однажды он падал в обморок в школе, в другой раз — на глазах у матери. А причина всё та же — переутомление. Тогда он тоже сильно винил себя, но вовсе не за то, что довел собственное тело до крайности, а за то, что заставил волноваться других — это было самое болезненное. Проблема таких ситуаций не в том, что слабости выходят наружу а в том, что в головах окружающих могут возникать негативные мысли, и кто-то наверняка думает: «Неужели с ним что-то не так?» Косые взгляды способны серьезно ранить. И похоже, Кихёну не так уж и наплевать на мнение людей.       — В этом нет твоей вины, — в конце концов, Хосок решается как-то выразить свои мысли. — Смысл в том, чтобы учиться на ошибках: если ты и сам понял, что поступил неправильно и столкнулся с подобными последствиями, значит, всё в порядке — ты больше не поступишь так вновь. Некоторые люди… им сложно полагаться на других, они стремятся сами всё контролировать, даже когда это их не касается — так что если кто-то говорит тебе, как поступать, несмотря на то, что ты и сам уверен в том, что делаешь… с этим нужно смириться. Думаю, ты просто должен продолжить поступать так, как чувствуешь, потому что иначе можно лишиться всех нервов. Даже если это снова приведет к ошибке, так будет лучше: в любом случае, это новый и полезный опыт, верно?       — Ты… — Кихён несколько секунд смотрит на него в упор с лёгким удивлением во взгляде. Затем, медленно кивает. — Спасибо, что понимаешь меня.       Хосок, впрочем, не уверен, для кого он сказал это в первую очередь: для него или для себя — ведь ему самому тоже очень нужно было услышать эти слова, получить хоть какое-то утешение или подтверждение тому, что он всё делает правильно в отношении Хёнвона; но никого нет рядом с ним, чтобы указать на верное решение. Даже если эти слова — его собственные, они звучат гораздо убедительнее вслух.       И всё-таки, разве Хосок не нарушает собственное обещание прямо сейчас: ведь он сказал, что приедет в клуб так быстро, как только сможет, но теперь сам стоит и тянет время, тратит его на какой-то странный разговор — вместо того, чтобы заниматься делами. От этого не по себе, но уходить всё равно не хочется.       «Я люблю свою работу, — Хосок думает об этом искренне и не пытается обмануть себя. — Но есть что-то, что отталкивает меня в ней».       Поток мыслей прерывает пронзительный звонок, рвущий умиротворенную тишину — Кихён вздрагивает и достает откуда-то из складок одеяла телефон. В его глазах мелькают замешательство и удивление, стоит ему посмотреть на экран — он прикладывает трубку к уху и долгое время слушает чей-то голос на другом конце провода: в это время его лицо резко бледнеет, взгляд расширяется, он бормочет пару простых слов, что-то вроде «да, понятно» и опирается на подоконник. Создается такое впечатление, будто что-то внутри него ломается, какой-то стержень, поэтому плечи мгновенно сутулятся, повисают руки. Кихён тяжело дышит и кусает губы, перед ним встает что-то — какая-то тяжелая задача, и растерянный Хосок даже не знает, что сказать.       — Слушай, — тот резко обращается к нему. — Прости, что прошу, но… у тебя нет денег занять мне на такси?       — У тебя нет денег на такси? — вырывается в ответ.       — На самом деле, мне только завтра выдадут зарплату. Честно, я не вру. Поэтому сейчас у меня нет денег, я всё потратил… ещё на то такси, которое довозило меня с университета. Последнюю мелочь отдал. Дома осталась только карточка, но её я… в общем, не трогаю. Поэтому прошу у тебя.       — Что-то серьезное случилось?       — Глупый вопрос, я не держу тебя за идиота, — Кихён явно чувствует раздражение и стеснение. — Но в любом случае это не твое дело, и я не буду ничего объяснять.       Хосок тяжело вздыхает, не глядя лезет рукой в карман и достает свой несильно толстый кошелек — но на полдороги к нему в голову приходит мысль: такси, вообще-то, удовольствие недешевое, а деньги пригодились бы ему и сегодня вечером — отказывать как-то неохота, когда такое дело, но неужели нельзя найти какой-то другой, менее затратный, выход из положения?       — Тебе куда ехать-то? Далеко? — спрашивает он, задумчиво хмурясь.       — Наш университет… вернее, не совсем он, а следующая улица, — сбивчиво объясняет Кихён. — На перекресток. И желательно как можно скорее.       — И чего тебе там понадобилось? — бормочет Хосок и всё же радуется: при таком раскладе, возникшую идею можно вполне удачно воплотить в жизнь. — Впрочем, ладно, не суть. Такси дорого стоит, я не уверен, что смогу занять тебе достаточно денег сейчас. Кроме того, в такое место... думаю, оно будет добираться около получаса. Но тебе повезло: мне как раз нужно ехать в тот же район. Если хочешь, я могу тебя подвезти.       — Каким таким образом?       — Я вожу мотоцикл.       Кихён пару раз быстро моргает, у него сомнение в глазах и искренний вопрос: «Это ты-то?», идея явно вызывает отторжение с первой же секунды — и он даже не пытается скрывать этого, но не отказывается вслух. Хосок понимает, что у него просто нет выбора, и эта мысль даже радует, почему-то (снова какое-то абсурдное чувство). В конце концов, Кихён поднимается к себе в квартиру со страдальческим лицом, быстро переодевается в приличную одежду, причесывается и замазывает каким-то средством круги перед глазами — видимо, всё настолько серьезно. Потом они вместе с Хосоком спускаются на улицу и идут туда, где транспорт остался дожидаться хозяина. Тот, к счастью, оказывается цел и невредим: всё так же сверкает своим лакированным корпусом.       — У тебя шлем-то хоть есть?.. — Кихён напряженно косится в его сторону, опасаясь даже приближаться к железному монстру, как будто тот на самом деле живой и может наброситься в любую секунду.       — Один есть, — Хосок кивает на сидение. Он мгновенно улавливает, какой будет ответ, поэтому добавляет: — Я могу отдать его тебе… Впрочем, если смотреть по статистике, в большинстве случаев шлем всё равно оказывается бесполезен при аварии.       — В любом случае, мне будет как-то спокойнее, если это твои мозги размажет по асфальту, а не мои.       На город спускается мрак. Он холодный, прозрачный, повисает в воздухе сплошной пеленой — и за ним прячется то самое нечто, из-за чего Хосок так ненавидит ночь. Зимой темнеть начинает рано, слишком быстро проходит спокойствие; почему-то в сумраке всё чувства обостряются, и гнетущих мыслей становится больше. Ни ночные огни, ни свет пёстрых вывесок не спасают от этого: как только уходит солнце, в свои права вступает совершенно иной мир. В этом городе всё самое страшное происходит ночью, как будто так заведено, что при свете дня все стараются придерживаться образа, гнаться за призраком идеальности, держаться за мораль и закон. Но как только последний солнечный луч заходит за горизонт, демоны вырываются наружу. В темноте обманывают и убивают людей, заключают незаконные сделки, торгуют наркотиками, веселятся и пьянеют — и все считают это нормальным: люди просто кидаются с головой в восхитительный и безумный омут ночных развлечений, часто и без тени мыслей о том, удастся ли им встретить новое утро.       Хосок слишком хорошо знает всё это. Его место в тёмном мире давно обозначено, и неважно, как сильно он хочет избавиться от всего, что связывает его с ядовитой ночью и медленно тянет на дно — от того, насколько успешно он продолжит сражаться со своими внутренними демонами, зависит сама его жизнь. Он думает об этом, прорываясь сквозь вязкий, как трясина, дорожный мрак, проносясь под светом десятков и сотен фонарей — а ещё он думает о Кихёне, который сидит сзади, опасаясь даже лишний раз шевельнуться, пока они продолжают набирать скорость на многополосной автомагистрали. Его страх передается через прикосновение, но уже через секунду — Хосок не успевает уловить момент — оборачивается искренним восторгом. Это гораздо лучше, чем встречать порывы ветра, высунувшись по грудь в окно. Это — самая лучшая иллюзия свободы.       «Все ли люди имеют в темном мире своё собственное место? — эти странные, несколько поэтичные мысли приходят ему в голову, когда Хосок понимает, что Кихён искренне наслаждается ночью, и в этот момент для него она — прекрасное время. — Все ли, как и я, страдают от этого?»       Он никогда не забудет эти теплые руки, крепко сжимающие его талию. Тяжелое дыхание у шеи и редкие моменты, когда Кихён вздрагивает и прижимается всем телом к его спине, пока тот делает очередной крутой поворот. Стук собственного сердца, который он может слышать и ощущать, несмотря на рёв мотора, других машин и всего города — мир не такой мрачный и полный одиночества до тех пор, пока он может сконцентрироваться на этих ощущениях и отдаться им полностью, забыв про стыд и всякие барьеры, которые давят насколько, что сводят с ума. С этим невозможно бороться. Кажется, что эта битва едва-едва успела начаться, а он уже её проиграл.       — Большое тебе спасибо, — когда Кихён спускается на твердую землю там, где попросил остановиться, сначала его сильно шатает с непривычки, но он быстро берет себя в руки. — На самом деле, ты даже не представляешь, что сделал для меня. Надеюсь, однажды мне удастся отблагодарить тебя за это.       Хосок так увлечен осознанием своего поражения, что даже после того, как Кихён уходит, он ещё минут десять стоит на том же месте — около громадного здания, ему и в голову не приходит посмотреть, что находится в нём — ощущение тепла внутри и снаружи уже не такое сильное, но оно до сих пор окутывает, словно медленно убывающее эхо. Всё внутри него переворачивается, каждая мышца напряжена до предела, и в то же время часть него расслаблена, потому что это чувство, он которого он не может и не хочет избавляться, приносит внезапный покой.       Телефон в кармане надрывается, как сорвавшийся с цепи пёс, но Хосок не берет трубку.       — Твою мать, — вдруг вырывается у него вслух, и он в полном бессилии падает вперед, опираясь руками на руль. — Как же я влип.       Именно в тот момент мир вокруг начинает меняться.