Sick Boy

      — Это значит, что мы во всём преуспели, ведь так? — Хёнвон жмурит глаза в ослепительном свете ламп, его уносит под кайф без всякого алкоголя: атмосфера пьянит, громкая музыка сводит с ума, и сердце замирает от головокружительного успеха — этот вечер принадлежит им по праву, они уже взяли от него всё, что могли.       — Итоговая прибыль от концерта значительно превышает все наши самые смелые ожидания, — ледяная вода с лимоном обжигает Хосоку горло: это первая минута за весь вечер, проходящая для него в сравнительном спокойствии, без организационной суеты. — Это нельзя назвать никак иначе, кроме как абсолютным успехом.       — Посмотрите! — Чжухон стремительно налетает со спины и обхватывает Хосока за плечи, не в силах удержать в себе приступ сумасшедшего восторга — тот давится, тут же заходится мучительным кашлем. — Все эти люди, здесь, вокруг нас, вы видите?! Они же счастливы, они, мать вашу, в раю!       Внизу, под сценой, со всех сторон: обезумевшая толпа, крики и смех, танцы до потери рассудка, но самое главное — живая музыка, благодаря которой этому безудержному празднику жизни вообще удается расцвести. Пока публика веселится в зале, артисты уходят в отрыв прямо на сцене: играют самые запоминающиеся песни на бис, швыряют гитары, микрофоны, мебель, ныряют в толпу и вытворяют акробатические номера прямо там, где стоят — веселятся, в общем, всё сильнее разрывая связь вечеринки с реальностью. Хосок не то что бы большой противник рок-музыки, он любит её, но то, что творится на его глазах, становится похоже на какую-то безумную вакханалию — происходящее потеряло последние крупицы смысла ещё пару часов назад.       Зато Хёнвон и Чжухон — бодрые, даже чересчур, проникаются моментом и дрыгаются в некотором подобие танца прямо рядом со стойкой у бара и продолжают орать от восторга, как сумасшедшие.       — Можно мне стаканчик мар… ещё воды со льдом, — Хосок поворачивается к бармену и закусывает губу: он последний человек в этом здании, которому следовало бы терять рассудок.       Сцена трясется так, будто вот-вот проломится, на потолке раскачиваются светильники, дорогая колонка валяется в углу, раздробленная на куски, кругом рассыпаны осколки стаканов и прочий мусор; а то, что творится около туалета и в нём самом, Хосок боится даже представлять. Никто из веселящихся не озабочен последствиями — все слишком увлечены настоящим моментом, но это и неудивительно: в назначенный час артисты покинут этот зал под вопли беснующейся толпы, зрители тоже со смехом разойдутся, пьяные сотрудники завалятся спать, кто куда. Это вечно повторяющаяся картина: Хосок снова встанет посреди темного и мёртвого клуба, пережившего мучительный апокалипсис, оглядится и ужаснется — в этот раз работы у него будет гораздо больше, чем в прежние открытые вечера. Прибыль покроет все убытки от шумного праздника, но ничто не покроет того времени, которое Хосок снова потратит на приведение клуба в надлежащий вид — это значит, что ему снова придётся забыть про учёбу на какое-то время.       — Знаешь, а я и не сомневался, что всё выйдет как надо, — Хёнвон со всего размаха хлопает его ладонью по плечу: у ди-джея широкая улыбка на пол-лица и глаза горят искрами — как будто после долгой спячки внутри него наконец прорывается сквозь ледяной панцирь и бьет ключом жизнь. — Ты умеешь хорошо постараться, этого у тебя не отнимешь.       «Вот у кого здесь точно не было никаких опасений насчёт моего успеха, так это, конечно, у тебя», — цедит Хосок мысленно, скрывая откровенный гнев, и насильно давит из себя фальшивую улыбку. Это очевидно, что он должен веселиться вместе со всеми и получать удовольствие от вечеринки — но настроиться на общую атмосферу не выходит, несмотря ни на какие старания.       Казалось бы, какие тут поводы для беспокойств: он самостоятельно заключил контракт с довольно популярным среди молодежи инди-рок бэндом на полноценное выступление, причем за смехотворную цену, через хорошие связи достал несколько ящиков качественного импортного алкоголя, удачно справился с рекламным продвижением, разослал персональные приглашения — результат его стараний налицо, и он значительно превосходит все самые оптимистичные ожидания. Никто не разочарован. Все гости впечатлены этим местом: многих покорил небольшой, комфортный клуб в неопределенном стиле, меняющий свой интерьер и музыкальный репертуар в зависимости от текущих трендов — и постоянная его публика явно возрастет в числе уже очень скоро. Если будут деньги, не останется долгов. Не останется долгов — будет проще развиваться.       «Если только это не развитие в никуда», — с Хосоком происходит что-то иррациональное и противоречивое: чем громче смех вокруг, тем сильнее давят изнутри депрессивные мысли. Находиться посреди всего это праздника становится просто невыносимо: он ощущает себя лишним, может быть даже неправильным и больным — поэтому больше не может выносить этого бесконечного хаоса вокруг. Ему отчаянно хочется исчезнуть, скрыться и просто забыть обо всём, что творится повсюду и медленно подтачивает его и без того ослабленные нервы.       — Что с тобой? — проницательный Чжухон вовремя замечает подавленное состояние друга и подсаживается рядом: — Ты не можешь так просто сидеть здесь с таким загруженным видом.       — А ты прав, — Хосок соглашается, вскакивает со стула и накидывает куртку на плечо. — Надо поискать другое место.       Не дожидаясь возражений, он быстро ныряет в плотную толпу, кое-как продирается сквозь неё и только чудом там не остается, затем практически на ощупь находит в задней части зала неприметную дверь, ведущую на балкон. Обычно она закрывается на ключ, который есть только у нескольких людей из персонала — это значит, что там не должно быть никого постороннего: можно расслабиться в одиночестве, забыться, хоть под пронизывающим февральским ветром — всё равно, лишь бы избавиться от давления невнятной музыки и шума. Но прежде чем лезть в карман за ключом, Хосок дергает за ручку и, к его большому удивлению, дверь неожиданно поддается — она распахивается и впускает его в иной, будто отрезанный от безумия, мир.       — Хён?.. — уже по одному только силуэту он может понять, кто стоит около края балкона, опершись грудью на ржавые перила, и смотрит вдаль — за пределы города, который никогда не засыпает.       Хёну вздрагивает от неожиданности и оборачивается: его взгляд окрашивается удивлением и легким замешательством. Он смущенно улыбается и отходит от перил с таким видом, как будто его застали за чем-то неприличным.       — Что ты здесь делаешь?.. — Хосок хмурится и медленно закрывает за собой дверь. В воздухе остаётся лишь приглушенный гул. — Тебе следовало бы веселиться и праздновать со всеми остальными.       — Ну, ты же знаешь, мне такое не особо по душе, — Хёну пожимает плечами, как будто нервничает, и чешет затылок. — Немного утомляет. Но что насчёт тебя?       — А я… да, я тоже просто устал, — он использует простую отговорку. — В голове как будто туман.       Открывающийся с балкона вид, безусловно, красив. Из-за того, что клуб стоит почти на отшибе улицы, неофициально провозглашённой центром ночных развлечений района, и устроен в старом здании на самом краю естественного возвышения, он слегка приподнимается над соседними домами — за ними видно далёкие небоскребы и дорогу, а ещё темное пятно парка и пестрящие вывески вокруг. Но пейзаж ночного Сеула нагоняет тяжелые размышления, так что Хосок остается стоять у двери и видит только небо, отражающее искусственный свет.       — Ты действительно хорошо поработал, — мягкий голос Хёну лишь слегка беспокоит умиротворенную тишину. — Честно говоря, на этот раз мне кажется, что я совсем ничего не сделал… и это заставляет меня чувствовать стыд.       — Не говори таких вещей, — Хосок качает головой и искренне улыбается — хён последний, кого он хочет винить или осуждать. — Ничего этого не было бы без тебя. Не только я, но и Хёнвон с Чжухоном — в первую очередь, мы трое должны быть благодарны тебе, ведь это ты однажды собрал нас здесь, потому что поверил в наш общий успех... поддерживал нас, даже несмотря на то, что сначала нам всем было очень тяжело и страшно. И лишь потому, что ты и сейчас из последних сил пытаешься удержать «Серую лошадь» на плаву, мы можем каждый день наслаждаться тем, что любим, и ощущать себя действительно нужными хоть где-то. Моя работа — всего лишь вклад в общее дело, и в ней нет ничего особенного.       — Честно говоря, ты не выглядишь так, словно в самом деле наслаждаешься происходящим, — тихо отвечает Хёну, и на его лице застывает печальная улыбка. — Прости. Не знаю, что у тебя действительно на уме, но сам-то я и так понимаю, что не слишком многое могу.       Даже несмотря на исключительное добродушие и мягкость в общении, Хёну никак нельзя назвать простаком. Хосок знает это и потому соглашается, что отрицать очевидное глупо — остается только молчать, пряча извиняющийся взгляд. Его чувства действительно сильны и искренни, велико и восхищение хёном, его уверенностью и упорством, и он не считает себя вправе требовать от него ещё больших усилий и вложений — но от этой мысли чувство безысходности лишь неумолимо растет. Если даже самый достойный уважения среди них не способен найти решение, то кто же тогда сможет? Ждать помощи от Хёнвона и Чжухона с каждым днём становится всё бесполезнее — потому что они даже не видят проблемы, положение вещей вполне устраивает их таким, какое оно есть. Иногда Хосоку кажется, что он сам выдумывает эту самую проблему в собственной голове — но она слишком настойчиво давит, чтобы быть несущественной.       Впервые за долгое время он жалеет, что бросил курить. Лежащие дома на столе сигареты — те самые, что Кихён подарил и что оставались нетронутыми с того самого дня — сейчас пришлись бы кстати.       — Я просто подумал, — через пять или десять минут гнетущего, задумчивого молчания Хосок не выдерживает и делится тем, что вдруг приходит ему на ум. — Когда мы расплатимся с долгами, то больше не будем так зависеть от рекламы, от большого спроса посетителей и от богатых клиентов, которых мы вынуждены ублажать сейчас. Это должно освободить нас: так не можем ли мы заняться чем-то более… осмысленным?... к примеру, определиться наконец с постоянной и окончательной тематикой нашего клуба: мы можем сделать что-то тёплое и уютное или, наоборот — очень крутое… удариться в джаз или стиль шестидесятых. Купить красивые декорации и играть не ту музыку, которой увлечена широкая аудитория, а ту, которая нравится нам самим. А если снова не будет хватать денег, тогда можно начать устраивать тематические встречи, приглашать всяких интересных людей…       — Послушай, — Хёну приходится долго бороться с собой, чтобы прервать его, но в конце концов он всё-таки решается, крепко сжав губы: — Тебе нужно… понять одну вещь. Проблема совсем не в том, что у меня нет желания. Я не меньше тебя хочу… сделать это место по-настоящему стоящим, потому что я тоже вложил в него часть себя. Но… на самом деле, нам с тобой не нужно забывать — я далеко не всё здесь решаю. В конце концов, я лишь вынужден подчиняться воле свыше, и всё целиком зависит от этого. Иногда такой расклад сводит меня с ума, но я ничего не могу с этим поделать.       — Почему ты не можешь просто поговорить со своим братом?..       Хосок до последнего не хочет испытывать злости и раздражения. Но это уже не просто совет, а конкретная претензия: если и существует что-то, в чём осторожный и осмотрительный Хёну продолжает оступаться раз за разом на протяжении всей своей жизни, так это его отношения с семьей. Ни он, ни его старший брат не поддерживают связь с родителями по какой-то им одной известной причине и сами обеспечивают себя бизнесом, который Сон Джисон открыл около четырех лет назад, то ли в одиночку, то ли вместе с каким-то богатым другом (эта история довольно туманна, и о ней не принято говорить вслух в их кругу). Как бы то ни было, теперь он сам владеет тремя небольшими клубами в черте города, а Хёну всего лишь поставлен следить за одним из них, с точки зрения Джисона, наименее перспективным и к тому же — сравнительно не прибыльным. Несмотря на деловые отношения, с братом они не слишком ладят, особенно в последнее время: всякий раз, когда тот появляется, происходит что-нибудь плохое — приходится менять музыкальный репертуар, вместо рюмок покупать стаканы или устраивать другие бесполезные нововведения. Ещё хуже, когда кто-то из персонала получает замечание: Хосок, к примеру, до сих пор не может простить Джисону, что однажды тот обозвал его безмозглым за какое-то несогласие с новыми правилами, а буквально на следующий день — и вовсе «неряшливым проходимцем», потому обязал носить тесный, даже какой-то не слишком пристойный костюм с разрезом на груди вместо нормальной одежды.       Впрочем, со всем этим ещё можно смириться, стиснув зубы, если захотеть. Гораздо сильнее раздражает очевидный парадокс: хотя Джисон искренне убежден в том, что «Серая лошадь» никогда не принесет ему значительной прибыли и останется «третьим колесом» в двухколесном велосипеде, везущем на прицепе его бизнес, он всё ещё продолжает возникать в клубе в самые неподходящие моменты и тщательно контролирует всё, что здесь происходит — Хосоку кажется, что его стратегия развития, нацеленная на широкую и неразборчивую публику, начисто убивает весь возможный потенциал этого места, которое может представлять собой нечто большее, чем просто очередной ночной клуб, один из тысячи в этом городе, где можно напиться, переспать с кем-нибудь или просто убить время.       — Как будто я уже не пробовал говорить с ним, — выражение лица Хёну меняется, стоит только Хосоку затронуть эту тему, и от мягкости в его голосе не остается и следа. — Пожалуйста, только не начинай снова.       — Я знаю, из чего состоят ваши разговоры, — тот вполне догадывается, как это всё, должно быть, тяжело, но он просто не может сдерживать себя из-за того, что в нём накопилось. — Ты всегда с ним соглашаешься. Не можешь слова лишнего сказать или воспротивиться. Одно дело, если бы твоего брата действительно волновала судьба этого места! Но он же… того и гляди, он просто продаст «Серую лошадь», а нас вышвырнет на улицу, как котят.       — Именно поэтому я и пытаюсь поддерживать с ним хорошие отношения из последних сил! — Хёну резко ударяет кулаком по перилам, и в воздухе слышится скрип, Хосок испуганно дёргается. — Брат знает, насколько сильно я дорожу этим местом… он может сделать что угодно, если захочет мне навредить.       — Если бы ты только стал здесь полноправным хозяином…       — Но это невозможно! — он приближается, почти вплотную, а в его глазах — буря: отчаяние вдруг пробилось через прочный фасад фальшивого спокойствия, за которым Хёну скрывает свои истинные чувства день за днём. — Он сказал… он сказал мне, я могу только выкупить это место. Но у меня нет столько денег, как и у тебя, как и у Хёнвона с Чжухоном, и даже если мы вчетвером будем пахать как проклятые с утра до ночи, едва ли нам удастся собрать такую сумму в ближайшие несколько лет. Здесь нужно чудо. Разговоры ничем не помогут.       — Ну хоть что-то… хоть небольших изменений… ты можешь добиться? — спрашивает Хосок почти с наивной надеждой, тяжело дыша и кусая губы.       — Я могу попробовать, — Хёну вздыхает и отворачивается. — Но ничего не могу обещать.       Мрак наваливается сверху, и в нём хочется захлебнуться. Из-за двери снова доносятся крики, смех и безумная музыка. Перед глазами темнеет, и замирает упавшее сердце.       — Я на самом деле хочу чем-то обнадежить тебя, — ярость Хёну затухает, вновь уступая место всепоглощающему чувству вины. — Но, честно говоря, мне не перестает казаться, что в данный момент всё, что мы делаем, — так это продолжаем стремиться ко дну.       Очевидно, что один вечер ничего не изменит. Неизвестно, когда в следующий раз удачно сойдутся звезды, чтобы можно было устроить такой большой концерт снова и удержать интерес публики чуть-чуть подольше. Как ни крути, а «Серая лошадь» существует, как любая из этих уличных вывесок: пока ярко горит свет, толпа продолжит идти на него, но стоит только разноцветным лампам потухнуть, и все пронесутся мимо, не подняв и головы. До тех пор, пока это место продолжит подстраиваться под чьи-то быстро изменяющиеся вкусы, оно будет оставаться пустым, а значит — мёртвым. Сейчас, когда люди вынуждены выбирать из огромного числа предложений, они начинают ценить то, что выделяется из общей массы, что-то, в чём есть смысл и изюминка. Если бы кто-то мог втолковать это как следует брату Хёну или, в конце концов, ему самому, у «Серой лошади» мог бы появиться шанс на спасение от забвения.       У Хосока нет идей и нет желания спорить — безысходность положения душит его, поэтому он разворачивается и уходит прочь, не слушая того, что хён говорит ему вслед. Он рад видеть, как веселятся Хёнвон и Чжухон, не подозревающие ни о чём — и хочет быть как они, хочет оставаться наивным, но это беспокойство уже вросло в него, заполнило изнутри, и Хосоку слишком неприятно рушить своим депрессивным видом чужой праздник.       С распростертыми объятиями его встречает ненавистная ночь.

***

      Хосоку хочется бесцельно бродить где-нибудь в близлежащих окрестностях несколько часов до тех пор, пока мероприятие не подойдет к концу: он понимает, что ему в любом случае придется вернуться в клуб утром — уныние и обида не могут служить оправданием, чтобы сваливать на кого-то другого всю ответственность за его работу. Но раз уж просто избавиться от этих мерзких чувств не выходит, стоит попытаться хотя бы насильно их заглушить. Среди всех возможных средств Хосок выбирает самое простое и самое надежное — алкоголь. Довольно редко у него возникает желание напиться в хлам до беспамятства, но это — тот самый случай. И он намеренно не прислушивается к мыслям о последствиях и предпочитает запихать всё свою обычную осознанность куда подальше, потому что его голова и так уже трещит по швам от всех этих «ответственных, рациональных» мыслей.       Иногда Хосок очень ненавидит себя за то, что не умеет расслабляться и пускать всё на самотёк.       Он бредет без чувства направления по освещенным улицам, заходит в переулки и внутренние дворы: какая только мерзость не попадается там на глаза! — но далеко не сразу отыскивает подходящее место. Каким-то неясным образом ноги сами приводят его к «Пьяной вишне», но даже сейчас он не хочет мириться со своими принципами и решительно проходит мимо, сворачивая по улице вниз. Там, в нескольких метрах, есть ещё один небольшой спуск, а за ним — пустая автомобильная заправка и кирпичное здание, прислонившееся сзади какому-то отелю у дороги. Это мрачный, тихий бар с едва подсвеченной вывеской — именно то, что нужно.       Дверь открывается со скрипом: довольно большой, но тесный, заставленный столами зал погружен в какое-то отчаянное безмолвие, только время от времени стучат стеклянные бокалы, и кто-то хриплым шёпотом переговаривается у стены. Хосок медленно скользит взглядом вокруг: он замечает компанию из четырех человек, двоих студентов, одиноко пьющую девушку и ещё нескольких посетителей далеко в глубине, сидящих спиной: один из них пьян настолько, что уже не подает признаков жизни, другой одет удивительно прилично для подобного заведения, у третьего — волосы с ярким фиолетовым оттенком.       Хосок падает на твердое плетеное кресло в углу и чувствует, что ему необходимо что-то действительно ядреное — от соджу вряд ли будет много толку — поэтому заказывает стопку высокоградусной европейской водки. Но уже через минуту, испугавшись последствий после долгого перерыва со спиртным, он просит полстакана сока, чтобы разбавить алкоголь. Окружающий мир сразу теряет для Хосока всякое значение, и ещё какое-то время он ждёт, уставившись в темноту без единой мысли в голове; вспоминает, как легко и радостно просто ни о чём не думать, хотя бы на пару часов забыть напрочь, кто ты и какая у тебя жизнь — оставить за порогом все эти противоречия и проблемы.       Когда напиток приносят, Хосок едва успевает сделать глоток: во рту становится сладко, но сладость тут же сменяется горечью — горло жжёт, и под кожей волнами разливается приятное тепло; он так и не успевает понять, вкусно ему или мерзко — спустя мгновение входная дверь распахивается с треском. Хосок поднимает взгляд, видит у входа три мрачные фигуры — как минимум одну довольно внушительную — но сильно не вглядывается и через мгновение теряет к ним интерес, уже морально готовый к тому, чтобы постепенно провалиться в беспамятство.       — Совести у тебя нет, блять! — остановившись на пороге, один из пришедших вопит, кажется, не пьяным, но очень пронзительным и отчаянным голосом: похоже, ни к кому конкретно перед собой не обращаясь — и хватает первый попавшийся под руку стул, чтобы со всей силы швырнуть его в стену.       Нечто подобное Хосоку уже довольно трудно проигнорировать, тем более он ещё не успел опьянеть и потерять связь с реальностью, как некоторые другие посетители, которые даже толком не вздрагивают, поэтому он поднимает голову, и ему становится не по себе. К незваным гостям подбегает сотрудник бара — судя по всему, он здесь один — и требует дебоширов немедленно покинуть заведение, тогда тот самый буйный парень отводит его в сторону и начинает что-то вкрадчиво объяснять, а в это же время двое других решительно двигаются между столами, вглядываясь в лица. Один из них походит и мимо Хосока, но быстро отворачивается, очевидно заключив, что Хосок не тот, кто ему нужен.       В это же время второй резко замирает на другом конце бара, и на несколько секунд помещение затапливает оглушительная и напряженная тишина. Дальше всё происходит за какие-то мгновения, так резко, что никто не успевает толком сообразить: кто-то вскакивает, слышен стук, скрип и громкий вдох — тяжелая рука мрачного парня заносится в воздух и бьет наотмашь, а за этим следует глухой звук падения и грохот стульев. Двое других мгновенно теряют интерес к своим занятиям и бегут туда, а Хосок успевает заметить, что глаза того, который стоял совсем рядом, за мгновение перед этим загораются отчаянной и дикой жаждой — смесью ярости и восторга.       Когда он вглядывается во мрак, то понимает, что целью этих странных безумцев стал тот парень с фиолетовыми волосами, которого Хосок мельком видел со спины, когда входил — он и теперь едва может разглядеть его, только силуэт, невероятно худой и жалкий на фоне грубых и внушительных фигур. Ситуация становится совсем опасной, воздух накаляется до предела, и всем присутствующим становится ясно, что дело пахнет жареным: поэтому несколько человек встают и молча, не оглядываясь, покидают бар — никому не хочется случайно попасть под горячую руку. Растерянный сотрудник остаётся на прежнем месте, лишь слегка попятившись назад и явно дрожа от ужаса. Хосок бы тоже рад уйти и отгородиться от этого неприятного происшествия, но какое-то навязчивое чувство ему не позволяет: жалость, доброта, сострадание, страх, отвращение к трусости и цинизму — что-то из этого. Впрочем, что он может сделать? И почему вообще он должен вмешиваться, если это никаким боком не касается его?       В это время, пока Хосок продолжает находиться в замешательстве, самый внушительный дебошир наклоняется, хватает несчастную жертву за ворот рубашки, как мокрую тряпку: с легкостью встряхивает в воздухе и резко, жестко приставляет спиной к стене — всё это происходит в какой-то чудовищно отчётливой тишине, без звуков малейшего сопротивления, пока двое его товарищей встают по бокам. Весь ужас картины, её мерзость и даже некоторая неестественность оглушают Хосока, дрожь бежит у него по спине — и это скорее связано с шоком, чем с испугом.       — … потому что в тебе нет ничего, кроме этого смазливого личика, — Хосок слышит только обрывок брошенной фразы, какая-то неясная сила заставляет его подняться с места и сделать несколько шагов вперед.       За этими словами точно следует какой-то ответ, очень тихий — ярость только возрастает, воздух раздирают мерзкие ругательства, а парень, который до этого швырнул стул, тявкает громче всех, как раненый шакал, хотя держится на самом почтительном расстоянии:       — Неправда! — ещё немного, и он точно начнет плеваться чем-нибудь. — Ты хотел этого! Ты знал, что так будет! Ты сделал всё нарочно!       Тот, кто держит несчастного парня у стены, резко наклоняется и тоже говорит что-то, одно или два слова, затем со всей силы размахивается и швыряет его в сторону, прямо на стол, за которым тот сидел ещё пару минут назад — мебель опрокидывается с треском, стаканы разлетаются на осколки, и рядом наконец просыпается от забвения та пьющая в одиночестве девушка, пронзительно вскрикивает — затем вскакивает с места и бросается прочь, едва ли успев осознать вполне, что вообще происходит. Тогда Хосок подбирается ещё ближе.       — Было ясно с самого начала, для чего ты затеял всё это, — этот голос гораздо тише, он не такой надрывный, но зато очень низкий и оттого пугающий. — Своим единственным преимуществом ты пользуешься для того, чтобы другие люди внимали твоим желаниям и потакали капризам, когда тебе того захочется — ты знаешь, как грамотно управлять чувствами и причинять боль другим, чтобы получать взамен всё, что угодно.       — Мне льстит, что вы считаете меня достаточно умным для этого.       Это первый раз, когда Хосок отчётливо слышит этот хриплый, почти безжизненный голос — и в то же мгновение ему становится очень не по себе, что-то в уставшем, затуманенном разуме загорается — как будто вспыхивает сигнальный огонь, который пытается донести до него что-то, привести к какому-то осознанию. И снова — шаг ближе, уже совсем рядом, хотя и под покровом темноты; в любом случае, те трое слишком увлечены, чтобы его заметить.       — Меня сейчас стошнит от отвращения, — наконец в разговор вступает человек, который молчал до этого момента и держался в стороне — тот, чей горящий взгляд Хосок успел заметить совсем рядом. — Неужели это приносит тебе удовольствие? Я не могу поверить. У тебя нет ни грамма совести... ты просто не человек, если не понимаешь, что сделал.       — Мне уже давным-давно ничто не приносит удовольствия.       — И всё-таки тебе наплевать! — он заносит руку, как будто для того, чтобы сделать очередной удар, но почему-то останавливается на полпути. — Какого черта… они же…       — Ничего я не сделал, — эти слова звучат громче, и в них заложена искренняя уверенность. — Они сами виноваты, что так увлеклись, я их об этом никогда не просил.       «Парень-шакал» издает свой безудержный вопль и срывается с места так отчаянно, словно за секунду решается на убийство, но внушительный громила хватает его за плечи и удерживает на месте. Тогда Хосок уже практически приближается вплотную, но не может двинуться с места ни на шаг больше: до него наконец доходит.       Если до этого мгновения его мир лишь слегка кренился в сторону от привычного русла, то теперь он понесся к чертям со всех рельс, переворачиваясь на ходу и смешиваясь в невнятную кашу. Сейчас Хосок вполне ясно видит сцену конфликта во всех деталях: сломанную мебель, осколки стекла, лица всех присутствующих в слабом свете ламп. Но узнает Кихёна, в первую очередь, всё-таки по голосу: он слишком выделяется, его невозможно не различить, даже когда он такой глухой и хриплый.       «Вот это да» — каких-то других, более внятных мыслей, у него не возникает.       На самом деле, Хосок не видел Кихёна уже почти неделю: так уж вышло само собой. С инцидента падения в обморок, с того дня, когда они были так близки и говорили по душам, когда Хосок понял, в какой отвратительной ситуации оказался, шло время, а Кихён не спешил появляться в университете. Теорий было много: осложнения болезни, страх, банальный стыд после произошедшего — но Хосок старался как можно меньше думать об этом и решительно отгораживался от любых связанных с ним мыслей. Он уже не горел желанием появляться у Кихёна дома: из-за отвратительности той самой ситуации и из-за того, что был слишком занят с концертом — к счастью, его организация полностью отбирала всё доступное время и энергию. Хосок, конечно, не сомневался, что рано или поздно ему всё-таки придется встретить лицом к лицу свою навязчивую проблему, но даже не представлял, что это может произойти при обстоятельствах, хотя бы смутно похожих на эти.       Когда Хосок смотрит на Кихёна теперь, он едва узнает его и не может поверить, что с их последней встречи прошло всего несколько дней. Сильнее всего с толку сбивают, конечно, волосы — ну да черт с ними, лучше даже не задаваться вопросами, но есть и другие, не менее значительные изменения: бледность в лице, тусклый, несфокусированный взгляд и слабость, даже какая-то заторможенность в движениях. Общее впечатление, которое Кихён производит своим видом, также кардинально переменилось: если бы Хосок никогда не встречал его раньше, решил бы, что он какой-нибудь фрик, наверняка без целей и устойчивого положения в жизни, какой-то отчаянный человек, который только рад тому, что его могут случайно прихлопнуть в пьяной драке. Настрой у Кихёна отчаянный, он как будто даже не видит смысла в том, чтобы сопротивляться, просто плывет по течению событий и вряд ли на что-то надеется, только вяло отбивается от словесных нападок и морщится от боли в рассеченной губе, размазывая по подбородку кровь.       — Человеческая жизнь ничего для тебя не стоит, да? — цедит сквозь зубы тот парень с глубоким голосом и приближается к Кихёну почти вплотную. — Да ты точно конченый псих.       Ситуация становится критичной. Хосок твердо решает: выяснять, что, почему и каким образом он будет после — а сейчас надо просто выкинуть из головы все бесполезные вопросы, взять себя в руки и хоть что-нибудь сделать. Существует бесчисленное количество причин, почему он не может оставить Кихёна в его плачевном положении, но никак не меньше поводов замереть на месте и помалкивать: Хосока слабаком не назовешь, определенно, но он-то как раз не псих, чтобы вступать в неравный конфликт — Кихён ему явно ничем не поможет в своем состоянии, а провоцировать на драку троих противников… это как-то не очень благоразумно. Конечно, того крикливого шакала можно посчитать за половину, но это тоже не слишком-то спасает ситуацию.       Впрочем, пока Хосок занят раздумьями, всё решается как-то само собой.       — Эй, а ты какого черта там пялишься?! — полумрак прекращает быть надежным убежищем, и в то же мгновение к нему приковываются три раздраженных, яростных взгляда.       Кихён тоже с трудом поворачивает голову, и то, что творится дальше с его выражением лица, трудно описать: удивление при встрече тогда, на лестнице почти неделю назад, не идет с этим ни в какое сравнение, и Хосок вполне может его понять — но быстро отводит глаза. А Кихён даже пододвигает к себе колени и локти, приподнимается, внимательно вглядываясь в его лицо, затем переводит ошарашенный и мутный взгляд на своих мучителей, но ничего не говорит. Те становятся всё раздраженнее и злее с каждой секундой.       — Что вы тут устроили?.. — Хосок чувствует себя идиотом и смертником, но эти слова — единственное, что приходит в его мутную голову. — Силы явно неравны, и это больше похоже на травлю.       — А ты что, хочешь помочь? — «шакал» едко высказывается первым.       — Слушай, парень, это не твое дело, — добавляет самый молчаливый и, кажется, самый разумный из всех троих. — Иди-ка ты отсюда с миром, не мешай.       «Нашелся защитник справедливости, чёрт, — Хосок нервно сглатывает, пытаясь оживить в памяти хоть какие-нибудь приёмы самозащиты, которой он, впрочем, никогда даже не занимался как следует. — Никогда прежде не думал такого, но что б ты сдох, Ю Кихён, от тебя слишком много проблем».       Проходит ещё несколько напряженных мгновений, которые подтверждают: ничто так просто не разрешится, и атмосфера настраивается совсем на другой лад. Но прежде чем случается то, о чём Хосок, без сомнения, просто обязан будет пожалеть, Кихён будто бы читает его мысли — так, словно говоря: «Не такой уж я и бесполезный», он неожиданно дергается в сторону, хватает откуда-то из кучи мебели довольно внушительный осколок тарелки и уверенно швыряет его вперед. Это идеальное попадание — самый большой громила из троих вскрикивает, стекло режет ему лоб, и он заваливается назад, с болезненным воплем летит на пол, молотя руками по воздуху. Кихён сплевывает кровь, вскакивает так резко, как будто это не его швырнули на стол пару минут назад, берет в руки стул и изо всех сил ударяет подоспевшего «шакала» — тот влетает в стену с задавленным стоном.       Хосоку нужно какое-то время, чтобы оправится от оцепенения: он приходит в себя тогда, когда последний неприятель, удержавшийся на ногах, решает выбрать его своей целью и заносит кулак — Хосок легко уворачивается, так что удар лишь слегка задевает его щёку. Управиться с одним противником для него не составляет труда, хотя он и не привык избивать людей — впрочем, Хосок просто переключается на режим самозащиты и не жалеет сил на пинок в грудь, после которого третий оппонент тоже оказывается нокаутирован.       Но двое других не теряют хватки: они унижены, но не сломлены, так что Хосок чувствует опасность и двигается в сторону стройки у бара, где уже стоит Кихён — его взгляд загорается каким-то странным, не к месту восторженным азартом. Громила, у которого глаза залиты кровью, наконец поднимается с пола и бежит на них с первобытным визгом, тогда Кихён внезапно решает использовать Хосока как таран и пихает его плечом на шкаф с напитками — хрупкая конструкция не выдерживает и рушится с оглушительным звоном, превращая пол в полное месиво из разбитых бутылок и обломков мебели. Алкоголь льется рекой по полу, кругом рассыпается стекло, но этого мало: хотя противники то и дело поскальзываются и спотыкаются, бешеная ярость в глазах придает им сил и, видимо, отключает остатки разума, потому что они буквально калечат себя, пытаясь добраться до обидчиков — и явно доберутся, времени на раздумья нет, потому что происходящее становится похоже на смертельный бой, а не на простую потасовку, и Хосок очень сомневается, что он может выйти из него победителем, если всё продолжится таким образом. Тогда Кихён внезапно смотрит назад, делает пару шагов и наваливается на стойку бара всем весом — Хосок догадывается, что тот задумал, поэтому делает то же самое.       Стойка переворачивается с таким жутким грохотом, что Хосока на секунду оглушает, и в звенящей тишине он даже успевает пропустить через себя мысль: «И что я вообще делаю со своей жизнью?..»       Но тогда Кихён хватает его за локоть и тянет назад — пока плюющиеся в ярости противники пытаются перелезть через груды обломков, они одновременно срываются с места прочь, находят какую-то дверь в служебное помещение: Хосок очень надеется, что Кихён знает, что делает — перед ними оказывается тесный склад, где нет ничего кроме старых деревянных ящиков. Нигде не видно дверей, но есть открытое окно, ведущее в переулок, и Кихён без промедления пролезает в него; Хосок медлит в замешательстве, но его прекрасно отрезвляют крики и ругательства позади — через несколько секунд они оба оказываются снаружи, тогда Кихён закрывает окно и придавливает створку подвернувшимся под руку кирпичом.       — Я просто очень надеюсь, что у хозяина хватило мозгов позвонить в полицию, — бормочет он, морщась от неприятных ощущений в плече, и снова срывается с места.       Для человека, которого практически избили пару минут назад, Кихён бегает на удивление быстро, он и вообще, кажется в неплохой физической форме — впрочем, это вполне может быть заслугой адреналина. А бежать приходится несколько кварталов, чтобы точно оказаться в безопасности, причём у Хосока нет даже примерных представлений, что это за узкие проходы, подворотни и тёмные переулки вокруг — зато Кихён прекрасно ориентируется в бетонных лабиринтах, поэтому в конце концов выбегает на какую-то широкую, людную улицу и останавливается на тротуаре около шоссе. Несмотря на весь кошмар последних минут, он не кажется уставшим, шокированным и даже чуть испуганным — происходящее его веселит: по крайней мере, напряженная погоня кипятит кровь и туманит ему рассудок. Если Хосок с минуту стоит на месте, опершись на фонарь и бессмысленно тараня глазами одну-единственную точку перед собой, пока редкие прохожие бросают на них косые взгляды, то Кихён оглядывается, тяжело дышит, стирает кровь с щеки — затем ни с того ни с сего начинает безудержно, откровенно ржать, навалившись на стену дома и закрыв руками лицо, как будто что-то с треском ломается у него внутри: этот смех не похож на нервный, он какой-то слишком беспечный и торжествующий, но от этого звучит ещё более жутко в ночной тишине.       — Сильно головой долбанулся?! — Хосок чувствует подступающее к горлу бешенство, ему хочется схватить Кихёна за ворот рубашки и хорошенько встряхнуть — впрочем, тому уже и без того неплохо досталось за вечер, поэтому приходится сдержаться.       — Сомневаюсь, что проблема в этом, — он проводит рукой по затылку и облегченно улыбается — его голос всё ещё хриплый, но звучит гораздо бодрее. — Вроде пронесло.       — Ну, наша-то проблема точно в другом! — из-за растерянности злоба становится только сильнее, никак не выходит придумать какой-то адекватный вопрос, и он просто кричит что есть сил: — Ты хоть понимаешь, что мы сделали?!       Никак, в сущности, не реагируя, Кихён с непроницаемым видом отходит на край тротуара, там достает из кармана салфеточку и аккуратно сплевывает туда кровь — внезапное чистоплюйство в такой ситуации бесит Хосока, он почти трясется от негодования и чувствует, что внутри него вот-вот что-то взорвется со снопом искр.       — Чего ты так напрягаешься, расслабься, — наконец, Кихён поднимает голову, и на его лице не видно ни тени озабоченности. — Нам ничего не будет.       — И почему ты так в этом уверен?.. — голос уже срывается от напряжения, так что приходится понизить тон.       — Я не раз был свидетелем подобных ситуаций и в курсе, как это обычно бывает. Не думаю, что хозяин запомнил наши лица… и он вряд ли станет утруждаться попытками нас найти, тем более что не мы были зачинщиками драки, и это все видели. Гораздо проще ему будет сдать тех парней полиции, когда она приедет, особенно если они не смогли или не успели покинуть место преступления. На крайний случай, есть и другой аргумент: это не слишком пристойное заведение, поэтому никто... даже копы не станут сильно утруждаться этим случаем, просто заставят тех, кто подвернется под руку, выплатить хозяину ущерб — если, конечно, страховая компания не сделает этого, после чего всё разбирательство подойдет к концу. Мало кого волнуют пьяные драки в таких захудалых барах, у которых часто проблемы с легальностью и налогами, если после них не остается трупов — так что это дело быстро замнут, и через пару дней ни одна живая душа о нём не вспомнит.       Хотя такое объяснение звучит довольно убедительно, Хосок не может успокоиться и напряженно оглядывается — прохожие видят в нём хулигана, ночного дебошира, морщатся, стараются обходить. От его куртки наверняка сильно несет спиртом, на щеке кровоточащая ссадина, а тут ещё и Кихён рядом, по всем статьям не вызывающий положительных впечатлений. Хосок смотрит в его сторону, стремительная мысль заставляет опомниться: страх и злость пропадают, как будто их не было, а на лицо возвращается ошарашенное выражение. Он не знает, с чего должен начать и какое объяснение хочет получить первым, но прежде чем успевает открыть рот, Кихён неожиданно щурится и бросает ему с ощутимой претензией:       — Скажи честно, — голос становится напряжённей и холоднее, — ты следишь за мной?       — Чего?.. — Хосок мгновенно теряется от изумления и решительно качает головой: — С какой стати мне этим заниматься?       — В таком случае, — в ответ на очевидную искренность в голосе он смягчает тон, но подозрения заставляют его продолжить: — А ты веришь в судьбу, м? Какая, по-твоему, вероятность того, что мы могли совершенно случайно оказаться в одном и том же месте в одно и то же время, да ещё в какое — когда меня чуть не пришибли — несмотря на то, что в округе полно таких же мелких, обветшалых баров, а Сеул, я тебе напомню, громадный мегаполис?       — Я не знаю, всякое в жизни случается, — Хосок опять злится, потому что меньше всего хочет быть обвинен в сталкерстве за Кихёном: хотя этим вечером всё действительно произошло по странной случайности, раньше за ним был подобный грешок, и ему до сих пор от этого стыдно. — Мне есть чем заняться.       — Ах да, — Кихён кивает и задумчиво хмурит брови. — Если так, то меня даже ещё больше настораживает, что ты здесь. С какого черта ты шатаешься по всяким непонятным барам, когда в твоём собственном клубе сейчас веселье в самом разгаре?       — Откуда ты знаешь?..       Хосок смотрит на него в самом настоящем замешательстве, удивленно вытаращив глаза, а Кихён только ухмыляется с самодовольным видом.       — Я многое знаю из того, что происходит в округе, — объясняет он. — Хотя ты и не сказал мне, где именно работаешь, оказалось не так уж сложно выяснить это самому.       — Выходит, что это ты как раз следил за мной.       — Только не думай, что я сделал это намеренно, — Кихёна сильно возмущает то, что Хосок так резко переводит стрелки, и он добавляет, закатив глаза: — Просто разговоры о вашем концерте какое-то время ходили по округе: всех удивляло, что довольно популярная группа будет играть в таком… никому не известном месте, так что начали интересоваться именами организаторов и раскапывали причины. Я, например, слышал, что тебе пришлось пообещать тем артистам задаром все инструменты, с которыми они сегодня выступают, и ещё целый ящик пива, чтобы заставить их прийти.       — Это тебя не касается, — Хосок резко его обрывает: возникает чувство, как если бы кто-то покопался в его грязном белье — потому что это действительно правда, и довольно постыдная. — И других людей тоже.       — Тем не менее, все об этом знают, — Кихён пожимает плечами. — Ты на самом деле такой преданный делу человек?       Хосок не понимает, как допрос, который он хотел устроить Кихёну, превращается в допрос его самого — не ему здесь должно быть стыдно, и не он обязан за что-то оправдываться; но Кихён не показывает ни грамма смущения, для него всё как будто так и должно быть, ничего странного не происходит — типичная ситуация, словно он уже успел забыть о том, что совсем недавно его чуть не прибили до полусмерти какие-то агрессивные ребята. Ни внезапной смены имиджа, ни долгого отсутствия в университете, ни факта своего нахождения в каком-то забытом на отшибе баре посреди ночи, ни ситуации в целом — он ничего не стремится объяснять, и его каменная невозмутимость буквально сбивает Хосока с толку.       По голосу, по манере речи он может сказать с уверенностью, что перед ним тот самый Ю Кихён из университета и никто другой, но впечатление, которое он производит, прямо противоположно тому, которое Хосок привык ощущать рядом с ним. Кихён всегда был довольно холоден, но дело не в этом — трудно понять, в чём конкретно; просто сейчас он какой-то непонятный, жуткий, нечитаемый: впервые в жизни перед ним хочется трепетать, несмотря на то, что он ниже, слабее да ещё и с разбитым лицом — это чувство невозможно объяснить внятно. В Кихёне действительно есть что-то опасное. На самом деле, Хосок всю жизнь сторонится людей, эмоции которых не соответствуют словам, а слова — ситуации.       — Ты сейчас уйдешь? — даже когда он задает вопрос ни с того ни с сего, то каким-то образом умудряется пригвоздить Хосока к месту своим внимательным взглядом.       — Что?..       — Я говорю, тебе сейчас надо вернуться обратно в свой клуб и доделать дела?..       Хосок теряется, но машинально достает из кармана телефон и смотрит на часы: время «2:02», можно бы и вернуться, конечно, чтобы там всё окончательно не разнесли в его отсутствие, но с другой стороны — вряд ли ему вообще стоит в это вмешиваться. В «Серой лошади» не стоит появляться, по меньшей мере, до четырех утра, если он не хочет застать чего-нибудь возмутительного.       — Да я… не то что бы… — Хосок действительно не понимает, почему так сложно говорить и выражать свои мысли: ему не хочется ни на чём настаивать, но он всё же берет себя в руки и возвращает разговор в нужное русло: — Вообще-то… для начала я бы хотел узнать… да, ты ещё ничего мне не объяснил.       — Мм, вот как... — сначала Кихён реагирует с таким видом, словно он вовсе и не обязан ничего разжевывать, но выражение его лица вдруг смягчается, и в глазах возникает понимание: — В таком случае, правильно — забудь всех этих, с которыми ты работаешь, раз уж тебе с ними так некомфортно. Пойдем лучше выпьем вдвоём, такая приятная и тихая ночь.       — Я не говорил, что некомфортно… — он одергивает себя. — Куда это?       — У тебя на лице это написано, так что не лги, — Кихён давит сильнее, и ему почти невозможно сопротивляться. — И если так хочешь, мы поговорим за бокалом, не переживай.       Он не дожидается никакого согласия и уверенным шагом идёт вниз по улице — так, будто даже не сомневается, что Хосок будет следовать за ним. И тот действительно следует, что ещё ему остается? Нельзя в такой ситуации просто развернуться и уйти: слишком велико любопытство, а от гордости всё равно никакого толку.       Хосок держится рядом, но чуть-чуть позади, поэтому сразу замечает, что у Кихёна разошелся шов на рубашке чуть выше рукава. На вопрос, всё ли в порядке, тот легкомысленно отвечает, что пострадало только его лицо, но в остальном он цел и невредим, лишь отделался парой лёгких синяков после свидания с углом стола. Другие вопросы он показательно игнорирует и каждый раз повторяет одно и то же: прежде чем завязывать беседы, им нужно хотя бы дойти до места — Хосок не понимает этого и злится, ведь он даже не знает, куда они идут. Беспокойство, кроме того, не отпускает: неужели всё, что они натворили, действительно сойдет им с рук? Он чувствует себя настолько напряженным, что всё время оглядывается с затравленным выражением и даже старается идти по тёмной стороне тротуара, пока Кихён спокойно шагает под фонарями. Даже сейчас он держится собрано, гордо, расправив плечи и подняв подбородок — даже если его внешность изменилась, привычки и манеры остались прежними, и Хосока это почему-то успокаивает.       Наконец, они подходят к высокому панельному зданию в глубине оживленной улицы: кругом целая толпа народу — плевать, что ночь в самом разгаре: в Сеуле жизнь кипит даже после заката, а это заведение, похоже, пользуется большим спросом. Оно явно обустроено так, чтобы производить впечатление уже с порога: сразу за стеклянными дверями находится коридор с гардеробом, на тёмных стенах висят картины, фотографии и автографы людей, имён которых Хосок никогда прежде не слышал, ему в глаза особенно бросаются электрические лампы в чугунных подсвечниках — очень искусная имитация под старину. Недалеко от входа стоит тучный охранник с маленькими усиками, и Хосок боится, что их не впустят из-за того, что у Кихёна такой подбитый вид, но глядя на них, мужчина только презрительно фыркает и отводит взгляд.       За поворотом находится зал: просторный, полусумрачный — посетителей достаточно, но есть несколько свободных столов с краю и место у стойки бармена. Атмосфера здесь и в том баре, где Хосок искал уединения полчаса назад, разнится, как небо и земля: кругом дорогая на вид мебель из лакированного дерева, с потолка свисают замысловатые стеклянные люстры, а на стенах, в качестве элемента декора — вырезки из старых пожелтевших газет. И публика здесь вполне соответствующая: люди в приличной одежде, нигде не видно вдрызг пьяных и буйных, разговоры в основном тихие и сдержанные. Ясно, что в таком месте даже на мелкие конфликты никто не станет закрывать глаза: по углам не зря сидят мрачные охранники в чёрном, которые наверняка готовы отправить любых нарушителей порядка в участок, даже не разбираясь, кто прав, а кто виноват.       Хосок не раз приходил в такие места по работе и видел рестораны гораздо богаче этого, но теперь он чувствует себя неловко из-за Кихёна, вид которого мало соответствует здешней атмосфере — зато тот, несмотря ни на что, держится крайне самоуверенно и идёт прямо к барной стойке, не обращая внимания на косые взгляды со всех сторон.       — Ты уверен, что у нас хватит денег?.. — Хосок останавливает его за локоть, напомнив себе о том, что Кихён не создает впечатление человека с достатком — он живёт крайне бедно.       — Почему ты никак не можешь перестать дёргаться и просто довериться мне?.. — тот хмурится, решительно отстраняется и всё-таки объясняет: — Мне всегда делают, по крайней мере, один коктейль бесплатно здесь.       Хосок не получает никаких дополнительных разъяснений, но вскоре это не требуется, потому что Кихён резко, как будто вынув из кармана маску, меняет своё настроение: он широко улыбается, на щеках появляются ямочки, и может быть именно поэтому его подбитое лицо уже не выглядит так устрашающе. Хосок не подходит слишком близко, но видит со стороны, как при виде Кихёна бармен удивленно прикладывает ладони к губам и качает головой, затем бросает разом все свои дела и углубляется в расспросы, а тот, не прекращая улыбаться ни на мгновение, только качает головой и решительно отмахивается.       — Подожди меня секундочку, — он снова обращается к Хосоку, после чего вместе с барменом отходит в служебное помещение, оставив нескольких клиентов ожидать прямо у стойки.       Можно не сомневаться, что эти двое знакомы, и это многое объясняет, но в то же время заставляет задуматься: а зачем, собственно, Кихёну торчать в дешевых барах и рисковать попасть под чью-то горячую руку, когда у него есть связи в местах поприличнее?.. Впрочем, Хосок тоже ещё не успел записаться в отбросы общества и всё-таки пришёл в подобное место — у всех, должно быть, есть свои причины. Но всё, что касается Кихёна, автоматически приобретает теперь какой-то мистический оттенок.       Тот возвращается минут через пять: у него уже чистое лицо, причесанные волосы, пластырь на губе и, что удивительнее, новая рубашка, отглаженная и чистая. После такого преображения даже Хосок в своей бессменной кожанке выглядит менее презентабельно, но ничего не говорит и не может избавиться от пресловутого напряжения во всём теле — снова из-за Кихёна, к нему возвращается то мерзкое чувство, как будто со всех сторон под кожу врезаются и проникают внутрь прочные стальные нити, которые мешают дышать и шевелиться: в это время происходящее с каждой минутой вызывает всё больше вопросов и замешательства.       — О, кстати, Кихён-и, это твой друг? — бармен резко смотрит на Хосока, который изо всех сил старается не выдать того, что с ним происходит.       — Ага, — тот отвечает с заметной небрежностью, опирается на колонну и больше не удостаивает взглядом ни одного из них.       Мужчина кивает, берется за бутылки и быстро, уверенно смешивает что-то в высоком стакане: Хосок даже не успевает уследить за тем, из чего именно был смиксован ярко-оранжевый коктейль, замечает только, что ингредиентов было немало — это нечто, украшенное лимонной долькой, бармен ставит прямо перед ним с улыбкой профессионала и тянет, подмигивая:       — За счёт заведения.       В бокале, который берет Кихён, жидкость не такого жуткого цвета: он бросает короткую благодарность и сразу отходит, сам выбирает стол, за который они садятся — Хосок в это же время продолжает таранить взглядом свой напиток и пытается определить, что туда положили, хотя бы по запаху, но это оказывается не так-то просто.       — Видишь, и тебе перепало, — Кихён возвращает его к реальности громким щелчком пальцев. — Правда круто?       — Меня это не убьет?.. — вместо согласия, Хосок продолжает источать подозрительность.       — Авторская вариация «Лонг айленда», это тебе не соджу с виноградным соком перемешивать, — Кихён морщится, должно быть, от неблагодарности, и смотрит на него как на какого-то плебея. — Просто заткнись и пей, не пожалеешь.       — А ты, я вижу, разбираешься в таких вещах.       — Мне просто нравится пробовать всякие модные штуки.       Несколько минут они проводят в тяжелом (во всяком случае, для Хосока) молчании: пока Кихён пьёт очень медленно, зажав трубочку между пальцев, тот слегка прикасается к своему стакану губами и делает небольшой глоток — он мгновенно различает водку и ром, ещё что-то сладкое, и его сразу прошибает — но вкус в любом случае слишком хорош, поэтому в считанные секунды рассеивает спутавшиеся в тугой комок мысли. Впрочем, Хосоку уже не так сильно хочется пьянеть: за последние полчаса ему и без того хватило поводов забыться — он решает не увлекаться сразу, потому что всё ещё настроен на серьезный разговор. Кихён так и вовсе резко отставляет от себя бокал и качает головой, как будто у него уже сейчас какой-то туман в голове.       — Я быстро пьянею, — объясняет он и снова, ни с того ни с сего, сбивает с толку неожиданным вопросом: — Разочарован?       — Что?.. — а до Хосока, как всегда, не доходит сразу.       — Во мне. В том, какой я человек, — Кихён, к удивлению, заговаривает об этом первым и откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. — Ты же не ожидал чего-то подобного, да? Я готов поспорить, что в твоей голове прямо сейчас раздаётся громкий треск рвущихся шаблонов или, может быть, ты уже знал?.. Я хочу надеяться, ты действительно за мной не шпионил до этого...       — Повторюсь, это глупость.       — Да-а-а, — Кихён примирительно кивает. — В таком случае, мне действительно жаль, что кто-то… что именно ты увидел… то, что увидел. Я не хотел, чтобы кто-то об этом знал.       — Выходит, «образцово-показательный староста» — это всего лишь образ, маска, которую ты носишь в университете?.. — Хосок не сдерживается, и у него вырывается то, что уже минут десять вертится на языке. — Обман, чтобы быть у всех на хорошем счету? Похоже, ты сам увлекаешься вещами, за которые порицаешь других людей.       — Не выражайся так резко, — его тёмный взгляд леденеет. — Во-первых, я никого ни за что не порицаю. Просто некоторые люди не умеют хорошо скрывать свои непотребные увлечения, а это плохо для имиджа хорошего учебного заведения. Даже если всю ночь шатаешься по барам, жрешь как свинья и спишь с проститутками, будь добр, пожалуйста, днём быть на положенном месте и выглядеть, как свежий огурчик, а если не можешь — это только твои проблемы, таков долг хорошего студента, разве нет? В университет люди приходят, чтобы учиться, но за его пределами каждый волен заниматься любыми вещами, и я в том числе. Так что ты не совсем прав, называя моё поведение образом и маской, — Кихёна явно задевает такое отношение, и он резко делает глоток из своего бокала: — Я предпочитаю считать, что умело подстраиваю своё поведение под каждую конкретную ситуацию.       — Не вижу особой разницы, — честно признается Хосок. — Но с другой стороны… ты и не обязан быть ни с кем откровенным…       — Маски, которые я ношу, если тебе хочется так это называть — тоже часть меня, только та, которую выгодно показывать в каждом определенном кругу людей. А по-твоему, было бы лучше, если бы профессора знали о моих ночных приключениях?.. Я бы ни за что не заработал ту репутацию, которую имею сейчас, не имел бы тех возможностей, которыми обладаю, так что это вовсе не плохо — на самом деле, это очень рациональный подход.       — Честно говоря, тебе сейчас не нужно передо мной оправдываться, потому что я из тех людей, которые никого не осуждают, кроме убийц, воров и насильников, — Хосок пытается успокоить, вызвать к себе немного больше доверия — кроме того, он и на самом деле так думает. — Не в этом дело... Совсем. Просто… когда я смотрю на тебя сейчас…       — Так ты разочарован? — Кихён повторяет свой прежний вопрос, внимательно на него уставившись.       — Нет. Скорее… я удивлен.       Теперь, когда они сидят друг напротив друга и так спокойно разговаривают по душам, к Хосоку постепенно возвращаются прежние ощущения: Кихён ему всё ещё привлекателен, и может быть даже сильнее, чем прежде — он неожиданно находит между ними больше общего, чем мог себе представить, и от этой мысли даже слегка расслабляется. Хосок правда не чувствует к нему никакого отторжения, только беспокойство и интерес — но всё портит опасение, которое никак не хочет уходить из головы и правильно, кстати, делает. Кихёна незачем осуждать за его внезапно открывшуюся ночную жизнь, но ходить по барам и выпивать время от времени — это одно дело, а быть вовлеченным в сомнительные конфликты — уже совсем другое. Сцена жестокого избиения всё не идёт у Хосока из головы: всё выглядит так, словно Кихён как-то связан с плохими парнями, и на это просто глупо закрывать глаза.       — На самом деле, ты сам виноват, если видишь только то, что тебе самому хочется, — Кихён хитро улыбается и замечает: — Ведь я уже неосторожно намекнул тебе, что я за человек.       — Сигареты?..       — В первую очередь, — неожиданно, тень падает ему на лицо. — Я сам до сих пор не могу понять, что на меня нашло в тот день… но наш разговор тогда... всё-таки, с моей стороны, это было слишком спонтанно и глупо. Но думаю, просто… — Кихён слегка прикусывает губу и задумчиво хмурится. — Это всё из-за того, что ты мне чем-то нравишься.       — В каком это смысле?.. — Хосок вздрагивает, старается отвести взгляд — совсем не к месту, его охватывает смущение, и он надеется только, что в приглушенном свете ламп этого не видно.       — В каком захочешь, — тот подмигивает ему самым наглым образом и делает очередной глоток из своего бокала.       Кихён ведет себя так, что по нему нельзя сказать наверняка, флиртует он или издевается. Хосок понимает, что должен быть осторожен с этим человеком, поэтому предпочитает не делать никаких поспешных выводов и пытается сохранить до последнего изрядно потрепанное самообладание.       — Ладно, я вижу, о чём ты хочешь спросить, — Кихён неверно истолковывает его задумчивый вид и всё же вовремя переводит тему: — Ты много слышал из того, что те люди говорили, когда… ну, когда били меня?       — Достаточно, — он отвечает сдержанно и старается оставаться собранным, несмотря ни на что.       — К сожалению, всё чаще выходит так, что я оказываюсь в неподходящих местах и в неподходящее время, — Кихён тяжело вздыхает и тянет слова, состроив самый жалкий вид из всех известных человечеству. — А ещё меня часто неправильно понимают другие люди, и это создает большие проблемы… хотя я искренне не люблю всё сомнительное и грязное, время от времени подобные ситуации меня ну буквально преследуют.       — Ты был замешан в чём-то.       — Это неприятная история. Я вовсе не обязан делиться ей.       Он бросает эти слова так просто и вскользь, как будто говорит о чём-то незначительном, но Хосок готов поспорить, что они были заготовлены заранее, потому что Кихён с самого начала не собирался ничего объяснять и только поджидал момент, чтобы заявить об этом. Разумеется, такой расклад ему не по душе, и он даже скрипит зубами, глядя в насмешливое лицо перед собой — но Хосоку уже ясно, что злиться и спорить бесполезно: заставить этого человека сделать или сказать что-то, в чём он не заинтересован, просто невозможно — быстрее испортишь себе нервы.       — То есть, — и всё-таки, чувствовать себя идиотом ему не нравится, так что он неосознанно сжимает руку в кулак по столом. — Единственное, что ты решил сказать мне — так это то, что ничего говорить не станешь?       — У тебя свои секреты, у меня свои, — Кихён беззаботно пожимает плечами и только щурит оценивающий взгляд. — Да и разве я обещал, что буду разжевывать тебе что-то? Я просто предложил выпить и поболтать, ничего больше.       И снова Хосок чувствует себя обведенным вокруг пальца. Он не хочет давать слабину и подтверждать тем самым своё сокрушительное поражение, поэтому хватает стакан и пьёт и как ни в чём не бывало, почти залпом, чуть не закашлявшись от внезапной дозы алкоголя, ударившей в кровь. Ясное дело, если он начнёт возмущаться и требовать — Кихён просто махнет рукой и уйдёт, а Хосок меньше всего хочет именно этого: ему приятно находиться в компании этого человека даже когда тот молчит, одно его присутствие делает с ним нечто такое, что Хосок сразу чувствует себя вполне сносно, что бы ни происходило вокруг. По крайней мере, за последний час он ни разу не вспоминает о тех проблемах, которые душили его совсем недавно, пока Кихён неожиданно не спрашивает:       — У тебя был плохой день? — возможно, он делает такой вывод, глядя на то, как отчаянно Хосок хватается за свой стакан. Его собственный бокал, в то же время, осушен наполовину, и на щеках уже заметны пятна румянца.       — Самый обычный… такой же, как и все в последнее время, — ни с того ни с сего, ему хочется быть откровенным: всё равно никто кроме Кихёна не станет его выслушивать, а душа просится наружу, она уже давно ищет повод излить свои болезненные переживания: — Неясный, неопределенный, бессмысленный. На меня что-то давит, изнутри и со всех сторон. Никто не понимает того, что я хочу донести, и никто не принимает меня всерьез. Всем нужны только мои титанические старания, но когда я ищу помощи, другие только хмурятся и говорят, что я либо сгущаю краски, либо не понимаю чего-то, либо лезу не в своё дело. И как тут сохранять самообладание, а?.. Я даже не знаю, что буду делать завтра, и не представляю, каким окажется моё недалёкое будущее. Представь себе, сейчас я даже радуюсь, что мы с тобой встретились, и неважно, при каких сумасбродных обстоятельствах, потому что это всё равно гораздо лучше, чем пить в одиночестве всю ночь. Чувствую себя просто отвратительно.       — Хм, да ты в депрессии, бро, — Кихён ведет себя точно так, как Хосок от него ожидал: не высказывает сильного беспокойства и даже позволяет себе усмехнуться, но всё же слушает внимательно и с пониманием в глазах. — Я бы и не подумал. Всегда считал тебя довольно успешным человеком, влюбленным в свою жизнь и работу.       — Я сейчас буквально иду ко дну, — он внезапно вспоминает последние слова, которые сказал ему Хёну на балконе, и печально улыбается.       — Если так, то можешь считать — тебе повезло.       — С чего вдруг? — Хосок чувствует себя оскорбленным и изумленно таращится, но во взгляде Кихёна нет ни намёка на очередное издевательство — тот говорит с вполне серьёзно.       И снова делает короткий глоток.       — Когда ты на дне, это лучше всего, — в его словах явно проскальзывает какой-то философский подтекст. — Ты знаешь, что дальше падать некуда: нет неизвестности, нет бесплотных попыток барахтаться в невесомости, к этому моменту всё, что остается — только спокойствие и смирение. Но гораздо лучше то, что от дна всегда можно оттолкнуться — чтобы решительно всплыть к поверхности, — Кихён поднимает палец в потолок и не может сосредоточить на нём свой взгляд. — Так что, окажись я на твоём месте, не пытался бы сражаться и вообще ничего бы не делал — а позволил бы силе притяжения опустить меня в самый низ, чтобы там я мог собраться с силами. Подобный подход экономит очень много сил и энергии, поверь мне.       — У тебя тоже бывало подобное состояние?.. — услышанное изумляет, зажигает в Хосоке новый интерес.       — Скажем так: до дна мне ещё далеко, — но Кихён только глубже тонет в омуте, и его настроение меняется слишком быстро.       Он явно не шутил, когда говорил, что пьянеет быстро — но это просто какая-то спринтерская скорость, Хосок даже не успевает уследить, в какой момент его собеседник переходит эту черту, после которой его начинает откровенно мутить, так что он уже не вполне справляется с собой. Это, на самом деле, хорошая возможность для того, чтобы попытаться выведать что-нибудь, о чём Кихён промолчал, пока был в полностью адекватном состоянии — но Хосок был бы не Хосоком, если бы позволил себе ей воспользоваться.       — Прости, — Кихён закусывает губу, смотрит снизу и как-то жалобно, с невесть откуда взявшейся почти щенячьей наивностью, тихо шепчет: — Ты же никому не скажешь?.. Обо всём, что видел сегодня?       — Н-нет, — Хосока чуть не передергивает, он резко трясет головой — откуда взялась эта вкрадчивость и доверчивая расслабленность? Кихён ни разу не вел себя так перед ним. — Конечно, не скажу. Можешь быть уверен, что никто не узнает.       Если ещё пару минут назад воздух казался прохладным, то теперь под кожей разливается тягучий жар: хочется снять куртку, но Хосок не позволяет себе этого сделать. Он знает, почему у него так сухо в горле, почему напряжены мышцы и щемит в груди — это не алкоголь, а скорее даже то, что заставило его протрезветь за долю секунды. Уберечься от сокрушительного влечения не удается: стоит расслабиться на мгновение, и оно сразу же туманит здравый рассудок; и чем дальше, тем хуже, тем сильнее затягивает в этот неясный омут. Всё гораздо хуже на этот раз: Хосок смотрит прямо, не скрываясь, взглядом скользит по чужим волосам, чуть растрепанным, по плечам и соблазнительно открытой шее, наконец заглядывает в лицо напротив — и понимает, что Кихён тоже наблюдает за ним. Кажется, что он совсем пьян, но в то же время в этом нет никакой уверенности: Кихёну трудно координировать собственные движения, и всё же он с таким пристальным вниманием следит за движениями глаз Хосока, что тот дёргается и пытается сосредоточиться на остатках своего коктейля, но не может даже толком чувствовать вкус. Он не знает, что за эмоция была в этом взгляде — и вряд ли когда-нибудь узнает наверняка, но это напоминает ему смесь насмешки, любопытства и удовлетворения.       — Я тебе нравлюсь?.. — и снова, стоит только ему расслабиться, спокойный и тихий голос сносит всё самообладание к чертям.       Хосок громко давится напитком и не знает, куда себя деть, чтобы не отвечать и не схватить сердечный приступ прямо на том же месте. Кихён нарочно таранит его пронзительным взглядом, будто душу выворачивает, и его слегка приоткрытых губ касается довольная усмешка.       — С чего ты взял? — он максимально оправдывает своё звание «мастера тупых отговорок» и даже сам себе ни капли не верит, поэтому чувствует себя ещё более глупо.       — Я тебе уже говорил, Хосок-а, — Кихён особенно делает акцент на этом обращении: так неформально и нарочито нагло он впервые к нему обращается — и закатывает глаза с усталым видом. — Не делай из меня идиота. Думаешь, я не замечаю, как ты на меня пялишься: не только сейчас, но и вообще?.. Под кожей будто муравьи завелись, знаешь, как жутко? Я серьезно начал думать, что со мной что-то не так, пока до меня не дошло.       Хосок, на самом деле, не слишком-то удивлен такому повороту: какой из него удачливый сталкер? — да и Кихён, как оказалось, сам по себе достаточно проницательный человек, чтобы сходу раскусить его непристойные мысли. Наверное, так даже лучше, что он всё понял, потому что у Хосока больше нет никаких сил скрываться, с каждым разом это становится всё труднее — лучше, если Кихён будет знать, во всяком случае, тогда исчезнет это проклятое чувство стыда и страха.       — И?.. — по этой причине, ему больше нечего спросить.       — Пожалуй, мне это льстит.       Хосок не знает, как ему реагировать: не похоже, что Кихён воспринимает происходящее серьезно, он вообще едва ли способен вполне осознавать хоть что-то в своём состоянии, и всё-таки пьяные люди обычно говорят то, что думают. Но должен ли он радоваться или злиться на такой ответ — непонятно.       — Я заметил, тебе вообще многое льстит, — цедит Хосок, вконец измотанный всем этим.       — Да, я довольно падок на хорошую лесть, почаще делай мне комплименты, — Кихён снова улыбается с издёвкой и откидывается на свой стул, явно кайфуя от сложившейся ситуации.       Хосок тяжело вздыхает, и ему становится ясно, что лучшее решение — просто закончить всё как можно скорее на этот вечер. Неважно, трезвый или пьяный — Кихён всегда невыносим, но когда он ещё в адеквате, с ним хотя бы что-то удается нормально обсудить. Сегодняшние события доказали Хосоку, что несмотря ни на что, его влечение так просто не исчезнет — значит, оно не так уж мимолётно, как он надеялся, но чтобы разобраться с этим, стоит дождаться более подходящего момента. Даже если в следующую встречу Кихён не вспомнит, о чём они говорили, это будет гораздо лучше, чем если сейчас кто-нибудь из них совершит глупость.       — Мне пора, — Хосок резко подрывается с места и оглядывается, пытаясь вспомнить, где выход.       — Ага… — Кихён, как ни странно, не возражает. Он совсем уже начинает клевать носом. — Всё-таки, хорошо, что мы встретились.       Хосок замирает на месте: снова, несмотря ни на что, он не может решиться оставить Кихёна одного в таком состоянии — поэтому предлагает, по крайней мере, вызвать ему такси. Даже за свой счёт, лишь бы отвязаться и не мучиться потом этим проклятым чувством вины.       — Не волнуйся об этом, — тот только качает головой. — Я только что написал другу, и он обещал, что заберет меня.       Лжет Кихён или нет, это уже только его проблемы — Хосок не собирается настаивать или проверять, поэтому быстро прощается и идёт к выходу. Если «друг» всё-таки существует, и если это тот самый блондин, которого Хосок видел неделю назад (почему-то, он в этом не сомневается), сложно даже представить, какой грандиозный скандал ожидает это место.       Уже в десяти шагах от стола, замявшись на секунду и снова потеряв глазами нужное направление, он слышит позади себя просьбу, произнесённую неожиданно ясным и полным тихой горечи голосом:       — Пожалуйста, не связывайся со мной.       На улице теперь гораздо тише. Искусственного света становится меньше, и где-то на час или на два, перед рассветом, наступает самое тёмное время. Именно сейчас меньше всего хочется бродить по пустынным улицам в одиночестве.       «Эй, ну и где тебя носит? — Хосок достает из кармана телефон и читает сообщение от Хёнвона: — Даже если тебе было немного неуютно, ты мог бы и не уходить так надолго. В любом случае, мы постарались выгнать всех пораньше и чуть-чуть прибраться — конечно, здесь ещё полно работы, но это можно оставить и до утра. А пока, мы тут сберегли бутылку хорошего виски и ищем того, кто поможет нам её прикончить».       Может быть, все проблемы — на самом деле существуют только в его голове. Может быть, он многое надумал из того, что сводит его с ума. Но как бы то ни было, Хосок решает хорошо запомнить то, что Кихён сказал ему, и научиться мириться с плохими вещами, если те происходят без его вины: всё же проще принять страх глубины и уйти на это чёртово дно, чем растрачивать силы на ненужные беспокойства и барахтанья в пустоте.       Сегодня, как и всегда, он вернется в «Серую лошадь» и продолжит делать всё, что в его силах, ради того, чем действительно дорожит.