5. Ты вытворяешь со мной странные вещи
13 сентября 2018 г., 17:40
В понедельник утром на маске, непроницаемой и гладкой, появляется трещина.
Если бы Кихён только мог, он бы скрыл всё: как ежедневно скрывает свою усталость, роящиеся мысли и искренние эмоции — но краска с его волос не может смыться так быстро, и ссадина на губе не заживет за сутки. Несмотря на это, Хосоку отчетливо кажется: он готов поклясться, что заметил секундную усмешку на равнодушном лице Кихёна, когда изумленные взгляды одногруппников облепили его со всех сторон; он ведёт себя так, словно ничего не изменилось: не успевает зайти в аудиторию, как делает резкое замечание девушке за соседним столом из-за её слишком короткой юбки, затем достает с полки журнал учёта посещаемости и мгновенно уходит в себя, безразличный к пристальному вниманию окружающих.
Хосок слышит эхо взволнованного шёпота вокруг и тоже не может удержаться от желания разглядывать Кихёна вместе со всеми — но не потому, что удивлён и сбит с толку: скорее, разочарован. Хосок не знает, чего ещё он ожидал: ведь сам получил возможность убедиться, что Кихён — не такой идеальный, каким выставляет себя перед другими, и ему, конечно, не под силу отмотать время вспять, чтобы вернуть себе ничем не запятнанный образ, который был при нём неделю назад. Но даже так, разве он может позволить себе просто взять и показаться подобным образом в глазах окружающих?.. Когда они разговаривали в баре, Кихён так и сказал ему, что обязанность каждого хорошего студента — тщательно скрывать любые свидетельства разгульной жизни, если такая имеется, но сам он ничего не скрыл в этот раз: просто потому что не смог или всё-таки… не захотел?
Хосок не может избавиться от смутного подозрения, что Кихён не только не смущен — по какой-то причине, он явно наслаждается этим пристальным вниманием к своей персоне.
Но сильнее всех занимает другая мысль: удастся ли им поговорить снова, хотя бы чуть-чуть — или для Кихёна то, что произошло в позапрошлую ночь, ничего не значит?.. Кажется, Хосок для него в это утро — всего лишь часть серой массы студентов, шумных, раздражающих: он бегло осматривает лица и не останавливает свой взгляд ни на мгновение — словно их не связывает ничего, кроме необходимости сидеть в одной аудитории, и, может быть, это действительно так.
Но Хосок не чувствует себя полностью свободным от этой связи: всю вторую половину их увлекательной ночной беседы Кихён был пьян, с ним так и не удалось как следует обсудить некоторые вещи — а возможно, они оба были не в себе настолько, что теперь им требуются объяснения. Память Хосока окутана туманом, а каждая попытка воспроизвести в деталях, чем закончился разговор, вызывает резкий приступ смущения и злобы. Не так уж важно, то ли это алкоголь смешал его мысли, то ли здесь вина умелых манипуляций Кихёна — но как всё могло обернуться тем, что Хосок, можно сказать, в открытую признал перед ним свою симпатию? У него не было даже мысли о том, чтобы до такого доходить.
На самом деле, Хосок даже не вполне уверен, помнит ли Кихён это — или алкоголь всё-таки сжег в его голове свидетельства о тех постыдных минутах. Но он надеется на второй вариант, отчаянно хочет всё отрицать: даже если его косые взгляды украдкой — больше не секрет, в здравом рассудке Хосок всегда может объяснить, что просто не способен это контролировать, и искренне извиниться. Но если Кихён сохранил в воспоминаниях выражение его глаз той ночью, раскрывающее все бесстыдные мысли, оправдаться станет сложнее в разы.
И как бы то ни было, это просто не может закончиться ничем хорошим. «Пожалуйста, не связывайся со мной» — Хосок и не собирается, пока сохраняет остатки рационального мышления, но он уже просто не уверен, когда именно самообладание может снова покинуть его.
Вот почему ещё одно объяснение с Кихёном просто необходимо.
Это, впрочем, не может случиться сегодня. В другой день, как можно скорее, но только не сейчас. И даже не потому, что Хосок сам того захотел: сегодня вроде как его день по определению — но он просто не успевает думать о себе и не успевает выделить время для решения собственных проблем, поскольку с раннего утра на него взваливают новые — те, о которых он совершенно не просил. Сейчас его взгляд и слух целиком обращены к Хёнвону и к воодушевленной речи, которую тот тянет вот уже минут десять — тем не менее, её смысл улавливается лишь поверхностно и каждое второе слово будто ударяет куда-то мимо.
— Почему именинник такой мрачный сегодня?.. — Хёнвону вот вполне хватает вещей забивать себе голову, так что появление Кихёна, взволновавшее всех, вызывает у него, разве что, секундный интерес. — Не могу представить, чтобы твоё чувствительное, но отчего-то одеревеневшее сердце не запылало в предвкушении даже после того, как я во всех красках описал тебе всю программу предстоящего праздника. Надо больше расслабляться, друг: а ведь такой хороший повод! Выйдет не слишком хорошо, если во время вечеринки тебе удастся распугать всех свей кислой рожей — это называется неуважением к гостям, и с таким отношением к нам больше никто никогда не придёт. В конце концов, это же твой день рождения, и именно тебе следовало бы задавать общий тон!
— Ты должен благодарить меня хотя бы за то, что я вообще согласился его праздновать, — бурчит Хосок, крепко сжимая в руке ещё пока полный стакан протеинового коктейля. — Две вечеринки подряд, «Серая лошадь» такого просто не вынесет… и мои нервы…
— Но ты же просто не мог отказаться, зная, сколько людей готово тебя поздравить! — Хёнвон всплескивает руками в чрезмерном возбуждении и невольно задевает локтем его плечо.
— Да кто вообще все эти люди?!
Хосок готов вскочить с места и взвыть: он искренне не понимает, когда возможность закатить вечеринку в честь праздника превратилась в необходимость — ему просто не оставили выбора, всё было решено, и далеко заранее: друзья снова заказали еду и выпивку, разослали приглашения, а вдобавок, как будто того было мало, подготовили целую развлекательную программу для целого обилия гостей. Хорошо хоть, что в этот раз обошлось без лишних трат на живую музыку — вместо этого за ящик пива пригласили какой-то любительский коллектив, чтобы в течение вечера не давать толпе скучать слишком сильно.
Честно говоря, Хосока всё это безумно раздражает, почти до нервной дрожи в сжатых кулаках. Хотя он отчаянно пытается быть благодарным за непрошеную заботу, с каждой секундой это становится всё тяжелее, и опять хочется сорваться, после каждого слова, просто взять и всё отменить — но он не может, потому что впервые за долгое время видит в глазах Хёнвона проблески воодушевления и понимает, что другом двигают только самые искренние чувства и лучшие убеждения из всех, которые только живут в нём. Должно быть, он и в самом деле беспокоится за этот глупый праздник.
— Ты-то сам меня даже не поздравил, — бурчит Хосок, в конце концов, и с досадой отворачивается — там, за спиной друга, он замечает кое-что очень странное и пытается понять, не чудится ли ему, что Кихён со своего места действительно смотрит в его сторону.
— Я сделаю тебе подарок завтра, на вечеринке, — тот хмурит брови, явно оскорбившись, и громко заверяет его: — Я вовсе не забыл об этом, не думай обо мне так плохо!
Хосок что-то нечленораздельно мычит в знак примирения, но его внимание целиком приковано к противоположному концу аудитории: расстояние слишком большое, чтобы можно было рассмотреть наверняка, и приходится щуриться — но, похоже, что он понял всё правильно: взгляд Кихёна вовсе не блуждает в пространстве, случайно останавливаясь то на одном, то на другом; староста смотрит на него целенаправленно и осмысленно, подперев ладонью подбородок: он слегка наклоняет голову, и кажется, что прислушивается к беседе — но понять, о чём они с Хёнвоном говорят, с такого расстояния невозможно физически, если только Кихён не умеет читать по губам.
— В последнее время… я волнуюсь за тебя всё сильнее, — после этих слов, Хосок вздрагивает: напряженный тон, с которым Хёнвон произносит их прямо над его ухом, сбивает с толку. — Кажется, будто ты всё больше… выпадаешь из жизни.
— Что… — он сбрасывает с себя наваждение и смотрит другу прямо в глаза. — Что за чепуху ты говоришь?
— Я серьезно, это пугает.
Хосок застывает с открытым ртом, теряется от искреннего беспокойства во взгляде напротив, хочет подобрать хоть какие-нибудь слова для ответа, но те ускользают, как туман сквозь пальцы — дымные клочья клубятся в голове, превращаясь в гнетущие мысли. Что представляет собой его жизнь в последнее время? Думает ли он вообще, хотя бы иногда, что живёт? Вот уже около года, для него каждый день — это очередной рубеж для преодоления; при каждой удобной возможности он отсчитывает, сколько часов осталось до вечера и как много обязанностей предстоит выполнить до того, как они истекут; нити времени с нанизанными на них событиями сплетаются в липкий сгусток и уносятся потоком в прошлое, а Хосок уже настолько привык к движению в этом неясном течении, что даже не задумывается о том, так ли это важно — чувствовать постоянное присутствие в каждом моменте собственной жизни. Если это и значит «выпасть», выходит, что Хёнвон прав.
Впрочем, именно потому, что пристальный взгляд Кихёна никак не попадает под категорию «привычного» и выбивается из обыденного течения событий, Хосок вынужден останавливать движение «на автомате» и обращать на него внимание: даже если разговор с Хёнвоном полностью увлекает его, где-то на задворках сознания отчаянно бьётся мысль — «это всё ещё происходит, ты должен что-нибудь с этим сделать». Теперь Хосок вполне осознаёт, что значит быть мишенью чужого взгляда: давление и жжение под кожей ощущается почти физически, как будто Кихён намеревается просверлить в нём дыру со своего места — поэтому он напрягается и нетерпеливо ёрзает на стуле, пытаясь хоть как-то избавиться от этого неприятного чувства.
«Чёрт, да что ему от меня нужно? Он нарочно делает это со мной?.. Или, может быть, это такая месть? Я действительно раскаиваюсь, только, пожалуйста, хватит!»
В конце концов, Хосок срывается: решительно перехватывает этот пристальный взгляд — а Кихён щурится только сильнее, слегка закусывает губу и увлеченно скользит глазами по его фигуре, почти не разрывая зрительного контакта. Он отодвигает локоть дальше, так что практически ложится боком на стол: расстегнутый воротник рубашки съезжает, бесстыдно обнажая часть плеча, и волосы сливового оттенка идеально обрамляют бледное лицо. Хосок нервно сглатывает, старается сосредоточиться на Хёнвоне, который снова что-то говорит (впрочем, кого волнует?) — но реальность смазывается, и в окружающем безмолвии они с Кихёном всё равно оказываются один на один, даже когда сидят в разных концах аудитории. Но стоит только Хосоку окончательно увлечься и потерять связь с происходящим, как выражение лица Кихёна искажается: его тонкие губы медленно растягиваются в ухмылке, и глаза вспыхивают блеском, как будто даже издевательским.
Это так, словно Кихён говорит ему всем своим видом: «Я вижу, как ты смотришь на меня. Я знаю все твои мысли. Тобой невероятно просто манипулировать».
Хосок злится: он понимает, что его поймали на удочку — и, не скрывая своего бешенства, выплескивает эмоции наружу. Но внезапный нервный порыв приводит к непоправимому: дёрнувшись, он задевает рукой свой почти полный стакан, и от этого страдает абсолютно невинный Хёнвон — коктейль выплескивается на стол, при этом значительная часть напитка попадает тому штаны и даже на майку. В ответ на глухой всплеск все, кто стоит рядом, оборачиваются в их сторону; а Кихён буквально взрывается приступом смеха — как будто здесь нет его вины; он с трудом сдерживает себя, стремительно вскакивает с места и, больше не глядя в сторону Хосока, но по-прежнему шатаясь от беззвучного хохота, бегом выскакивает из аудитории.
Это очень предусмотрительно с его стороны, потому что после такой грандиозной подставы Хосок, даже при всем своем пацифизме, готов достать его откуда угодно и с садистским удовольствием свернуть этому кретину шею, искренне наслаждаясь его воплями раскаяния — но, к сожалению, у него есть проблема поважнее в виде разъяренного Хёнвона, который и сам, похоже, готов голыми руками расковырять другу кишки. На несколько секунд эти двое застывают друг напротив друга, вслушиваясь в мерный стук капель, которые срываются с края стола и падают на пол; лицо Хёнвона искажается в жуткой гримасе, и его взгляд обращается к самым глубинам ада, тогда как Хосок невиданным образом умудряется сжаться в размерах и пережить, по меньшей мере, пару микроинфарктов за раз.
— Я смотрю, ты вообще уже не осознаешь, что творишь, — Хёнвон цедит слово за словом, медленно поднимаясь с места. Случайные свидетели происшествия косятся на Хосока с сочувствием. — Что ж, я знаю один хороший способ, как вернуть тебе ощущение реальности.
Хосоку не нужно убеждаться в том, что острая боль в почках избавит его от всех отстраненных раздумий, но он совсем не готов платить такую цену — страх заставляет окунуться в искреннее раскаяние и на всякий случай защитить все жизненно-важные органы с помощью стула; ему нечем оправдаться: даже если это Кихён нарочно спровоцировал его, он сам виноват в том, что поддался. Он, кто часто хвалился своей способностью сохранять самообладание при любых обстоятельствах, начинает всё чаще терять концентрацию во всяких мелочах.
Судя по всему, Кихён — тот, кто в считанные секунды, по собственной прихоти и ради простой шутки, может сбить его с толку, и с этим ничего нельзя поделать.
Хёнвон, почему-то, страдает от этого больше всех.
***
— У меня даже нет желания с тобой разговаривать, — Хёнвон прёт сквозь плотную толпу танком, и Хосок пытается вымолить прощение на ходу, с трудом за ним поспевая. — Исчезни и не появляйся в поле моего зрения до тех пор, пока не прочистишь мозги. — Да ладно тебе! — в конце концов, он обгоняет друга и встает напротив. — Я же не нарочно это сделал. — А меня не волнует, — тот резко останавливается и тычет Хосоку прямо в грудь указательным пальцем. — Ты только посмотри, на что я теперь похож! Хосок хмурится: футболка, которую он одолжил Хёнвону, не так уж и плоха, просто широка по размеру, поэтому на его тощей фигуре виснет складками и напоминает скорее сильно укороченную тунику. К сожалению, раздобыть где-нибудь запасные штаны оказывается труднее, так что приходится добираться до дома с тем, что есть: джинсы Хёнвона, украшенные причудливыми очертаниями жирных пятен, не успевают как следует высохнуть. А на дворе ещё только начало марта, поэтому неудивительно, что тот не собирается внимать искренним извинениям друга и заботится только о том, чтобы чего-нибудь себе не отморозить. В любом случае, его тончайшее чувство прекрасного явно оказывается задето собственным отражением в зеркале, так что он идёт понуро, сгорбив плечи, и с опущенной головой — настолько быстро, что другие студенты буквально отпрыгивают в ужасе, оказываясь на его пути. Хосок искреннее недоумевает, как в одном человеке вообще может быть сосредоточено столько раздражения и пылающей злобы одновременно, ещё и без риска для жизни (его собственной, но окружающих — вряд ли). — Ну ладно, что насчёт праздника?.. — он вспоминает, о чём шёл разговор незадолго до его грандиозного провала, и пытается поднять Хёнвону настроение хотя бы этим — но тот упорно не поддаётся. — Даже из-за того, что сегодня твой день рождения, я не собираюсь так просто прощать твою возмутительную халатность. Хосок замирает и морщится: это была простая неосторожность с его стороны, причём здесь вообще халатность? Но Хёнвон не стремится ничего объяснять: в считанные секунды он опережает его шагов на пять, а то и на десять — выпав из оцепенения, тот снова хочет возмутиться, потому что назидательный тон друга его раздражает; но в это же мгновение Хёнвон, который по-прежнему ни на что вокруг не обращает внимания и только таранит взглядом землю под ногами, резко и почти с разбега врезается в кого-то впереди, около самых ворот университета. — Твою мать, смотри, куда прешь! — разумеется, он не в силах здраво оценить ситуацию, поэтому сходу превращает незадачливого незнакомца в удачную мишень для морального уничтожения. Хосок поднимает голову и медленно моргает: мгновение требуется ему, чтобы понять — он знает этого человека, по крайней мере, уже видел его однажды. В памяти отчётливо встает картина: холодный, полутёмный подъезд, надрывающиеся голоса сверху, стук каблуков по ступеням, после — чья-то фигура, стремительно пронёсшаяся мимо, и сильный толчок в плечо. Хотя тем вечером, чуть больше недели назад, Хосок мог видеть гостя Кихёна не дольше секунды, прежде чем тот исчез на лестнице, ему ещё тогда бросились в глаза отличительные черты: крашеные в платиновый блонд волосы и большие серебряные серьги в ушах. А ещё, просто возникает предчувствие: очевидно, что им не удастся разойтись с этим незнакомцем быстро, потому что тот явно не настроен терпеть к себе хамское отношение: по его бледному лицу скользит гримаса, над бровями собирается складка, и широкая ладонь на бедре сжимается в кулак. — Сам влетел в меня, чёртов придурок, убери свои лапы! — блондин пихает Хёнвона с такой силой, что того аж относит назад на несколько шагов, а Хосок отмечает про себя: высокий голос — ещё одно доказательство. — А ты чего тут торчишь, а? — тому невдомёк, что конфликты стоит улаживать, а не усложнять, и он, похоже, только рад возможности выпустить на ком-нибудь пар. — Встал, как около притона. С притоном Хёнвон, кончено, переборщил, но наряд у незнакомца действительно вызывающий: узкая белая майка, порванная внизу, поверх — кожаная куртка с металлическими цепями, на ногах — обтягивающие чёрные джинсы и заострённые сапоги почти до колена с неровным краем голенища. Его вид, взгляд, выражение лица — всё говорит о том, что связываться с таким человеком себе дороже, но разве Хёнвона это заботит? Когда взгляд опасного незнакомца сужается и остреет, и лицо очерчивает ухмылка — не такая насмешившая, как была у Кихёна, а по-настоящему злая и холодная, тот только хмурит брови сильнее — от него теперь так и тянет волнами жгучего презрения. — Ой, кто бы говорил, парень в пижамке, — выговаривает блондин, наконец, и без стеснения смотрит Хёнвону в глаза — а тот этого совершенно не выносит, так что почти теряет дар речи от возмущения. — П-пижамке?.. Пока Хёнвон чертыхается себе под нос, пытаясь оправиться от столь меткого удара, незнакомец всё-таки замечает стоящего поодаль Хосока: его мрачный взгляд тут же светлеет, по лицу расползается широкая улыбка, и все резкие черты мгновенно смягчаются. В считанные секунды парень избавляется от всего устрашающего в своем облике — впрочем, именно его стремительное перевоплощение вызывает куда больший испуг, и вот теперь-то Хосок уже точно убеждается, что недобрые предчувствия его не подводят. Он смотрит на незнакомца с пристальным вниманием и даже не знает, чего ожидать от него в следующую секунду. — Ой, а вы, должно быть, Шин Хосок? — тот использует максимально вежливое обращение и чуть-чуть наклоняет голову — его глаза буквально сияют. — Откуда вы узнали?.. — Хосок теряется: подобная прямота серьезно сбивает его с толку. — Слушай, ты, выпендрёжник хре… — к этому моменту Хёнвон наконец созревает для ответа — но ничуть не впечатлённый оппонент самым наглым образом зажимает ему ладонью рот. — Отвали, не с тобой разговариваю, — он снова отпихивает разъяренного Че и семенящими шагами, со взглядом невинного щенка, подбегает к Хосоку, чтобы ещё раз поклониться перед ним. — Моё имя Ли Минхёк, очень рад с вами познакомиться. Оторопевший Хосок какими-то невнятными жестами пытается объяснить ему, что нет никакой нужды в подобной вежливости, и теми же жестами успокаивает Хёнвона, цвет лица которого уже практически совпадает с цветом его же алой футболки — тот замирает в откровенном шоке и, кажется, чувствует себя преданным. — И как мне это понимать?.. — лепечет он, мечась отчаянным взглядом между Хосоком, по-прежнему зависшим в растерянности, и Минхёком, уверенность которого буквально лезет через край. — Прошу… прощения, — последний улыбается, но, разумеется, не Хёнвону. — Я должен объясниться. Дело в том, что я — близкий друг Ю Кихёна, человека, которому вы имели несчастье помочь пару дней назад. Хосок кивает, не сводя с собеседника внимательного взгляда — он игнорирует громкий и удивленный вздох друга, которого услышанное, должно быть, повергает в ещё большее замешательство; ему совершенно не понятно, что Минхёку может понадобиться и с какой стати он так рад их знакомству, что вот уже с минуту не прекращает улыбаться во весь рот. Тот решает не тянуть и очень быстро переходит к делу: — Понимаешь… — получив ещё один кивок, он всё-таки немного понижает степень вежливости. — Дело в том, что я узнал, можно сказать, по чистой случайности, обо всём произошедшем в баре прошлой ночью. Идиот-Кихён никогда бы не рассказал мне, если б не был так отчаянно пьян, когда я его встретил — и, после всех подробностей, мне страшно захотелось его придушить. В самом деле, этот человек невыносим. Он вечно доставляет проблемы не только себе, но и окружающим — ты уж прости его за это… И вообще, мне следовало бы вдвойне извиняться — за Кихёна тоже, потому что он ни за что не сделает этого сам, хотя ему бы и следовало. — Всё в порядке, — Хосок решительно качает головой — он удивлён, что Минхёк пришёл только для того, чтобы заговорить с ним об этом. — Уж ты-то точно мне ничего не должен. — Нет, послушай, — тот перебивает неожиданно резко. — Я виноват в том, что не могу уследить за ним; ведь никто, кроме меня, не сделает этого. Просто в последнее время… Кихён слишком сильно пренебрегает мной. Думаю, моё общество порядком его раздражает. Но даже так, если бы только я был внимательнее, то смог бы всё предвидеть заранее, и не дать ничему плохому случиться — тебе бы не пришлось рисковать своей шкурой, чтобы вытаскивать этого кретина из заварушки, в которой он сам же и виноват. Я чувствую себя ответственным за то, что ты — как посторонний человек — мог пострадать из-за него. Поэтому прости. Правда, мне очень жаль. — Похоже… ты очень добрый, — бормочет Хосок и невольно улыбается — это заставляет Минхёка повеселеть. Хёнвон уже не встревает в их обмен любезностями и только наблюдает со стороны с видом крайнего недоумения. — А ещё, спасибо, — после этих слов во взгляде и в голосе блондина возникает что-то надрывное, излишне эмоциональное. — Правда, спасибо тебе огромное. Если бы не ты, я даже не знаю… что было бы тогда. Ты действительно очень помог — даже больше, чем думаешь. — Я… просто как я ещё мог поступить в подобной ситуации? — Хосок смущенно отводит взгляд. — И, честно говоря… в какой-то момент… именно Кихёну пришлось меня выручать. Но Минхёк игнорирует эту фразу: что-то заставляет его поддаться искренним и сильным чувствам благодарности — становится ясно, что за всем этим стоит нечто куда более серьезное, чем обыкновенное недоразумение, и Хосок пользуется моментом, чтобы пролить свет на свои опасения: — Извини, ты можешь объяснить мне, что же конкретно тогда случилось? Я имею в виду… Хотя Кихён и сказал мне, что не был виноват… думаю, он… сделал что-то плохое?.. — Нет, на самом деле, я… — Минхёк мгновенно вспыхивает, мнётся и отводит взгляд: — Даже если у тебя есть особое право знать, мне не стоит ничего рассказывать, потому что он сам не захотел бы этого, — блондин намеренно отыскивает подозрение в глазах Хосока и не даёт ему вставить ни слова: — Но, всё-таки, я обязан заверить: у тебя нет причин опасаться Кихёна или ненавидеть его: он, кончено, идиот, но вовсе не преступник — можешь быть уверен в этом на все сто процентов! То, что ты видел… это всего лишь недопонимание и неудачное стечение обстоятельств. Всё-таки, Кихён был жертвой, и ты поступил правильно, что спас его, — он замолкает на секунду, чтобы продолжить с ещё большим воодушевлением: — Понимаешь ли, он такой сложный, неоднозначный человек. У него почти нет друзей, кроме меня — одни враги и куча фальшивых знакомых на все случаи жизни. Пусть со стороны такого не скажешь, но ему действительно сложно. Вот почему… я был так рад, когда узнал о тебе. Когда услышал, что в период болезни Кихёна ты почти каждый день покупал для него еду, лекарства, другие необходимые вещи и по-своему заботился о нём — это заставляет меня чувствовать себя благодарным и по-настоящему обязанным. Я никогда всерьез не верил в то, что Кихёну под силу подружиться с кем-то в университете. — Ну, вообще-то, мы не то что бы… — А друг Кихёна — мой друг по определению, иначе и быть не может, — заканчивает Минхёк, наконец, и расставляет руки для крепких дружеских объятий. — Да брось ты всё это! — Хосок смущается, но быстро добавляет, чтобы не быть неправильно понятым: — В смысле… перестань уже… меня благодарить. Всё нормально. Я просто рад, что смог помочь, и ничего с этого не требую. Минхёк расцветает, видимо, пораженный бескорыстием собеседника — неловкость множится в прогрессии с каждой секундой, но их отвлекает громкое покашливание со стороны: в конце концов, Хёнвону явно надоедает быть третьим лишним в этой беседе — он уже даже не пытается вникнуть в смысл происходящего, и, в конце концов, просто машет рукой на всё. — Пойду-ка я от вас, — его недовольное бурчание возвращает Хосока к действительности. — Прости… я был действительно рад оказаться полезным… — он кивает Минхёку и бросает беглый взгляд на удаляющегося друга. — Но, думаю, мне тоже стоит пойти. На самом деле, ему хочется обсудить ещё кое-что в отношении Кихёна с новым знакомым, но Хосок знает: если сейчас он просто даст Хёнвону уйти, это окажется поводом для друга ещё сильнее углубиться в свою обиду, и им будет гораздо труднее помириться потом: из вредности тот может даже не прийти на вечеринку, которую ждёт с таким нетерпением — и это будет вполне в его духе. Хосок осознает, что и так делал выбор в пользу Кихёна слишком часто за последнее время — и разве он мог дальше пренебрегать своим лучшим другом из-за него? Впрочем, хотя Хёнвон облегченно и даже с радостно улыбается, как только понимает, что вышел победителем на этот раз — он снова мрачнеет, когда оказывается, что Минхёк не собирается так просто оставлять их в покое. — А вы куда идёте? — он встаёт между ними, но обращается, по большей части, к Хосоку. Хёнвон замирает на месте: если бы у него был нож в кармане, он бы даже вряд ли долго раздумывал перед тем, как вспороть навязчивому парню глотку. — Ну… пока вперед, — Хосок боком косится на них обоих и чувствует себя случайной жертвой в эпицентре урагана. — Разойдёмся на перекрёстке. Минхёк радостно кивает и без малейших колебаний идёт за ними следом — даже прожигающий взгляд Хёнвона, пока ещё терпеливо держащего язык за зубами, ни капли не смущает его. Хосок не решается намекнуть, чтобы тот от них отвязался, и идёт вдоль тротуара в ощутимом напряжении: и более того, теперь он чувствует, что Минхёк зачем-то пристально таранит его прозорливым взглядом. Должно быть, это и называется «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», потому что даже за какие-то несколько минут знакомства он замечает уже несколько вещей, которые в какой-то степени роднят блондина с Кихёном — по крайней мере, они оба знают толк в том, как ненавязчиво выносить мозги. — Слушай, хён, — в конце концов, уже на другой стороне дороги Минхёк всё-таки срывается на болтовню: — Ты кого-то мне напоминаешь. — И когда это он успел стать тебе хёном?! — Хёнвон всё-таки не выдерживает и снова начинает метать искры из глаз. — Не знаю, просто он выглядит как хён, — блондин легкомысленно пожимает плечами. Затем отводит взгляд и говорит больше в сторону: — А ты выглядишь как бомж. — Послушай, друг, если ты сейчас не найдешь в себе решимости швырнуть этого ублюдка под машину, я больше с тобой не разговариваю. Хосок тяжело вздыхает: на самом деле, он шагнул бы на дорогу сам с куда большей охотой — хотя пока в нём нет достаточной решимости для радикальных мер, происходящее всё сильнее давит на нервы с каждой секундой. Целый день Хосок ощущает себя какой-то марионеткой в чужих руках, которой хамски вертят окружающие — поставить надменного Кихёна на место ему уже не удастся, но он всё ещё может напомнить этим шумным идиотам, чтобы они не слишком наглели в его присутствии. — А сейчас вы просто встаёте по двум сторонам от меня и затыкаетесь, — Хосок сам без понятия, откуда в нём столько леденящей ярости, даже Хёнвон испуганно дёргается от его тона. — Совсем уважение потеряли, вы оба. Минхёка долго упрашивать не приходится. Он судорожно вздыхает, кивает несколько раз и выдавливает из себя фальшивую, но очень милую улыбку примирения — Хёнвон отвечает холодным презрением и смотрит только на Хосока: ему ничего не стоит обижаться самому на любую мелочь, но когда злятся на него, ещё и так отчаянно — это совсем другое. Хосок чувствует себя уставшим, поэтому не собирается сдерживаться. Хватит уже идти у всех на поводу. — И всё-таки… — Минхёк подаёт голос с осторожностью, слегка касаясь его плеча. — Ты же мне правда… кого-то напоминаешь. Мы точно не были знакомы раньше?.. Хосок хмурит брови и вглядывается в лицо напротив: если бы он знал кого-то со столь вызывающей внешностью, точно не забыл бы — хотя Минхёк, должно быть, не всегда красил волосы и носил массивную бижутерию. Так что, после попытки представить его с натуральным цветом и чуть-чуть помладше, в голове Хосока начинает что-то проклёвываться: эти чуть прищуренные глаза с прозорливым блеском, эта улыбка на пухлых губах… Он изумленно выдыхает и мотает головой: нет, такого просто не может быть. Но даже если здесь нет никакой ошибки, Хосок действительно никогда не был знаком с этим человеком лично и даже не знал его имени — но точно встречал, ещё задолго до того, как судьба свела их благодаря Кихёну. Минхёк, должно быть, тоже видел его прежде и вполне мог запомнить в лицо — но с тех пор прошло много времени, и они оба слишком сильно изменились. Хосок всё ещё надеется, что память его подводит — но надежды остаётся мало, когда взгляд напротив резко проясняется. Нет, пусть он молчит. Пусть он сделает вид, что ошибся. Потому что Хосок не хочет ничего вспоминать: в том периоде своей жизни, что давно покрылся пылью, нет ничего, что хотелось бы ворошить сейчас, когда он только-только научился забывать и забываться в рутине. Они с Минхёком действительно не знакомы, потому что Хосока, которого тот когда-то знал, больше не существует. — Точно! — Минхёк, конечно же, оказывается глух к его беззвучной мольбе. — Это было ещё в «Сарае»… Группа «Свирепые волки», ты был их клавишником! Как же я сразу мог не узнать?.. Хосок замирает так резко, как будто врезается в невидимую стену: его лицо деревенеет, и он не может пошевелить ни одним мускулом — сердце пропускает несколько ударов, и слова отдаются в голове эхом, на которое отзываются целые вихри воспоминаний, а эмоции переполняют изнутри каждую клеточку его тела. Радость, прошедшая сквозь время, становится горькой, а светлые картины — рассеиваются в тумане. Хёнвон реагирует почти так же: в искреннем испуге, он смотрит на Хосока и даже не знает, что предпринять — и только Минхёк искренне не понимает, что сказал не так. — Ну надо же, как так вышло… — в его голосе уже нет прежней уверенности, но слова продолжают литься потоком, как будто блондин физически не способен удержать их в себе: — Это ведь было ещё старшей школе... одно лето я работал в «Сарае», оформлял декорации для мероприятий, и ваша группа как раз приезжала туда на июльский сонг-контест... Я болтался прямо около сцены все три дня, даже на репетициях, поэтому так хорошо помню. Кажется, вы тогда не выиграли ничего, но мне ваши выступления очень сильно запомнись — я даже пересматривал записи по нескольку раз... — Минхёк растерянно сметётся, похоже всё ещё не в силах поверить в совпадение. Он смотрит Хосоку в лицо, видит, как что-то в нём исказилось, но просто не может не продолжать: — В самом деле, я был так искренне восхищён тобой… ну, и другими из вашей группы тоже... хотя мы так и не познакомились как следует… я только смотрел со стороны и думал «вау, как было бы круто просто подойти и заговорить». Я даже и не предполагал, что мы можем однажды, спустя несколько лет, встретиться вот так. Удивительная штука — жизнь. Хосок отчётливо помнит: просторный зал в разреженном прожекторами полумраке, широкую сцену и громкие голоса под ней — он и ещё несколько человек стоят на той сцене в том самом зале, и даже если это всего лишь репетиция, все взгляды всё равно прикованы к ним. В тот короткий момент между сигналом о начале выступления и звуками первых аккордов им казалось, что для них вертится вся Вселенная — и, как ни странно, в памяти Хосока всё обрывается именно на том самом моменте. Как раз с той секунды, как он кладёт на панель синтезатора свои дрожащие потные руки — он и не помнит ничего. Он не помнит, что было с ним дальше, не хочет помнить, как именно тогда двигались его пальцы, не хочет помнить даже чей голос звучал, усиленный микрофоном, слева от него — и всё же он помнит нечто другое. Парня, что всё время стоял рядом со сценой и пялился на них во все глаза. Того, что пару раз подавал им воду на перерывах. Наверное, разок-другой они даже могли перекинуться с ним парой слов, но Хосок не уверен... он помнит только его чуть прищуренный взгляд и широкую улыбку. Минхёк по-настоящему наслаждался той музыкой?.. Он любил её. Казалось, что он любил её даже больше, чем сам Хосок — вот почему восторженное сияние того взгляда засело в его памяти так прочно. Вот чёрт, бывают же подобные совпадения... Хосок не хочет верить — но знает, что память никогда не обманывает его, а это он вечно обманывает свою память. — Я слышал… что ты первым ушел из группы, — призрак прошлого продолжает впиваться когтями в шрамы и скрывать прочную корку со старых ран. — Я до конца школы время от времени зависал в «Сарае», поэтому слушал разные околомузыкальные разговоры и сплетни. О тебе никто совсем ничего не знал, и все очень удивлялись твоему исчезновению... кто-то думал, что что после выпуска ты просто искал лучшую возможность проявить себя, поэтому и оставил товарищей. Но время шло, и... — Эй ты, будь так добр, заткнись, — Хёнвон всё ещё не может справиться с испугом и замешательством, поэтому не глядя пихает Минхёка в бок. — Просто завали свою пасть и забудь всё, что сказал или даже хотел сказать. — Извини, но я действительно не люблю обсуждать это, — наконец, Хосок берет себя в руки: он вскидывает голову и идёт дальше по тротуару, отчаянно сохраняя невозмутимость в лице. — Так что давай не будем. Он просто эгоистично стирает эти навязчивые воспоминания, вновь запихивает их на дальнюю, запыленную полку: потому что это больше ничего не значит для него. — Я… я что-то не то сказал?.. — до Минхёка наконец доходит, что он должен остановиться — блондин стремительно догоняет Хосока и слегка склоняет перед ним голову. — Прости, если так. Раз уж ты действительно этого хочешь, я буду молчать. Просто… нет, ни слова больше. Это твоё дело, не моё. — Ничего, — тот устало жмурит глаза и качает головой. — Всё в порядке, ты не мог этого знать. Какое-то время они идут в напряженном молчании: взгляд Хёнвона полон искреннего беспокойства, и это раздражает — Минхёк то и дело поднимает глаза в затянутое тучами небо, должно быть, увлеченный раздумьями, о которых Хосоку вряд ли стоит знать. Он прекрасно понимает, что поступает до безумия глупо — для него это ясно, как день, но он ничего не может поделать с самим собой. Именно поэтому, что его воспоминания так отчаянно-глупы из-за переполняющих эмоций и страхов, он никогда не откроет этот Ящик Пандоры вновь. — И всё-таки, — Минхёк резко хватает его за локоть. — Я не хотел создавать плохое впечатление, так что, пожалуйста, можем ли мы начать сначала?.. Я правда хочу с тобой подружиться. И вовсе не потому что тогда в «Сарае»... гхм. То есть... — Ааа… да, ничего, — голова Хосока тяжелая и будто в тумане, его немного напрягает подобная навязчивость — но отказать настолько искреннему взгляду он просто не в силах. — Спасибо, — блондин лучезарно улыбается. — Слушай, а сейчас мы не можем поговорить немного подольше?.. Если есть время… — Мы заняты, — отвечает за него Хёнвон тоном, не допускающим возражений. — А завтра? — но Минхёк не сдается. — Тоже заняты. — Неужели на целый день?.. Хосок, уже в который раз за день, только и может, что тяжело вздохнуть. На завтрашний вечер как раз намечена вечеринка: и теперь он даже не знает, что бы предпочёл — её или шумную компанию Минхёка. Ему кажется, что угодно способно свести его с ума даже в такой светлый и многообещающий день. — Кстати, тут Кихён тоже ненароком обмолвился… это правда, что у вас есть свой клуб?.. — Минхёк не теряет энтузиазма и продолжает уверенно наседать. — Вы же туда часто ходите, а? Можно мне как-нибудь с вами? Пожалуйста-а-а... Думаю, это очень хороший способ узнать друг друга поближе. Тем более… я могу чем-нибудь помочь, наверное… — Завтра в восемь вечеринка, можешь приходить, — выговаривает Хосок, наконец: ему кажется, что это единственный способ заставить Минхёка уняться. — Ты чё творишь?! — Хёнвон мгновенно взъедается: у него даже глаза на лоб лезут от подобного поворота событий, и Хосок боится, как бы друг его совсем не придушил за такие сюрпризы. — Мой праздник: кого хочу — того приглашаю, — впрочем, он невозмутимо вырывает листок из блокнота, который всегда лежит в кармане куртки вместе с ручкой — старая привычка — и чёркает нужный адрес. — Большое спасибо! — Минхёк рассыпается в благодарностях, однако на его лице тут же возникает печальное выражение: — Знаете, я так устал от того, что постоянно остаюсь в стороне… На самом деле, Кихёна вечно приглашают повсюду, в разные интересные места, а обо мне... хоть бы кто-нибудь вспоминал! Кажется, что ни одна живая душа не заботится о моих чувствах… и это так расстраивает… — на секунду он замолкает, а затем снова продолжает, загоревшись внезапной идеей: — Кстати, Кихёна я тоже могу позвать, если хотите, хотя вероятность почти мизерная, что он придет. Хосок рад любой возможности пересечься с Кихёном — вернее, он заранее ненавидит эту возможность, но уверен в её необходимости, поэтому согласно кивает. Слова Минхёка вызывают в нём интерес и любопытство: сначала тот говорил о каких-то «фальшивых знакомых на все случаи жизни», теперь вот это… похоже, что повседневная жизнь Кихёна протекает куда интереснее, чем он уже успел себе представить. А Хёнвон, в свою очередь, ожидаемо таращится на них с удивлением, но уже ничего не спрашивает. Тем более, к тому моменту они наконец доходят до заветного перекрёстка. — Послушай сюда… вот ещё что, — Минхёк решительно берёт Хосока за плечо, наклоняется к его уху и в это же время косится на Хёнвона краем глаза: — Что касается Кихёна… — Эй, да вы что, совсем совесть потеряли? — злится «третий лишний». Хосок рукой пытается заткнуть ему рот, чтобы не мешал, и тот, не скрывая своего раздражения, стремительно удаляется вниз по улице. — Даже если я часто называю Кихёна конченым кретином, всё-таки, на самом деле я думаю, что в душе он хороший человек, и ему только… бывает достаточно непросто справляться со всем в одиночку, — Минхёк делает шаг назад и смотрит на Хосока в упор. — Пожалуйста, если тебе не сложно, позаботься о нём. — Я… — после подобной просьбы, он вдруг теряется, и слова невольно застревают в горле — все разумные мысли тоже ускользают прочь. — Я действительно рассчитываю на тебя. Улыбка освещает лицо Минхёка в очередной раз: теперь перед ней уже почти невозможно устоять — не дожидаясь ответа, он стремительно разворачивается и с беглыми словами прощания исчезает в той стороне, откуда они пришли, словно говоря при этом Хосоку: «Пойми, что всё равно от этого не отвертишься, и просто смирись». Несколько секунд Хосок смотрит вслед, по-прежнему сбитый с толку. Что это вообще значит — позаботиться?.. Кихён даже не подпускает его к себе и издевается над ним, кажется, при каждой удобной возможности — что он может для него сделать? Это просто чепуха какая-то. Кое-как собравшись с мыслями, Хосок раздраженно мотает головой и плетется дальше по улице — туда, где Хёнвон ждёт его с нахмуренным видом, опершись на фонарный столб. Разумеется, он бы не ушёл. Все его показные обиды — яйца выеденного не стоят: что бы ни случилось, вспыльчивый, но отходчивый товарищ по жизни всегда будет на его стороне. — Ненавижу тебя, — однако Хёнвон бурчит и плетется дальше, как только позволяет Хосоку поравняться с собой и пойти рядом. — Знаю. Я и сам себя ненавижу. Подходящим настроем для того, кто празднует свой день рождения, это явно назвать нельзя.***
Когда до верхнего этажа остаётся буквально несколько ступеней, ублюдочный белый кот бросается Хосоку в ноги из-под перил с отчаянным воплем, как в последний бой — тот вскрикивает в ответ и на рефлексе отвешивает животному довольно внушительный пинок. Но было бы странно, если бы демоническая тварь так просто отстала, врезавшись в стену: ничуть не смутившись, кот дёргается в противоположную сторону и, не забыв напоследок вцепиться Хосоку в голень, через несколько ступеней слетает на нижний пролёт, исчезая в сумраке. «И что я такого сделал, чёрт побери?» — чувствуя, что с одной из сторон крючки-когти умудрились пройти даже сквозь штанину, Хосок морщится и в ярости ударяет кулаком по перилам. Если так продолжится, собственный подъезд, рано или поздно, начнёт внушать ему навязчивые страхи. Он бы и дальше так чертыхался, если бы его не отвлёк чей-то негромкий кашель: Хосок вздрагивает и резко смотрит в ту сторону — перед его глазами пролетает сцена, произошедшая уже около трёх недель назад: первое появление Кихёна в его жизни, которое он вряд ли когда-нибудь забудет. Не то что бы Хосок надеется увидеть его сейчас — но изумленно и, может быть, слегка разочарованно замечает в сумраке силуэт одного из работников «Серой лошади», младшего бармена. Сузив вопросительный взгляд, он замечает у его ног большую, продолговатую коробку без опознавательных знаков: снова какой-то неясный предмет, как та папка с проектом, которую приносил ему Кихён в тот раз — значит, это уже по определению не может сулить ничего хорошего. — Простите, — бормочет парень, украдкой глядя туда, где только что случился бой не на жизнь, а на смерть, между Хосоком и котом. — Что такое?.. — тот злится и даже краснеет от смущения. Он уверен, что в клубе произошло что-то плохое: зачем ещё сотруднику являться к нему в нерабочее время?.. — Я здесь по просьбе Чжухона-хёна, — продолжает младший бармен, и такой ответ приводит Хосока в откровенное замешательство. — Он просил поздравить вас с днём рождения, пожелать всего самого наилучшего и… — быстрый кивок на коробку. — Сделать подарок от его имени. — Что там?.. — вслед за инстинктивным опасением, появляется радость: на сердце теплеет от мысли, что хоть кто-то за весь день нашёл способ проявить к нему каплю внимания. — Он не сказал. Хосок приближается медленно, проводит ладонью по ребру коробки: в ней что-то большое и тяжелое, но он не может понять, что; а даже если догадывается, искренне хочет верить, что ошибся. Младший бармен следит за его действиями со скучающим выражением лица и нетерпеливо топчется на месте, наверняка стремясь поскорее выполнить своё поручение и уйти. — Спасибо, — Хосок жестом даёт понять, что тот свободен. — С праздником, — парень наклоняет голову и бодро срывается с места. — Доброго вам вечера. Коробка действительно довольно тяжелая, и в ней что-то гремит — недобрые предчувствия всё больше усиливаются, так что Хосок затаскивает её в квартиру, кладёт на пол рядом с разложенным диваном и, прежде чем открыть, достает из кармана телефон. Он точно знает, что Чжухон не занят работой в этот вечер... а какая ещё причина могла заставить его пренебречь личной встречей? — только если это не то, о чём он подумал. Если в коробке именно та вещь, это всё объясняет. На вызов отвечают не сразу: Хосок довольно долго слушает тягучие гудки и невольно раздражается. — Ты уже получил мой подарок?.. — Чжухон, как всегда, избегает предисловий и ударяется в чрезмерно весёлый, даже радостно-возбуждённый тон. — Только не говори мне, что… — Значит, ты ещё не открыл? — тот изумленно вдыхает и выдерживает короткую паузу. — Значит, давай — вперед. А я буду рядом, чтобы морально поддержать тебя. — Думаю, я уже знаю, что там. Хосок подрывается с места, доходит до стола: он достаёт из ящика ножницы и в остервенении срывает с коробки скотч; с силой тянет вверх передний клапан, но замирает на несколько секунд перед тем, как открыть крышку. Это всё прямо как в детских воспоминаниях, когда он распаковывал приготовленные матерью рождественские подарки: только на душе, вместо радостного предвкушения, — напряжение и страх. Он понимает всё, лишь увидев сквозь слой пупырчатой плёнки что-то белое: выпускает ножницы из рук и крепко сжимает кулаки, едва сдерживая в них свою нервную дрожь. — Ты что, надо мной издеваешься?.. — цедит сквозь зубы, больше всего на свете стремясь понять, о чём Чжухон, черт возьми, думал, когда решался на такое. — Я надеялся, что ты обрадуешься хотя бы немного, — тот бормочет с лёгким оттенком обиды в голосе, но вряд ли удивляется подобной реакции. — Но ты не пришёл ко мне сам… ведь потому, что знал: я отправлю тебя прочь с этим подарком и заставлю забрать его назад? — Хосок действительно злится, но гораздо сильнее его скребёт изнутри ощущение предательства — словно друг решился нарушить обещание, которое они дали друг другу однажды в прошлом. — Честно говоря, я боялся, что ты мне нос сломаешь, — на другом конце провода слышится короткий смешок. — В последнее время… ты кажешься мне немного нервным, и я просто не знаю, чего ожидать — вот и решил подстраховаться. «Чжухон тоже заметил», — с испугом думает Хосок и падает на разложенный диван с подкосившихся ног. Ему очень не хочется прослыть среди друзей каким-то невротиком, но что он может поделать, если все вокруг так упорно стараются его провоцировать?.. Почему нельзя было поступить по-нормальному: подарить какой-нибудь дешевый, бесполезный подарок — зато от души; зачем вот это, для кого? — Да брось ты, — шепчет Хосок, наконец, довольно хриплым голосом. — Я просто тебя не понимаю. — Только не надо изображать из себя идиота, — Чжухон безжалостно одёргивает его. — Всё ты прекрасно понимаешь. Каждый из нас понимает… но кому-то не хватает уверенности признать, вот и всё. — Ты знаешь, я не стану этим пользоваться. — Нет, ну ты хотя бы попробуй! Только найди в себе смелость начать, и дальше всё продвинется само собой, потому что я знаю… в глубине души, за всеми страхами и за предвзятым отношением, ты действительно безумно в это влюблен. — У меня и так в последнее время жизнь не сахар, — выдыхает он через силу, затем устало закидывает голову назад. — Хочешь, чтобы именно теперь я вдруг вернулся к тому, от чего и так уже натерпелся?.. — Но от этого никуда не денешься, — голос Чжухона резко мрачнеет и становится пугающе серьезным: — На протяжении всей жизни, самую страшную боль нам приносит именно то, чем мы дорожим: подумай даже сам, если бы счастье доставалось людям легко, какой в нём был бы смысл? Кто не найдет в себе решимости бросить вызов страху, смятению и слабости, тот ни за что не достигнет успеха. Разумеется, если твоя нынешняя жизнь вполне тебя устраивает — в таком случае, всё хорошо, но я же прекрасно знаю, что это не так. — И что это за минута нравоучений?.. — Хосок морщится, искренне опешив от подобного тона. — Не указывай мне, как жить, всё-таки я тебя старше. — Дело тут вовсе не в возрасте, — Чжухон отзывается очень спокойно. — Хён, раньше я испытывал гораздо больше уважения к тебе... Но сейчас, что произошло?.. И почему всё так обернулось? Пойми, ты должен взять себя в руки. Очнись от этого кошмара, пока не поздно, иначе когда-нибудь сильно пожалеешь. — Да заткнись ты... У него даже не остается сил перечить. Конечно, Чжухон прав: он прав почти всегда, особенно в том, что касается таких вещей — ведь он преуспел в любимом деле, настолько, что стал примером для подражания многих. А Хосок давно растерял весь свой авторитет вместе с остатками самоуверенности; он даже сам у себя теперь не вызывает ничего, разве что одну только жалость: когда смотрит на отражение в зеркале, лишь удручённо качает головой. Для кого-то его настоящее — успешная молодость: престижное образование, должность управляющего в клубе, хорошая съемная квартира, для него — свидетельство слабости и клетка, которой он сам же и ограничил собственное существование. Со временем, это станет невыносимо. Однажды настанет день, когда он больше не сможет обманываться и наконец-то встретит настоящего себя. И что же случится тогда? — Я верю в тебя, — шепчет Чжухон. Его вкрадчивый голос вонзается в разум всё глубже. — Помни: что бы ни случилось, я всегда буду верить в тебя. С днём рождения. Он стремительно сбрасывает вызов — ещё несколько минут Хосок лежит неподвижно, глядя в одну точку; затем резко встает, возвращается к коробке и, охваченный неожиданным порывом воодушевления, срывает плотный слой плёнки. Чжухону, видно, пришлось сэкономить на упаковке: но даже так, сколько же ему это стоило?.. — Хосок даже не хочет думать. Неужели друг верит в него настолько, что решился даже на подобный шаг? Это вера, которой он не заслуживает — но всё-таки, ему отчаянно хочется её оправдать или хотя бы попробовать: сейчас, когда буквально хочется выть от постоянного чувства одиночества, меньше всего Хосок хочет подводить человека, который действительно беспокоится о нём. Чжухон сказал: найти в себе решимость начать… но на самом деле, как раз-таки в этом никогда и не было ничего сложного. Гораздо труднее — сделать усилие и продолжить, не разочаровавшись в первую же минуту. Хосок садится прямо на пол, среди обрывков скотча и пленки — уверено, при этом трепетно и осторожно скользит по гладкому, матовому корпусу синтезатора дрожащими пальцами, и воспоминания о пьянящем чувстве накрывают его с головой. Руки ложатся на клавиши уверенно: так, словно не прошло и дня с момента, как это случилось в последний раз, — потому что с этим так же, как и с катанием на велосипеде: со временем можно потерять в мастерстве, но разучиться и потерять нужное ощущение — никогда. Он слишком хорошо помнит его. И действительно, сначала это похоже на ностальгию — приятную, тёплую: белые клавиши легко прогибаются под касаниями его пальцев, и мелодия сама возникает у Хосока в голове. Он пока не хочет подключать синтезатор к розетке, потому что знает — звуки музыки вызовут в нём совсем другие чувства. Но пока Хосок просто изображает игру в звенящей тишине квартиры, ему это даже нравится. «В конце концов, это ни к чему меня не обязывает, — проносится в голове стремительная мысль. — Ничего страшного, если я постараюсь только для самого себя». Он неуверенно берет с пола провод, поднимается на ноги, но именно тогда резкий звук выдергивает его из оцепенения — это звонок в дверь, и Хосок вздрагивает, потому что не ждёт никаких гостей. Незваный посетитель, кем бы он ни был, жмёт на кнопку неуверенно, словно с опаской или стеснением, и из-за двери не слышно больше ни звука, несмотря на крайне тонкие стены. Хосок откладывает провод в сторону, подходит к двери и растерянно заглядывает в глазок. Именно теперь он совсем не ожидает увидеть Кихёна у себя на пороге. — Гхм, в общем, как бы это… — тот начинает говорить ещё задолго до того, как дверь распахивается перед ним полностью. — Короче говоря, это тебе. В конкретном замешательстве, Хосок опускает глаза ниже и замечает бумажный пакет, совсем невзрачный с виду, но довольно большого размера, который Кихён поднимает на вытянутой руке. Он осторожно берет его за край, на подсознании избегая всякой возможности телесного контакта с гостем, и чувствует тяжесть, слышит скрип пластика — но не заглядывает внутрь, потому что Кихён продолжает говорить: его взгляд всё ещё устремлен на случайную точку в пространстве, непроницаемое выражение лица не меняется, он ускоряет темп речи и спотыкается о слова: — Честно говоря, я хотел извиниться, — после этой фразы, которая явно стоила ему немалых усилий, Кихён делает единственную паузу. — Дело в том, что за последнее время… Ты действительно многое сделал для меня. И не считай, что мне плевать на твою помощь — даже если я молчал всё время, это вовсе не значит, что я не чувствовал благодарности. Просто… на самом деле, мне было трудно найти подходящую возможность об этом сказать. Но листая университетский журнал утром, я случайно обратил внимание на то, что сегодня твой день рождения, и подумал, что это довольно удачный повод, чтобы всё-таки отблагодарить тебя... за всё. Кихён заканчивает говорить почти шёпотом и слегка тупит взгляд — его неожиданная застенчивость почему-то вызывает на лице Хосока идиотскую улыбку и желание потрепать того по волосам в резком порыве умиления — ему удается вовремя одёрнуть себя, но тёплые чувства явно не спешат отхлынуть от груди. Это приятное ощущение — настолько, что тяжесть и скребущее одиночество, камнем висящие на душе с самого утра, стремительно пропадают или, по крайней мере, перестают серьезно беспокоить. Изводящие тревоги разом вылетают из головы, сменяясь радостным предвкушением: Хосок заглядывает в пакет и понимает, что внутри, под пластиковым колпаком, лежит праздничный торт — среднего размера, но довольно высокий, бисквитный и, должно быть, домашнего приготовления: с обилием белого крема, посыпкой из темного шоколада, украшенный сверху консервированной вишней и каким-то сладким соусом. — Даже не знаю, достаточно ли этого, но... — Кихён судорожно вздыхает и вновь начинает тараторить: — Знаешь, у меня не особо много денег покупать хорошие подарки, да и я совершенно не знал, что тут можно придумать, поэтому и решил в итоге заняться тем, что умею... пришлось даже походить по знакомым, чтобы достать некоторые продукты… времени и сил на твой подарок ушла уйма, кстати говоря… — он быстро замолкает и, выждав короткую паузу, договаривает: — Впрочем, надеюсь, всё было не зря. — Я… правда очень тронут, — бормочет Хосок, в хорошем смысле задетый до глубины души, и в его собственном голосе неожиданно проскальзывает смущение. — Никто ещё не делал для меня подобных вещей. — Это хорошо, — тон Кихёна вновь обретает уверенность, и тогда он возвращает на лицо привычную усмешку: — Я боялся, а вдруг у тебя аллергия на шоколад. Хосок медленно качает головой: он в замешательстве, и ему действительно едва ли верится в происходящее. Как Кихёну вообще могло прийти в голову что-то подобное?.. И с чего это он вдруг решил стать до такой степени благодарным? — Выходит… за весь мой день рождения… — бормочет Хосок вполголоса, скорее, для самого себя, чем для него: — ...Хёну написал поздравительное сообщение утром, потому что сегодня выходной в клубе, и у нас не было возможности встретиться. Затем, другой близкий друг прислал мне через посредника не слишком желанный подарок… но единственным, кто пришёл поздравить меня лично и как полагается, оказался человек, одно присутствие которого в моей жизни провоцирует дикую трясучку?.. Какая же злая ирония. — Оо, хён, а ты, оказывается, такой одинокий, — Кихён отзывается с явно наигранной жалостью. — Впрочем, я бы мог и сам догадаться: это по тебе хорошо заметно. — И что ты сейчас имеешь в виду?.. Тот наконец поднимает голову, смотрит прямо в глаза, не скрываясь, но вопрос пропускает мимо ушей — тёмный взгляд загорается хитростью, даже наглостью, так что Хосок отчётливо чувствует: сейчас прозвучит что-то очень компрометирующее, и ему бы не помешало приготовиться к атаке с любой стороны. — Что ж, даже если теперь ты говоришь о какой-то там трясучке, я отчётливо помню другое, — Кихён заранее даёт понять, что он имеет в виду: — Разве это не ты признался буквально пару дней назад, что я тебе нравлюсь?.. Пора было к этому привыкнуть: он определенно умеет бить сходу, прямо в лоб и искренне наслаждается этим. К такому удару Хосок был готов меньше всего, но именно поэтому и ожидал чего-то подобного: впрочем, всё, что он мог сделать — постараться, чтобы в его лице выразилось как можно меньше смятения. Как бы сильно он ни старался, обмануть Кихёна у него не выйдет — не стоит даже пытаться. Но сказать что-то в своё оправдание?.. Да что здесь можно сказать, если его слова — чистая правда? — Запомни: даже если я мертвецки пьян, я прекрасно отдаю себе отчёт во всём, что со мной происходит, и без труда восстанавливаю в памяти каждую секунду, — Кихён объясняет, не без определенного самодовольства, лишь заметив замешательство в лице собеседника. — И детали нашего разговора — тоже, всё до последнего слова. Так что тебе не отвертеться. — Допустим, так и было, — Хосок соглашается, но в то же время активно ищет достойный ответ. Мысль выскакивает как по заказу и озаряет его разум: — Только вот, ещё ранее в ту же ночь, разве ты не сказал мне эти же самые слова? Хотя и заявил «воспринимай это как хочешь», очевидно же, что посыл был вполне определённый... или я неправ? — Эй, — Кихён хмурится: уж он-то точно не ожидал такой меткой контратаки. Услышанное сразу сбивает с него спесь. — Но ведь это не одно и то же. — Да ну, с чего вдруг?.. — стоит только Хосоку почувствовать, как инициатива переходит в его руки, голос сразу обретает уверенность, и душа ликует от того, что Кихёна удается зацепить. — На мой взгляд, совершенно идентичная ситуация. Мы оба были не в лучшем состоянии и сказали, не подумав. Кихён кривится и как-то инстинктивно отстраняется назад: он утверждает, что отдаёт себе отчёт, да похоже не во всём — за издевательские фразочки тоже приходится платить. Хосок не хочет серьезно ставить ребром этот вопрос: ему только и нужно, что вызвать в Кихёне смятение — а как тот будет оправдываться и будет ли вообще, уже не особо важно. Впрочем, ему интересно посмотреть, как тот выкрутится, поэтому намеренно давит его пронзительным взглядом, словно в ожидании прямого ответа. — Если бы наш разговор услышал твой дружок Хёнвон, что бы он подумал? — однако Кихён не собирается себя компрометировать и использует самое простое средство из всех возможных. — Опять переводишь тему?.. — Хосок вздыхает: по правде говоря, он немного разочарован. Кихён улыбается чуть-чуть виновато, но даже после этого не торопится уходить — снова делает шаг ближе к порогу, избавляется от остатков смущения в голосе, и, кажется, только теперь находит подходящую минуту, чтобы задать вопрос, явно заготовленный заранее: — О чём вы говорили с Минхёком?.. — Откуда ты знаешь, что мы встречались? — парирует Хосок через мгновение, инстинктивно напрягшись. — Я видел его в воротах, когда выходил из университета. Не нужно быть большим гением, чтобы догадаться, кого он там ждал, если не меня. Хосок хмурится и сразу возвращается к воспоминаниям об их неожиданном столкновении. Он всё ещё не знает, какие чувства преобладают в нём после той встречи — положительные или отрицательные, но кое-что в любом случае вызывает опасения. — Кстати, почему он вообще в курсе, как я выгляжу?.. — голос звучит с оттенком претензии. — Во время увлекательного рассказа о наших ночных приключениях, ты показывал мою фотографию или что? — Ну разумеется, нет, — Кихён обиженно фыркает и понижает голос: — Честно говоря, я сам без понятия. Но Минхёк... он такой: всегда узнает обо всём, что ему нужно, даже если никто другой не в курсе и под рукой не имеется вообще никаких зацепок — способен, кажется, найти чёрного кота в глухом и тёмном чулане. Иногда я думаю, что он секретный правительственный шпион или что-то вроде того. — Шпион, значит?.. — Хосок недоверчиво щурит взгляд. — Впрочем, это всё на его совести, забудь, — тот только машет рукой и снова возвращается к прежней теме. — Ну так что? Хосок хмурится: разумеется, он ни за что не скажет, о чём Минхёк попросил его, когда они расходились — это может посеять неловкость и смятение между всеми троими. Что касается остального, то некоторые вещи из обсуждаемого вообще не имели к Кихёну никакого отношения, поэтому Хосок отвечает просто: — Если в общем, то он рассыпался в благодарностях и просил прощения… за тебя. — Неужели он не мог дождаться, пока я сам сделаю это?.. — Да он и не допускал вероятности того, что это может произойти, как мне кажется. Кихён закатывает глаза с видом глубоко обиженного и оскорбленного, затем, ни с того ни с сего, поднимает серьезный и даже недоверчивый взгляд, как будто чувствует, что Хосок чего-то не договорил ему. С непроницаемым видом тот упорно смотрит в одну точку. — Так значит, и всё? — он внимательно наблюдает за реакцией собеседника — вернее, за её отсутствием, и как-то резко добавляет: — Что бы Минхёк ни сказал тебе, просто не верь ему. Он часто несёт чушь. — Между прочим, он назвал тебя хорошим человеком, — Хосок не сдерживает смешок и бормочет, с трудом удерживаясь от улыбки. — Да как он мог! На лице Кихёна отражается искреннее изумление. — Да, но… в общем… знаешь, Минхёк… глубоко в душе, я тоже считаю его хорошим, — и он совсем сбивается с мыслей. — Просто у него язык без костей — я считаю своим долгом предупредить об этом, на всякий случай. — Мне кажется, или ты не слишком доверяешь ему?.. — Хосок успокаивается и чувствует на подсознании: Кихён всерьез подозревал, что Минхёк выдаст всю его подноготную и ничего не постесняется. — Кажется, у вас какие-то сложности в отношениях. — Нет! — тот снова отзывается резко, качает головой. — Нет, просто… с ним иногда бывает сложно, вот и всё. Но это не значит, что я им пренебрегаю или что-то вроде того. Он может говорить, что хочет, но на самом деле я… правда хорошо к нему отношусь — лучше, чем к кому бы то ни было. Пусть и не без своих слабостей, всё-таки он тоже хорош по-своему. — На первый взгляд, Минхёк приятный парень, хотя и шумный немного. — Да… он такой. Кажется, теперь, когда разговор заходит в тупик, сбитый с толку Кихён наконец намеревается уйти, даже отходит и открывает рот, чтобы попрощаться — но Хосок, поддавшись какому-то стремительному и необъяснимому, вспыхнувшему вдруг чувству, хватает его за локоть и решительно придерживает возле себя. Тот замирает и пару раз изумленно моргает, но не сопротивляется. — Не уходи, останься, — он кивает на пакет, который всё ещё держит в руке. — Можем выпить чаю вместе, заодно и попробуешь на вкус то, что у тебя получилось. — Нет, я… — Кихён отзывается без тени раздумий. — Я бы и правда хотел, но не могу. У меня есть дела на этот вечер. — Дела? — Хосок инстинктивно напрягается. — Сегодня — ничего такого, — тот сразу угадывает его мысли, и теплая, невинная улыбка освещает его лицо. — На самом деле. Всё законно и пристойно, просто надо решить кое-какие… маленькие проблемы. Вернусь домой до полуночи, так что, ты там если что… не беспокойся. — Послушай, Кихён, — он серьезно не помнит, чтобы он когда-нибудь в жизни, до этого момента, вот так обращался к нему по имени, и запинается на слове от звука своего собственного эха. — Не думай, что я давлю на тебя, но это правда настораживает. Даже если ты не хочешь рассказывать мне всего, ничего страшного. Но… подумай сам, какие у меня могут быть мысли, если ты совсем ничего не объясняешь?.. Мы друг другу ничем не обязаны — это правда, но если ты продолжаешь со мной общаться, почему не можешь проявить немного доверия хотя бы в мелочах? — он скользит взглядом выше. — Даже твои волосы… с какой стати вдруг такие перемены? — Просто поддался настроению, вот и всё. — Какое должно быть настроение, чтобы захотелось перекрасить волосы в фиолетовый?.. — Абсолютно фиолетовое, хён, и чего же тут непонятного? У Кихёна эта фраза как будто невольно вырывается на эмоциях, и он тут же начинает жалеть, что сказал её. Хосок наконец отпускает его руку. Это бесполезно. Но теперь, во всяком случае, он может сказать с уверенностью, что человек перед ним на самом деле проживает далеко не самые лучшие времена своей жизни. — Если понадобится моя помощь, я помогу, — произносит Хосок, наконец, вновь не отдавая себе отчёта в собственных словах и по-настоящему изумляясь им. — Просто попроси. Можешь считать, мои двери всегда для тебя открыты. — Когда-нибудь... ты сильно пострадаешь от своей доброты, — Кихён фыркает и хмурится, но благодарно кивает — почти незаметным движением головы. — Это не потому что я добрый, а потому что я такой одинокий, — усмехается Хосок, вспомнив начало разговора, и смотрит прямо в упор. — Однако в том случае, если тебя вдруг объявят в уголовный розыск, можешь не надеяться укрыться в моей квартире — никакого преступного подельничества, только невинная дружеская помощь. Кихён снова кивает, бормочет что-то неразборчивое и отворачивается. Прежде чем исчезнуть на лестнице, он говорит «С днём рождения», и Хосок ещё долго смотрит ему вслед, вслушиваясь в звук негромкого эха — затем возвращается к себе в квартиру, достает из пакета торт, чтобы поставить на видном месте — чувства, которые царят в его душе в этот момент, гораздо теплее и мягче, чем были прежде, но они всё же грозятся оставить после себя какое-то тяжёлое послевкусие. Это не страх, не тревога и не ощущение одиночества — но что-то неясное, что-то совершенно неразборчивое, как будто чернильные пятна поверх белого листа. У него всё хорошо, но ему по-прежнему чего-то не хватает. Хосок смотрит на два своих подарка, совершенно различных по значению и доставленным эмоциям, но подтверждающих одно: про него не забыли, и он всё ещё кому-то нужен. Но вместе с этой мыслью, ему в голову прокрадываются и другие: Зачем человеку музыкальный инструмент, если он всё равно не заставит себя ни для кого сыграть на нём? И какое счастье в том, чтобы есть целый праздничный торт в одиночку?.. Всё-таки, день рождения — однозначно не его любимый праздник.
