Sick Boy

      Разумеется, на вечеринку Кихён не приходит.       Хосок не питает надежд: Минхёк заранее предупредил, что шанс на появление его безнадежного друга мизерный, почти нулевой — и всё же он никак не может перестать ждать: бросать взгляды на дверь, скользить взглядом по шумной толпе, даже когда чувствует себя последним идиотом. Это отчаянное и непроизвольное желание увидеть Кихёна как можно скорее тесно граничит с противоположным: хочется выкинуть из головы его образ, выжечь и перечеркнуть — и если бы кто-нибудь в этот момент предложил Хосоку стать первым добровольцем для испытания внезапно изобретенной машины стирания памяти, он согласился бы на это без раздумий.       Тем более что он даже не знает, как собирается смотреть Кихёну в глаза. Теперь, когда не остается никаких сомнений в том, что его крыша съехала со свистом и вставать на место в ближайшее время явно не собирается, отношения между ними приобретают оттенок... весьма неоднозначный.       Забавно, но иногда Хосок совершенно уверен в том, что он держит себя в руках — а затем происходит что-нибудь такое, после чего он убеждается в самообмане; даже если ему удаётся контролировать разум, навязчивые мысли находят способ просочиться другим путём, и любые попытки отвлечься, оградиться от них — оказываются бесполезны. К примеру, Хосок никогда не жаловался на недостаток фантазии: и вместе с отсутствием выдержки это выливается для него в нечто довольно неожиданное — в какой-то степени, раскрывает то, о чём он подозревал, но что до сих пор не решался полностью признавать перед собой. До этого рокового дня Хосок не подвергал сомнению факт, что он уже давно вырос из того возраста, когда по ночам ошалевший от гормонов мозг тешит себя озабоченными картинами: последний «мокрый» сон был у него лет в девятнадцать — и он искренне верил, что никогда больше не обнаружит себя на рассвете с рукой, опущенной в трусы.       Теперь Хосоку двадцать два, и ублюдочный Кихён рушит ко всем чертям все его искренние убеждения.       Нет, он вовсе не выдумал тот пронизывающий взгляд. Кихён уже смотрел на него так однажды, когда был пьян: немного рассеянно, но с глубоким увлечением: в глазах полыхали искрящиеся бездны, провалы в жгучую темноту — он наблюдал за Хосоком внимательно, с хитрым прищуром, и открыто бросал ему вызов — «что будешь делать дальше?» Ещё, разумеется, он не придумал эти губы, блестящие и мягкие, которые Кихён нервно покусывал, ухмыляясь, и сводил его с ума этим жестом, и наконец, ровные линии выпирающих ключиц не были плодом больной фантазии — Кихён демонстрировал всё это при нём, довольно явно, может быть даже с определенной целью.       Но Хосок ни разу не допускал и мысли, что это всё это может быть вот так, одновременно — и прямо напротив него, в туманном полумраке и тишине его собственной квартиры. Мозг хорошо постарался собрать воедино картинки пазла и заполнить пробелы новыми удивительными подробностями: сон вышел настолько реальным, что покидать его не хотелось — и Хосок не покинул бы, если б не чёртов будильник, наверное, никогда. После резкого пробуждения в самой неожиданной позе он проторчал в туалете почти полчаса и только после этого огромным усилием воли заставил себя собраться, во всех смыслах, чтобы притащиться на учёбу, но даже там врывающиеся в память образы не давали ему покоя и навязчиво туманили расудок, отвлекая от занятий. Это происходило даже несмотря на то, что Кихён — тот, который не был плодом его тронувшегося воображения — опять почему-то не явился в университет. Окажись он там — и всё вышло бы ещё хуже.       Отчаянные стремления Хосока сохранять рациональный образ мыслей и не делать поспешных выводов до последнего были всё равно что попытки разобрать по песчинкам громадную песочную насыпь, в глубине которой кто-то спрятал разгадку того, что с ним происходило — честно говоря, Хосок уже знал это наверняка, но пытался избежать стыдного раскаяния, подобрать более осторожные слова для того, чтобы объяснить причину собственного смятения. Но, в конце концов, пустые раздумья и терзающее возбуждение измотали его до того, что он был вынужден признать, пока только в мыслях, правду — снести песчаную гору из оправданий и отговорок с ноги, чтобы не мучиться — и признать хотя бы перед самим собой, максимально прямо, что он хотел трахнуть Кихёна. Именно так. Самыми простыми словами говоря.       Какая-то слишком уж резкая правда получилась.       Да, его вид, соблазнительный до дрожи — даже рождённый фантазией от начала и до конца — когда Кихён, жмурясь, выгибался под ним на белой простыни, приносил Хосоку просто какое-то чуть ли не садистское наслаждение. Он восстанавливал в памяти: тяжелое дыхание, капли пота на мраморно-белой коже, спадающие на лоб темные волосы — придуманное казалось реальным, и обманутый рассудок терялся в вязком тумане. Хосок знал, что хотел бы так же и наяву: целовать, не стесняясь, тонкую шею и угловатые плечи, ладонями скользить по животу и ещё ниже, слушать долгие и протяжные стоны в тишине, потому что Кихён сводил с ума одним своим существованием, и было чертовски мало просто смотреть на него — хотелось большого, и это грязное, но сладкое вожделение рисковало довести до помутнения рассудка.       И теперь, когда Хосок наконец смиряется с правдой, ему не становится легче. Это — несбыточная мечта. В одних только мыслях о ней слишком много неправильного, безумного, неосуществимого, но отказаться от неё невозможно — слишком засела в разум. За жизнь, пока ещё не слишком долгую, но уже насыщенную событиями, Хосоку удавалось искренне полюбить, но он никогда не увлекался, и вот почему в сложившейся ситуации страх пронизывает каждую клеточку его тела. Ему совершенно не понятно, что делать со всеми этими нелогичными и беспочвенными чувствами, и только в одном он уверен точно — их не заглушить. Вот почему, когда он увидит Кихёна в следующий раз, всё что угодно может произойти. В какой-то момент ему просто надоест сдерживаться и хвататься за рамки приличия — сколько пройдёт времени, прежде чем он сорвётся? Что он сделает тогда? Хорошо, если просто признает всё вслух.       Честно говоря, Хосок очень боится самого себя. Время от времени, он ощущает в себе присутствие чего-то — того, что может внезапно вырваться наружу и завладеть его разумом, изменив до неузнаваемости безобидный для окружающих облик. В то время, пока он что-то терпит или держит внутри, искры разгораются: и кажется, что контролировать эмоциональные порывы становится всё труднее. Хосок не знает, что он должен сделать с этим. Он просто не хочет допустить какой-нибудь глупости, но даже не знает, какое решение в его ситуации может быть рациональным.       — Кихён так не смог до конца управиться со своими проблемами, — сообщает ему Минхёк в начале вечера, качая головой. — Иначе, я думаю, он был бы рад прийти.       «Изменилось бы что-нибудь, попроси я его об этом лично? — Хосок спрашивает себя об этом, облокотившись на стойку у бара, и рассеяно смотрит в потолок. — Если бы сам сделал приглашение вчера, когда мы разговаривали?»       Происходящее вокруг не вызывает в нём ни малейшего интереса. И хотя это вечеринка в честь его дня рождения, Хосок не чувствует к ней никакой причастности. Громкая музыка, чей-то смех и безудержные танцы — всё так глупо и чуждо ему, что даже просто наблюдать со стороны становится невыносимо. Уставший от безумия Хосок хочет закрыться, уйти в себя — но там его уже поджидают навязчивые мысли о Кихёне, и неизвестно, что хуже, поэтому он совсем теряется в происходящем. Гармонии с собой ему не найти, за что бы он ни брался.       Гости до сих пор не заканчивают с поздравлениями — а он улыбается для них, вполне добродушно, хотя под сердцем у него растекается яд. Хосок убежден, что лишь единицам есть какое-то дело до него, а остальных привлекают выпивка, развлечения и веселье — в общем, возможность хорошо оторваться за чужой счёт. Он не видит искренности в словах поддержки, даже подарки, в основном бесполезные, не радуют его. Конфеты, алкоголь, сертификаты всех возможных видов — то, что обычно дарят, когда не знают, что подарить или просто хотят отвертеться — всё это не может поднять настроение, уже упавшее ниже плинтуса. По гостям всё и так понятно без слов: Хосок понимал заранее, что не будет узнавать многих из них, а теперь он догадывается, что когда-то имел дела по работе со всеми этими людьми. Бесконечное число лиц проносится мимо него каждый день — и как тут можно запомнить каждого?.. Но что важнее, с какой стати все они решили, что знают его достаточно, чтобы позволить себе прийти? Хосок начинает жалеть, что не придумал никакого фейс-контроля на входе: пускай уж все эти гости хотя бы скажут, какой этот день рождения для него по счёту.       Наверное, в первую очередь это необходимо Хёнвону и Чжухону, которым тоже приходилось работать на износ в последнее время — и было бы просто свинством мешать им расслабляться. Хосок рад, на самом деле, что смог подать друзьям удачный повод для передышки, но даже так… он чувствует себя брошенным: ни один из них до сих пор не проявил внимания к нему, если исключить банальные поздравления. С едва знакомым Минхеком он и то, кажется, пробеседовал дольше, чем с ними обоими вместе — за целый вечер. Хосока это не злит, не раздражает — но он искренне обижен.       А когда он думает о том, что должен, наверное, не ждать манны небесной и первым к ним подойти, то замечает причудливую картину: в том месте за танцполом, куда почти не попадает свет прожекторов, Хёнвон умудряется занять свой вечер самым неожиданным, но в то же время не слишком удивительным делом — препирательствами с Минхёком; удивительно, как быстро эти двое, грозившиеся придушить друг друга при первой встрече, находят общий язык, пусть и весьма специфический. Минхёк продолжает раздражать, может быть нарочно, и с вопиющей наглостью лезет за диджейский пульт, жмёт кнопочки и агрессивно интересуется строением прибора — а у Хёнвона даже лицо бледнеет от подобной наглости, и посягательства на святое святых приводят его в состояние бешенства. Никаких сомнений: будь в нём меньше человеколюбия хоть на одну десятую, и тогда Минхёк очень бы рисковал получить по морде — но тот чувствует себя совершенно безнаказанно, да и Хосок тоже знает, что до этого не дойдет, поэтому увиденное только смешит его. Это даже хорошо, что теперь под руку попадается ещё кто-то, на ком Хёнвон может срывать свои эмоции по мере надобности.       Но с Чжухоном всё оборачивается куда менее безобидно. Рэпера Хосок ищет уже специально: он не замечает его растрёпанной макушки в толпе около сцены, рядом с баром или у выхода, поэтому идёт в единственное укромное место — дальний коридор около черного выхода — и останавливается там за углом, услышав чужой смех и негромкие разговоры нескольких незнакомых голосов. Лишь убедившись, что Чжухон действительно среди этой компании, он слегка высовывается и видит: три человека, незнакомые ему лично, но известные каждому, кто хотя бы слегка интересуется местным андеграундом — это артисты из «Пьяной вишни», которые обычно выступают там под битбокс по воскресеньям, солидные реперы с такой же солидной — и весьма неоднозначной — репутацией.       «А этих-то каким ветром сюда занесло?» — Хосок инстинктивно хмурится, и его мысли тяжелеют от дурных предчувствий.       Нет, разумеется, не в его правах критиковать окружение Чжухона — тот может общаться с кем угодно, ведь он неглупый человек, да и хорошие связи ему определенно не помешают. Хосок пытается успокоить себя этим, но, честно говоря, одна мысль о том, что в его клубе, на его празднике веселятся представители от заведения конкурентов, ещё и те, которых он в лицо ни разу не видел — она существенно злит. А то, что Чжухон предпочёл их компанию, ещё и задевает за живое.       «Всё в порядке. Это нормально, никто не обязан постоянно заботиться обо мне».       Хосок тяжело вздыхает и плетется в служебное помещение: там более или менее тихо, а что важнее — пусто. Каждый раз, когда не удается решить, что лучше: погрязнуть в собственных эмоциях или попытаться разделить чужие наслаждения — он просто плюет на всё и начинает работать, засунув куда подальше всё это пустое нытье. Потому что работа, особенно монотонная и бумажная, помогает успокоиться и разложить мысли по полочкам — а Хосоку как раз нужно заказать новые бокалы, и он набрасывается на эту обязанность даже с жадностью. В том, что ему приходится просматривать бесчисленные заявки и заполнять ведомости в тесном кабинете, пока снаружи два или три десятка людей веселятся и пьют за его здоровье, есть что-то забавное и ироничное.       — Опять ты за своё, — тихий, но раздраженный голос, раздавшийся в дверях, заставляет его вздрогнуть.       — Опять ты застаешь меня врасплох, — Хосок поднимается из-за стола и смотрит в упор на Хёну, потому что знает: тот сейчас снова затянет шарманку по типу «Ты на этой работе скоро женишься, опомнись в свои-то молодые годы».       Но старший молчит, с трудом удерживаясь от вздоха, и подходит к застекленному серванту: Хосок отрывает взгляд от стола и замечает, что Хёну сейчас не просто в хорошем настроении — веселье буквально так и прёт из него в атмосферу. Похоже, управляющему удается проникнуться праздником, хотя он не раз говорил прежде, будто подобные развлечения его утомляют. И всё же, глаза Хёну горят, его волосы взлохмачены и рубашка липнет к телу от пота — он что, танцевал? Хосок невольно улыбается, когда думает об этом: танцы являются большой страстью начальника, но в последнее время он мало выходит с ними в люди и практикуется, разве что, в одиночку.       — Чего?.. — тот смущенно моргает и слегка теряется. В его ладони лежит расписанный узорами бокал из тонкого стекла.       — Ты там чего, девушку угощаешь? — Хосок щурит взгляд в недоумении, потому что коллекционная посуда идёт у них в ход только по особым случаям.       — Что ты говоришь такое, — его лицо стремительно краснеет — Хёну бывает удивительно чувствителен к подобным вещам. — А впрочем… может и девушку, тебе-то какое, собственно, тут может быть дело…       — Да никакого, — Хосок снова улыбается, на этот раз довольно многозначительно, и возвращает свой взгляд к работе.       Повисает молчание: только слышен скрип карандаша по бумаге и, если прислушаться, скрежет мыслей в гудящей голове — Хёну смотрит с напряжением на своего трудолюбивого менеджера и долго не решает сдвинуться с места, всё так же и продолжая вертеть на ладони несчастный бокал. Даже если снаружи его ждёт гипотетическая девушка — а Хёну, без сомнения, джентльмен, так что не захочет причинять ей неудобства — Хосок очевидно доходит до состояния, когда его вид и поведение начинают серьезно беспокоить окружающих.       — А у тебя, кстати, с личной жизнью… совсем всё плохо?.. — выговаривает он, наконец, с ошарашивающей прямотой.       — Вот даже не спрашивай.       Этого тоже оказывается недостаточно, чтобы Хёну испарился — совсем наоборот, теперь он кажется ещё более обеспокоенным, даже заинтересованным почему-то и косится на друга с жалостью, ещё даже и не зная толком, в чём дело. Хосок прекращает писать, отодвигает от себя эти проклятые бумажки и меланхолично разглядывает трещинки в поверхности стола. Хёну никогда не производил на него впечатления хорошего консультанта в той самой области, но у него, кажется, был значительный опыт в отношениях — плевать, что с девушками, всё одно и то же. По крайней мере, хён-то уж точно, со всей его честностью и благоразумием, скажет Хосоку, плохой он человек или нет.       — Сядь сюда, — он наконец сдается и решительно отодвигает стул напротив.       — Я?..       — Давай скорее, мне нужен твой совет, — Хосок нетерпеливо подгоняет его и, крепко стиснув зубы, откидывается назад вместе со стулом, резко запрокидывает голову. — Впрочем, боже, это так глупо…       — Ничего, — Хёну становится пугающе серьезным без предупреждения, складывает руки и упирается в него понимающим, даже излишне внимательным взглядом. — Ты знаешь, что можешь доверять мне безоговорочно — так что просто делись всем, что тяготит душу.       «Я что, на приёме у психолога?..» — Хосока явно смущает этот резкий порыв братских чувств.       — Ну, значит, — следует долгая и напряженная пауза: разговор не клеится с самого начала, и каждое слово буквально приходится вытягивать из себя силой: — Выходит так, что я наивен — и я сам прекрасно знаю, что наивен, это никакой не секрет. Но с этим вряд ли что-то можно поделать — такая жалкая черта характера, поэтому я всю жизнь страдаю — я и любовь, любовь и боль — это всё как синонимы, душераздирающие синонимы моей неспокойной жизни в вечном страдании от собственной эмоциональности, и, в какой-то степени, — от доверчивости. Дело в том, что я склонен чрезмерно доверять себе и своим чувствам, даже мимолётным — а это, как показывает практика, ничем хорошим не заканчивается…       — Стоп-стоп… — выражение лица Хёну стремительно меняется: прежняя решимость как бы сползает с него, уступая место искреннему недоумению: — Чего это… ты?..       — Мне нужно выпить, — Хосок разом выпускает весь воздух из лёгких и роняет голову вниз — но не рассчитывает и ударяется лбом об стол.       — Я искренне верю, что ты поэт в душе, но тем не менее… давай сразу перейдем к делу. Думаю, что и тебе так будет гораздо проще.       — Ладно, я понял, — он выпрямляется и начинает обрисовывать проблему во всех красках, не забывая эмоционально жестикулировать после каждой фразы: — Допустим, есть человек… ну, гипотетически. Я мало с ним знаком, но, думаю, можно сказать, что нас кое-что связывает — и эта связь не похожа ни на одну из тех, которые у меня с кем-то были до этого; я не могу ясно объяснить её значимости, как и вообще сказать, реальна ли она — или же я только сам её выдумал. Правда в том, что этот человек… вызывает во мне ощущение сильного и неконтролируемого влечения, иногда даже почти безумного. Оно не проходит со временем и не ослабевает — только крепнет. Дело в том, что эти чувства изначально не имеют под собой никакого логического объяснения, и это самое сложное.       — Любовь вообще штука нелогичная, а ты чего ожидал? — Хёну, который до этого слушал его с открытым ртом, резко оживляется, и расплывается в приторной, даже какой-то снисходительной улыбке.       — Я же сказал — мы едва знакомы, какая тут любовь? — но Хосока только раздражает подобное замечание.       — Тогда… к чему вообще были те откровения про твой болезненный опыт в отношениях?..       К этому моменту Хосок понимает, что запутал не только себя, но и своего последовательного, практичного собеседника во всём этом невнятном нытье — он серьезно думает о том, что должен напиться теперь: алкоголь, как ни странно, всегда делает его более приземленным и заглушает напрочь все эти глупые порывы бессвязных чувств.       — Я сказал всё это затем… чтобы ты понял саму суть моей проблемы: правда заключается в том, что я не хочу повторять ошибок прошлого, быть излишне доверчивым и идти на поводу у своих эмоций. Мне кажется, это довольно глупо. Безответственно. И черт знает к чему может привести…       — А ты весь из себя такой правильный и взрослый, да? — Хёну неожиданно вздыхает, и его взгляд смягчается. — Тебе надо расслабиться, друг. Ты серьезно напряжен.       — И что это значит?..       — Если будешь так отчаянно давить в себе любые эмоциональные порывы, превратишься в бесчувственный пень — вот что. Проще надо к жизни относиться… не с безответственностью, конечно, но меру тоже стоит иметь. А не то так и пройдет твоя молодость, — он неожиданно подцепляет края нескольких бумажек, — в бюрократическом коконе; так и проторчишь всю свою жизнь в одиночестве — а потом жалеть будешь, что упустил удачные возможности.       С этими словами Хёну поднимается с места, неотрывно глядя на свой бокал — видимо, вспоминает, что его ждут, и решительно идёт к двери. Он явно доволен собой в качестве любовного консультанта и считает работу выполненной — но Хосок изумляется, не готовый к такому резкому окончанию разговора. Ведь он же только-только приоткрыл завесу своей запутанной души! Он растерянно бормочет вслед уходящему боссу:       — То есть, ты советуешь мне… поддаться этим чувствам — и будь что будет?..       — Я ничего тебе не советую — а то выйдет потом какая-нибудь неприятная история, а мне вину на себя придётся взять? — тот на мгновение замирает в дверях. — Впрочем, ты же и правда не дурак: так что, неужели не сможешь остановиться, когда будет нужно? Не думай о себе так плохо.       «Я уже ни в чём не уверен» — Хосок выходит из-за стола, бездумно поддается настроению и, нагнувшись, шарит ладонью в глубокой нише, где надеется найти что-то подходящее к нему. Но увы, там оказывается только пачка сигарет, запылённые бокалы — и абсолютно ничего, чтобы их наполнить. Долго хранящийся там неприкосновенный запас, похоже, кто-то прикончил ещё задолго до его появления, что на самом деле неудивительно при таком обилии увеселительных мероприятий. Значит, всё-таки не сегодня. Стоит научиться травить приступы тревожности без спиртного — а ведь иначе и в алкоголика превратиться недолго.       В любом случае, после разговора с Хёну у Хосока напрочь пропадает желание работать и вообще заниматься любой деятельностью, требующей концентрации и внимания, так что он собирает документы в пакет, кладёт их в сумку и решает разобраться с этим дома, или как-нибудь в другой раз.       Кстати, музыка снаружи уже не звучит так агрессивно — медляк, что ли, поставили? — Хосок думает вернуться в зал и дать себе новый шанс расслабиться, но именно тогда в него со всего разбега влетает Минхёк с перекошенным лицом. Единственная мысль сразу посещает его голову: Хёнвон всё-таки не вытерпел и ступил за грань разумного пацифизма — но, оглядевшись, он понимает, что кроме них с блондином в коридоре нет ни единой души.       — Боже, я тебя искал, — тот судорожно дышит, упираясь ладонями в колени — а поймав на себе вопросительный взгляд, продолжает, изобразив максимально жалобный и наполненный безысходностью вид: — Нужна твоя помощь. Вот прям позарез нужна.       — Что такое?.. — Хосок не может вообразить даже смутно, чем он может быть полезен Минхёку — но возможность чем-то помочь ближнему всегда поднимает ему настроение.       — Это связано с Кихёном.       Или не всегда. Впрочем, действительно, чего ещё Минхёк мог у него попросить — их только это, в общем-то, и объединяет.       — Пожалуйста, не надо так сразу в лоб с отказом, выслушай для начала, — тот, кажется, замечает резкую перемену в лице собеседника и его сузившийся в напряжении взгляд, поэтому начинает ещё сильнее тараторить слова, проглатывая половину их смысла: — Понимаешь, у меня строгий график на работе — я и так лоботряс в последнее время, беру отгулы направо и налево, а сегодня, вообще-то, вечерняя смена — в соседнем районе, пропустить никак нельзя, а то уволят к чертовой матери, и как я буду жить?.. У меня, знаешь, двухкомнатная квартира, за которую платить надо, у меня террариум с ящерицами на содержании… плюс плата за учёбу… и кушать мне тоже хочется, время от времени...       — И к чему это всё? — Хосок раздражается и толкает отчаявшегося Минхёка в плечо, чтобы тот взял себя в руки. — Скажи лучше сначала, а Кихён-то здесь причем?       — Ах этот Кихён, что б его однажды ветром с моста сдуло! — тот взрывается в приступе искреннего бешенства и так трясет руками, словно душит кого-то невидимого напротив себя. — Я ему сейчас звонил… или это он мне?.. Да к чёрту, какая разница! Главное, что я услышал его голос — убитый в хлам, просто какой-то вконец укуренный, уж простите мне мои выражения — иначе-то хрен как обзовешь. И по одному только этому, сразу очевидно, в каком он состоянии: если ничего не сделать, я знаю, это всё максимально стрёмно закончится, а стыдно будет, конечно же, мне, — Минхёк выдерживает долгую и страдальческую паузу во имя своего тяжкого бремени. — Нет, блять, нельзя было прийти и со всеми набухаться — так хоть какой-то контроль; надо же было подорваться чёрт знает куда и там слететь с катушек?       Все эти слова сопровождаются почти истерическим визгом: голос Минхёка срывается, как будто ему не хватает воздуха в лёгких, и дрожит от ярости — Хосоку требуется время, чтобы вникнуть в суть. И в конце концов, он уясняет для себя только одно: Кихён снова умудрился напиться до неадекватного состояния (для него это вообще, похоже, не представляет особой сложности), а его верный и несчастный друг ясно видит в этом нависшую опасность.       — Ладно, а я-то тут причём?.. — на самом деле, он довольно умело косит под идиота, потому что Минхёк уже рассказал ему всё, что нужно.       — Ну, хён, я ведь объяснил… — тот как-то резко смирнеет, теряется и, пряча взгляд, переходит на самое неразборчивое, но при этом максимально заискивающее бормотание: — Ну там… смена… отгулы… ящерицы…       — Ты хочешь, чтобы я поехал туда — черт знает куда, и забрал его? — снова виснет гнетущая пауза, и взгляд Минхёка сочится щенячьей жалостью, он чуть ли не на колени встаёт. — Я не стану этого делать. Нет, даже не проси. Я ему не нянька.       Хосок сам не ожидает от себя подобной резкости. Он не знает почему — но сама мысль о том, что нужно будет сделать ради помощи Минхёку, вызывает в нём неконтролируемый приступ напряжения и даже некоторого ужаса. С чего-то подобного частенько начинается порно: с просьбы какого-нибудь недальновидного друга, оказавшегося в сложной ситуации, и наивности главного героя, который идёт эту просьбу выполнять, без всякой задней мысли — именно в такие сомнительные места. Разница в том, что главных героев таких историй обычно самих зажимают по тёмным углам — но если попробуют зажать Хосока, он точно не выдержит и сломает кому-нибудь шею, не из большого зла, а просто от безысходности. Однако Кихён крайне хорош в провокациях — а это почти то же самое изнасилование, только в моральном отношении, и чихать, кому там светит оказаться сверху.       «О чём я вообще думаю?» — Хосок бьёт себя ладонью по виску с такой силой, что у него на мгновение темнеет в глазах.       — Ну пожалуйста-а-а-а, — Минхёк делает мощный рывок вперед и резко виснет на нём, впиваясь в плечо длинными ногтями — весьма зачётный маникюр, сказать нечего; Хосок пытается пройти дальше по коридору, но туша блондина настойчиво тянет его к земле, и надрывный шёпот опаляет ухо: — Ты же мне обещал, что позаботишьс-я-я о нём…       — Нихрена я тебе не обещал! — тот собирает в кулак всю свою волю и решительно сбрасывает с себя лишний груз, ненароком столкнув его со стеной — Минхёк успевает подставить руки и не сдаётся. — Ты сам себе что-то уже надумал. Я здесь не причём.       С тяжёлым вздохом, блондин останавливается на пару секунд — Хосок тоже замедляет шаг, не поверив тому, что тот отстал так быстро; тогда Минхёк довольно улыбается, словно цепляет жертву на крючок, и начинает тянуть наживку — переходит к более многообещающей тактике.       — Послушай, я же в любом случае туда не пойду, — он щурит взгляд, и в его голосе мелькает что-то дьявольское. — А если что-то случится? Если Кихён опять вляпается в историю, из которой не сможет выпутаться сам?.. Если сегодня вечером его убьют в пьяной драке — сможешь ли ты жить с мыслью, что мог это предотвратить?       — Не шантажируй меня, ненавижу шантаж — это мерзко, — Хосок цедит слово за словом, не оборачиваясь — услышанное его задевает, иначе и быть не может: как Минхёк может опускаться до того, чтобы вот так играть с его чувствами?.. — Мне приходится вырабатывать иммунитет к манипуляциям в последнее время…       — Ладно-ладно, забыли, — тот бледнеет — чувствует, видимо, что переборщил, и резко обгоняет Хосока, чтобы взять его за плечи и осторожно посмотреть в глаза. — Слушай, я сделаю всё, что угодно. Просьба за просьбу. Любое одолжение.       «Судя по всему, это как раз он здесь не переживёт, если что-то плохое случится с Кихёном», — Хосок тяжело вздыхает и чувствует невольное снисхождение к этому умоляющему взгляду напротив. Он просто не может понять, что у этих двоих за отношения: дружба до гроба, до которого они друг друга сами же и доведут?.. И почему, чёрт возьми, Минхёк так напуган?       — Что, правда любую? — выговаривает он, наконец.       — Да… — блондин сияет, нащупав слабину в чужом голосе, но затем договаривает с некоторым напряжением: — Себя не продам.       — И в мыслях не было.       В конце концов, у Хосока вряд ли есть выбор. Но, если задуматься, чего в этом такого?.. Даже если что-то пойдет не так — как и сказал Хёну, он умный человек, поэтому сможет вовремя понять, если события примут нежелательный оборот. И, похоже, только ему под силу совершить доброе дело: не дать Минхёку измучить себя от волнения, либо сорваться с работы с риском оттуда вылететь — чужое спокойствие разве не стоит маленького усилия над собой? Да и за Кихёна он тоже, потихоньку, начинает беспокоиться, с его-то непредсказуемым поведением.       — Так и быть, давай сюда адрес.

***

      Подозрения внушает уже одно только название: ночной клуб «Шизофрения» находится на подземном этаже какого-то элитного отеля, сияющего россыпью разноцветных огней на весь перекресток — если судить по объему гуляний вокруг, комнаты на ночь в нём снимают только для того, чтобы закинуть вещи. По пешеходной улице, с музыкой, смехом и плясками, шатаются пьяные компании: из клуба в клуб, по ресторанам и барам, а оттуда — в какой-нибудь местный лав-отель. Когда Хосок выходит из такси, он скользит вдоль улицы оценивающим взглядом — и убеждается, что Кихён умеет выбирать интересные места. Сам он был даже не в курсе, что их район буквально кишит самыми разными видами ночных развлечений.       «Значит, я просто зайду туда, схвачу его за шиворот и вытащу на воздух — на этом всё закончится», — в теории план звучит просто прекрасно, вот только сомнения начинают закрадываться ещё до того, как Хосок распахивает дверь.       У него на самом деле есть какой-то иммунитет к этой атмосфере: приглушенному свету, запаху спиртного и курева, пьянящему чувству веселья и близости дрыгающихся тел — там, где другие теряют голову и поддаются всеобщему безумию, Хосок сохраняет поразительное спокойствие духа и чувствует себя непрошибаемым. Но «Шизофрения» — не просто какой-то зашкварный клуб в два помещения, это огромное заведение, втрое или впятеро раз больше «Серой лошади», и в нём настолько много людей, что голова идет кругом и активно развивается чувство мизантропии. Ещё снаружи в Хосока с разбегу влетает какой-то парень: его лицо представляет собой невнятную окровавленную массу и шея дергается, как у безумца — широкоплечий охранник в дорогом костюме гадко усмехается, потирая кулаки, и скалит зубы на поток грязных проклятий в свою сторону.       Хосок ругается, пихает незнакомца прочь и продирается к входу уже с меньшей решимостью: его взгляд цепляется за пьяную компанию девушек, раскрасневшихся и веселых, которые выходят навстречу леденящей мартовской ночи в одних коротких платьях — ещё до того, как их взгляд проясняется, одна закусывает губу и украдкой улыбается Хосоку — но он вынужден решительно оттолкнуть в сторону и её.       До двери остается пара шагов, и уже за мгновение до решающего рывка кто-то крепко вцепляется в низ его куртки — Хосок машинально опускает голову, и мелкая дрожь пронзает всё его тело, от тошноты туманятся мысли. Мужчина, сидящий на земле, что-то неразборчиво бормочет: его синюшные руки, вцепившиеся в Хосока мертвецкой хваткой, нервно дрожат; глаза кажутся желтыми и изрезанными капилярами, а всё лицо, особенно подбородок и губы, покрыто многочисленными нарывами, засохшими и ещё гниющими. У любого нормального человека такая картина вызовет отвращение, и Хосок — не исключение, он ощущает себя так же, как если бы встретил больного чумой, и ему безумно, бесконтрольно страшно заразиться.       — Совсем немного… хотя бы… пятьсот вон… — можно разобрать среди спутанного бормотания. — Ради Бога…       — Иди домой! — из темноты возникает тот самый охранник, который прямо до этого вышвырнул из клуба дебошира. Резким и решительным движением он отрывает от Хосока несчастного просителя, и у того срывается дыхание. — Извините. Не обращайте внимания.       Тот с трудом выдавливает из себя кивок и медленно, не чуя под собою земли, заходит в «Шизофрению». Может быть, из-за приглушенного света, становится чуть-чуть легче, и тошнота отходит от горла, тут же уступая место пульсирующей головной боли. Хосок действительно часто заходит в клубы — и всё же он предпочитает избегать таких мест: огромных, известных повсюду, где по традиции собирается всякий разный сброд. Увеселительные заведения тоже бывают разными: и такие, рассчитанные на безумцев, Хосок ненавидит больше всего. Музыка играет так громко, что не слышно собственных мыслей, резкие запахи, источник которых не получается разобрать, отбивают обоняние, а лица людей, стоящих в двух шагах, невозможно увидеть из-за полумрака — сюда приходят ради одной цели. Забыться. Потеряться. Исчезнуть из внешнего мира.       И каким, спрашивается, образом можно отыскать в подобном месте одного-единственного человека? Хосок останавливается на лестнице и смотрит вниз: перед ним море дрыгающихся тел, десятки голов. Он впервые радуется тому, что Кихён перекрасил волосы: яркие цвета выделяются из общей массы в первую очередь, когда прожектора скользят по толпе. Сначала в глаза бросаются рыжие, зеленые, красные пятна — и только потом Хосоку кажется, что он обнаружвает цель около дальних столов, окруженных причудливыми мраморными колоннами. Кихён, если всё-таки это он, держится в стороне от эпицентра хаоса и наблюдает со стороны, развалившись на кожаном диване — его взгляд прикован к залитой светом сцене, на которой умело, завораживающе двигаются две длинноволосые девушки в топах и чертовски коротких кожаных юбках.       Хосок набирает побольше воздуха в лёгкие и готовится нырнуть в потную, шумную толпу. Он примерно определяет для себя направление к тому месту, где видел Кихёна — и всё-таки понимает, что может запросто потерять его из виду так, что уже не найдёт потом, поэтому искренне молится высшим силам, чтобы тому не взбрело в голову перемещаться куда-то именно сейчас. Самое главное — отыскать этого кретина: и хотя путь к выходу тоже представляется непростой задачкой, особенно если тот начнёт сопротивляться — но, в крайнем случае, Хосок всегда может пустить в ход немного насилия: во благо самого Кихёна, разумеется, так что без всяких мук совести и колебаний.       — Эй, ты че это?! — когда он оказывается уже практически на середине зала, какой-то агрессивный парень из тех, кого приходится распихивать локтями, чтобы пробираться вперед, резко толкает его в ответ. — Совсем страх потерял, нарываешься?..       Хосок резко оборачивается: меньше всего он хочет, чтобы его сейчас тормозили — и круглое лицо напротив неожиданно вытягивается. Злобный оскал прямо на глазах превращается в нервную улыбочку, и широкая складка на лбу пропадает. Незнакомец пятится назад, оглядывается и старательно делает вид, словно он проходил мимо, а те смелые слова свалились откуда-то с неба. Хосок не в курсе, действительно ли он так жутко выглядит: впрочем, воспоминает, как Хёнвон однажды сказал, что одна только мысль о том, чтобы оказаться когда-нибудь на пути между лучшим другом и его целью, его безумно пугает. Пожалуй, те слова были неспроста: если уж Хосок твердо решил сделать что-то, он никому не позволит себе мешать.       «Надо нож с собой носить, вообще тогда хрен кто подойдёт», — проносится в голове стремительная мысль, и он ускоряет шаг.       Хосок, в конце концов, добирается до диванов, но Кихёна там не находит — вот уж кто бы сомневался, иначе и быть не могло. Но ему недолго приходится чувствовать себя потерянным: через секунду, толпа слева буквально взрывается возбужденными и ободряющими криками — тогда Хосок догадывается, куда направлено всеобщее внимание, и уже заранее боится смотреть в ту сторону. Готовый к чему угодно, он переводит взгляд на узкую огороженную сцену, в ослепительном свете прожекторов, где пять минут назад резвились гибкие танцовщицы, и у него вырывается такой обреченный вздох, что люди, стоящие вокруг, начинают недоумённо оборачиваться.       Ну, по крайней мере, теперь он может быть уверен на всё сто процентов, что не спутал Кихёна ни с кем — Хосок слишком часто и слишком хорошо представлял в мыслях его гибкую фигуру, чтобы теперь не различить её, уверенно и легко перемахивающую через ограду перед сценой. Важно заметить, Кихён оказывается не единственным таким смельчаком: он буквально толкает перед собой какого-то мальчика, на вид лет семнадцати, страшно краснеющего и зажатого, шокировано крутящего головой по сторонам — он пьян, определенно, шатается на ходу, и вид десятков глаз, устремленных на него, приводит несчастного в ужас. Кихён подбадривает его и открыто поощряет выйти вперед — а сам медлит, не перестает улыбаться ни на секунду и, похоже, получает громадный кайф от всего происходящего; чужое внимание совсем не смущает его.       Сначала девушки-танцовщицы кажутся слегка удивленными, но, переглянувшись, зачем-то решают подыграть: они хватают паренька под руки, кружат его в танце: обнимают за плечи, скользят ладонями по дрожащей спине, даже задирают майку — изводят на потеху толпе, прижимаясь к потерянному подростку полуголыми телами. Сначала тот действительно робеет, испуганно смотрит по сторонам, опускает глаза — но затем начинает втягиваться, отвечать на прикосновения, даже пытается двигаться в такт музыке, но всё равно не прекращает оглядывается на Кихёна с отчаянной просьбой о помощи в побледневшем лице. Совратитель малолетних смотрит на своего младшего товарища с гордостью и какое-то время удерживается от вмешательства.       Затем одна из девушек всё-таки решает не оставлять без внимания более решительного гостя: она отдает случайную жертву в полную власть своей подруге и подходит к Кихёну, вовлекая в танец — тот отталкивает её прикосновение, но, получив предложение присоединиться, выходит на середину сцены быстрым шагом, чтобы остановиться прямо напротив растерянного парня. Дальше начинают происходить какие-то уж совсем странные вещи: Хосок не считает это чем-то нормальным — его откровенно передёргивает, но толпа приходит в восторг, когда Кихён неожиданно наклоняется и кладет обе ладони мальчишке на талию. С дальнего расстояния можно ощутить его отчаянный ужас — кажется, он знает уже тогда, что случится дальше: инициатор шоу делает зрелище ещё более увлекательным, когда резким движением сдёргивает майку с тощего тела — та отлетает в толпу.       Никто толком не понимает, что происходит, но градус безумия в воздухе подскакивает бесконтрольно: Хосок нервно кусает губы и с ужасом думает о том, что может случиться дальше. Он знает, что Кихён наслаждается своей ролью ведущего и стремится устроить действительно запоминающееся шоу — это в нём есть: стремление управлять людьми, заставлять их делать безумные вещи ради собственной прихоти, желание умело манипулировать теми, кто не в силах сопротивляться его влиянию. Да и как здесь сопротивляться?.. Несчастный мальчишка просто-напросто обречен. Кихён делает с ним, что хочет: скользит ладонями по чувствительной коже, не дает сдвинуться с места и ласкает податливое тело прямо у всех на виду — а танцовщицы снова, почему-то подыгрывают: пристраиваются сзади, целуют тонкую шею и дрожащие плечи, намеренно доводят до исступления того, кто заметно слабее них.       Это безнравственно, мерзко, просто отвратительно — и всё же это неизбежно заводит, даже Хосока. Он наблюдает за Кихёном, не отрывая глаз, завороженный его подавляющей аурой и плавными, самоуверенными движениями. В голове творится настоящий хаос.       «Блять, этот человек — самый что ни на есть конечный псих, — шипит внутренний голос, с трудом прорываясь сквозь окружающий гул. — Ты уже ничем его не спасешь».       — Нет, я всё же должен что-то сделать… — Хосок не замечает, как, ошарашенный и сбитый с толку, он начинает разговаривать сам с собой.       «Ты знаешь, что не сможешь этому противостоять. Если потеряешь бдительность, это же он сделает и с тобой — только будет ещё медленнее, ещё отвратительнее, ещё больнее».       — Как бы то ни было, я обещал Минхёку, что вытащу его.       Конечно, Хосок не лезет за Кихёном прямо на сцену — он ждёт, собираясь перехватить его на выходе с мыслью, что к тому моменту толпа хотя бы немного расступится. Остается только надеяться, что эта вакханалия долго не продлится, и всем быстро надоест её смотреть: к счастью, Кихён не тянет и, позабавившись вдоволь, толкает свою жертву окончательно в объятия девушек — одна из них целует взасос его пухлые губы, и тот полностью теряет связь с реальностью. Увы, Кихён не стремится покидать сцену даже когда целиком заканчивает своё дело: вместо этого он выходит вперед и снимает с плеч кардиган, оставшись в одной белой майке — ему хочется получить свою собственную минуту славы тоже, и взволнованная, полностью удовлетворенная толпа не спешит отказывать во внимании герою вечера.       Хосок знает, что не должен смотреть — но смотрит, следит за каждым движением увлеченно, и ощущает в реальном времени, как закипает его кровь, и в глазах темнеет от возбуждения. Кихён делает несколько шагов, прогибает спину: следующие пятнадцать секунд он целиком погружается в музыку, позволяя своему телу двигаться как угодно — вытягивает наверх руки и делает волну, запрокидывает голову и скользит ладонями по собственному телу, от бёдер вверх и до самой шеи — движение выходит пошлое, но завораживающее. Кихён нисколько не стесняется большой аудитории: получать внимание отовсюду ему безумно нравится, наслаждение переливается через край — и Хосок, который таранит его взглядом особенно сильно, ловит себя на идиотской мысли: его бесит, что все эти люди смотрят на Кихёна. Нет-нет, его безумно раздражает, что на Кихёна в этот момент смотрит кто-то, кроме него.       К счастью, представление быстро заканчивается: неподражаемый артист наклоняется к благодарной толпе и берет из чьих-то рук бутылку — Хосок не знает, что там, но догадывается, что не простая вода — и обливает себя, своё разгоряченное тело, в качестве завершающего штриха, так что его майка становится мокрой насквозь и даже непристойно просвечивает, а кожа начинает блестеть дорожками, образованными от скатившихся вниз капель.       — Интересно, как много выпил этот парень? — Хосок слышит чей-то голос позади себя и оборачивается: это девушка, стоящая рядом, обращается к бармену за стойкой.       — Честно говоря, — тот делает паузу и задумчиво чешет подбородок. — Пока он сидел тут рядом… я вообще не видел, чтобы он что-то пил.       Всё-таки, что-то здесь не так.       Стащить Кихёна прямо из-под сцены не выходит: люди собираются ещё кучнее около её края, а несколько смелых добровольцев даже вдохновляются идеей скрасить свой вечер новыми впечатлениями, поэтому тоже лезут на ограду. Танцовщицы хитро улыбаются и, не без помощи вовремя подоспевших охранников, сдерживают толпу для того, чтобы лично выбрать человека, который станет новым героем шоу. Мальчишку, который сыграл свою роль до конца, относят куда-то в сторону — и Хосок уже не знает, что там дальше с ним происходит и в каком он находится состоянии. Кихён спускается сам и мгновенно исчезает в толпе.       «Ну, предположим, в прошлой жизни я был жутким грешником, — Хосок опускается в философские раздумья, пока продолжает расталкивать потные, дрыгающиеся тела: чтобы хоть чем-то себя успокоить. — В таком случае, это моё наказание. Можно думать об этом так и просто смириться».       Впрочем, поиски Кихёна не занимают много времени: тот не успевает уйти далеко — и когда Хосок понимает, по какой причине, его буквально пробирает изнутри от раздражения и злобы. В том месте под сценой, где стоят обитые бархатом кресла и длинный стол с фондю, звезду вечера умудряются подкараулить: мужчина, не то что бы далеко за тридцать, но уже какой-то обрюзгший и в потертом костюме, задерживает Кихёна около стены жилистой ладонью — он слишком близко, слишком настойчиво прижимается, сразу выдавая свои мерзкие намерения. Хосока это не просто бесит — нет, он в откровенной ярости; потому что не может позволить грязным, чужим рукам прикасаться к телу, которое, пусть и в фантазиях, уже начал считать своим. И хотя это настоящее безумие — думать о таком; в этот вечер, к этому моменту, каждый вокруг уже успел стать безнадёжно сумасшедшим. Неважно, ради чего и с какими последствиями, но Хосок никому не позволит тронуть Кихёна и пальцем.       Мерзкий мужчина говорит что-то вполголоса, улыбаясь, заглядывая в неподвижное лицо напротив — но Кихён смотрит перед собой в пустоту и ни на что не реагирует, даже не сопротивляется, когда смелая, игривая ладонь ложится ему на бедро. Он терпит, стиснув зубы, когда вторая рука оказывается у него на талии, и пассивно наклоняет голову, стоит гипотетическому насильнику приблизить своё круглое, морщинистое лицо. Затем, происходит что-то — какая-то резкая перемена, которую Хосок, оказавшись к тому моменту на расстоянии десяти шагов, даже не успевает уловить — всё происходит так стремительно, что взгляд отстает, и окружающие резко, в искреннем испуге, оборачиваются на звук.       Какую-то долю секунды Кихён всё ещё продолжает крепко сжимать в руке ту самую бутылку, из которой обливал себя на сцене — но через мгновение, без всякого предупредительного знака, она со свистом пронзает воздух и врезается в череп мужчины: то ли со звоном, то ли с хрустом — и оставляет на его щеке, в области виска, рваные кровоподтеки. Хосок замирает в оцепенении, словно это его оглушили ударом, и не может отвести взгляда от бледного, неизменяющегося лица, от решительно сжатых губ — окажись под рукой вместо бутылки нож, и Кихён, кажется, вонзил бы его в чужую шею без тени колебаний, с убежденной жестокостью. Но сейчас он просто дёргает обломанным верхом бутылки, так что тонкое битое стекло оставляет ещё одну царапину на ключице, рвёт грязно-белую рубашку человека напротив, и тот заваливается набок, словно его ноги ни с того ни с сего переламываются надвое. Кто-то пронзительно вскрикивает, белый лакированный пол пачкают капли крови — но Кихён даже не думает остановиться на том, что уже сделал, он как будто пребывает в каком-то глубоком трансе и совершенно не отдаёт себе отчёта в том, что творит.       Тогда Хосок судорожно выдыхает и вспоминает, с кем имеет дело: на самом деле, это не Кихёна нужно спасать от окружающих, а совсем наоборот — гораздо правильнее будет попытаться спасти окружающих от Кихёна.       Хосок ускоряет шаг, делает последний и рывок и — за роковую секунду, прежде чем рука, крепко сжимающая то, что осталось от бутылки, уверенно настигает уже поверженного и совсем беззащитного врага, стремительно перехватывает её в районе локтя. Кихён на импульсе продолжает дёргаться вперед, но чужое вмешательство заставляет его испуганно вздрогнуть — и он несколько раз качается вперед-назад, не в силах поймать равновесие. Хосок переводит взгляд на неудавшегося насильника — вот надо же было ему так нарваться — и видит мертвенное лицо без единой кровинки, на котором отпечатан ужас на границе с паникой. Невозможно понять, насколько серьезно мужчина ранен, но его жизни, похоже, ничто не угрожает: по крайней мере, уличив момент, тот вскакивает на ноги, судорожным движением стирает кровь с лица и исчезает в толпе так быстро, что никто не успевает его остановить.       Хосок решительно оттаскивает Кихёна назад и просит успокоиться — и только потом замечает, что тот трясется перед ним в буквальной судороге: дрожащие пальцы царапают шею, дыхание становится громким и тяжелым, через раз сбивается — Кихён пытается набрать в грудь больше воздуха, но лишь задыхается с каждым вздохом ещё сильнее. Хосок видит, что его взгляд устремлен только на одно — темные красные пятна на белом, ничего вокруг себя он больше не замечает и даже не хочет замечать. Хосок боится, что происшествие привлечет ненужное внимание — и, пока ошарашенные люди вокруг ещё не успевают осознать в полной мере, что сейчас произошло, хватает Кихёна за локоть и уводит его прочь.       Кихён с трудом шевелится, при ходьбе едва не падает на пол, под ноги беснующейся толпе, так что добраться с ним до выхода не удается — вместо этого Хосок находит какой-то тёмный угол и сажает его в кресло, чтобы дать прийти в себя. Он становится перед Кихёном на колени и заглядывает в его мутные глаза, мягко опускает судорожно впивающиеся в кожу руки, а затем наконец обнимает за дрожащие плечи и притягивает к себе. Честно говоря, Хосок не уверен, что его признают — даже если это так, Кихён не удивляется, не сопротивляется; но в любом случае, он уже не так напряжен. Резкие черты его лица смягчаются, плечи ещё слегка трясутся, но дыхание становится ровным, когда он неожиданно сглатывает и говорит:       — Я бы не убил его… — голос хриплый, невнятный, но звучит с резким, почти истеричным надрывом. — Я бы не убил его, даже если бы знал, что он собирается мне навредить.       — Конечно, — Хосок глухо бормочет, прижимает к себе крепче беззащитное тело, осторожно гладит мокрые волосы; ему отчаянно хочется помочь — он чувствует в себе необходимость унять эту невыразимую, отчаянную боль во взгляде напротив любыми средствами, готовность защищать Кихёна от всего на свете и странное, почти даже идиотское желание стать его успокоением.       Не имеет значения, что было раньше — сейчас он шокирован, напуган, и ему просто необходима чужая поддержка. Хосоку не хочется допускать в голову эгоистичные мысли, которые сейчас точно не к месту, и всё же он просто не может не думать о том, как это прекрасно: что в подобный момент именно он оказался рядом, а не кто-то другой.       Кихён вскоре полностью доверяется его рукам: проваливается в объятия, смыкает ладони у него за спиной — Хосок тоже слегка дрожит, прикосновения плавят кожу — и наконец ​утыкается лицом куда-то в область его ключиц, по-прежнему бормоча то-то про ​убийство, про кровь, про собственный всепоглощающий страх. Хосок замирает, опускает голову и, как-то машинально прижавшись к чужой щеке, отмечает про себя — алкоголем почти не пахнет. То есть, конечно, майка источает характерную вонь, но от самого Кихёна ничем не пахнет, и всё это, конечно, не внушает доверия. Но Хосок предпочитает не думать об этом сейчас, он хочет только одного — наконец-то покинуть этот ад.       — Оставь меня, — неожиданно громко и ясно говорит Кихён, впрочем, не поднимая головы. — К чёрту всё.... Уходи один.       Хосок отстраняется от него, резко встряхивает — в чужом взгляде, вполне осмысленном, но невыразительном, недоумение перемешивается с печалью — он мгновенно вспоминает того покрытого болячками мужчину, уже практически не живого, полуобнаженных девушек и всю прочую грязь, которую ему удалось увидеть за этот короткий вечер. Он не хочет оставлять Кихёна здесь, не допустит, чтобы тот тоже стал таким — сделает что угодно, но спасёт его. Хотя бы на это раз… обязательно будет рядом, пока не наступит утро.             — Тебе здесь не место, — произносит Хосок, наконец, и рывком поднимает Кихёна на ноги. Тот больше не шатается и молча идёт следом, не поднимая глаз от пола.       Снаружи всё так же полно всякого разного сброду, есть и приличные с виду люди, но их всех объединяет одно: они совершенно потеряны. Им не с кем провести эту ночь и не на кого опереться, с искренним восторгом они встречают всепоглощающее безумие, чтобы забыть про реальную жизнь и одиночество, скрашенное присутствием фальшивых друзей.       Люди, которые действительно любимы, просто не ходят в такие места.       Но что же, всё-таки, Кихён искал во мраке и пошлости «Шизофрении»? Как он надеялся закончить эту сумасшедшую ночь?       Уже садясь в такси, упорно стараясь очисить собственный разум от роящихся мыслей, Хосок слышит: тягучий и тихий шёпот, врезающийся в тишину:       — Ну и где же тогда моё место?..       Он только через силу выдыхает и крепче прижимает Кихёна к себе.