Sick Boy

      Хосока будят слабые, но крайне настойчивые тычки в бок.       — Эй, ты там живой вообще?.. — растерянный голос проникает в уши сквозь вязкую пелену дремоты, которая окутывает и тянет — вновь в приятное забытье; а в реальном мире у него жутко раскалывается голова, конечности не шевелятся, и во рту безумно сухо.       — Какого чёрта… — он вытягивает перед собой руку, нащупывает чей-то носок, вернее, ногу в носке — вздрогнув от неожиданности, резко переворачивается на другой бок и чуть не врезается лбом в ножку стола, матерелизовавшуюся невесть откуда.       Хосок с осторожностью восстанавливает в памяти события — хватается за расплывчатые образы, как за фрагменты кинопленки, и, сцепляя их между собой, вспоминает первым делом, что умудрился заснуть прямо на полу, рядом со сложенным диваном Кихёна, куда швырнул посреди ночи самого хозяина квартиры. Он обещал себе, что обязательно уйдет после этого, вернется домой как можно скорее — но был настолько измотан, что просто не смог сдвинуться с места и, даже прежде чем успел задуматься о последствиях, свалился прямо на мягкий ковер, где вырубился почти мгновенно. В квартире Кихёна действительно негде спать по-человечески, кроме этого дивана — но пол, как оказалось, тоже вполне достойная альтернатива.       Он искреннее благодарен себе за то, что всё закончилось именно так в эту безумную ночь.       — Моё утро, — Кихён опускается на корточки и таращится сверху с явным оттенком претензии, — началось с того, что я об тебя споткнулся. И, кто бы мог подумать, — ноль реакции. Спишь как убитый.       — И это, по-твоему, из-за кого?! — Хосок резко садится — мир вокруг бледнеет и покрывается расплывчатыми тёмными пятнами — он даже заносит руку, чтобы в ярости схватиться за чужую рубашку, но Кихён проворно уворачивается и подскакивает на ноги.       Ничто в голосе, движениях или выражении лица не напоминает о происшествиях минувшей ночи: глядя на него, нельзя заметить ни тени усталости, ни намёка на тревожность и, что самое странное, — никаких признаков похмелья. Кихён выглядит вполне выспавшимся: у него здоровый цвет кожи, блеск в живых глазах, а кроме того, он уже успел переодеться и принять душ — разве что, брови нахмурены, и лоб расчерчен морщинами недовольства. А Хосок боится даже смотреть, на что сам похож: он уже догадывается, по внутренним ощущениям, какой ужас встретит в зеркале — и это заставляет усомниться в безоговорочном доверии к собственной памяти. Всё выглядит так, как будто Кихён притащил его, находящегося в беспамятстве, домой поздним вечером, а вовсе не наоборот: как же иначе объяснить, что ему так хреново, а виновник ночных происшествий свеж как огурчик?       — Должен ли я принимать твою помощь за нечто само собой разумеющееся? — однако Кихён быстро рассеивает всякое смятение этим вопросом, направившись к выходу и замерев в дверном проёме. — Или пора уже назначить тебе ставку телохранителя?       Хосок смотрит снизу на это плоское, безразличное выражение лица, и его губы сами собой кривятся в злобном оскале — такое легкомысленное отношение доводит до настоящего бешенства. Кихёна, кажется, вообще ничего не смущает: он принимает всё за данность, и судьбоносные появления Хосока для него также — удачный шанс выйти сухим из любой передряги и ничего более. Очевидно, даже если Кихён способен чувствовать благодарность, в нём нет ни капли раскаяния.       Хосок подрывается с места, подходит почти вплотную и прямо заглядывает в его неподвижные глаза.       — Это не смешно.       — Само по себе, может, и нет, — Кихён согласно кивает и отводит взгляд, чтобы затем надавить ещё сильнее: — Но знаешь, что кажется мне забавным? В последние дни ты вечно злишься на меня, делаешь вид, что я страшно раздражаю, но при этом — знаешь что? — ты по-прежнему здесь. Какого черта ты вообще пришел за мной в ту дыру, если не хотел?..       — Потому что Минхёк попросил меня, — Хосок цедит сквозь зубы очевидный ответ: у него даже почти выходит себе поверить.       — И всё? — Кихён приподнимает левую бровь и тянет гласные, с какой-то странной, иронической интонацией. — Что, неужели правда — только поэтому?       Не найдя в себе сил противостоять пытливому взгляду, Хосок отворачивается и начинает поправлять измятую одежду, мысленно срывается на ругательства — вслух ему нечего сказать, кроме этого, и он снова оказывается в дураках. Кихён цокает языком и исчезает в коридоре: как только звуки его шагов растворяются в тишине, возникает спонтанное желание оглядеться — дрожь пробегает по спине Хосока от того, насколько знакомыми становятся ему бледно-желтые стены, потертый диван у стены и пустой, покосившийся комод в углу... Почему он снова здесь?.. Если хочет выкинуть образ Кихёна из головы, то действительно: какого черта ещё раз возвращается в эту квартиру?       Прохладный душ помогает очнуться и освежить помятое лицо, но взгляд у Хосока всё такой же мутный, сколько бы раз он не умывался, заглядывая затем в запотевшее зеркало. Кажется, что его беспощадно избивали всю ночь, просто он не помнит этого: можно сделать такой вывод, взглянув снаружи — на тяжелые, неуклюжие движения, внушительные круги под глазами и потухший взгляд; отчётливо почувствовать внутренне — как будто под сердцем, вместо метафорической души, лежит вполне осязаемое битое стекло. Невозможно понять, откуда берётся это чувство, и нет сил от него избавиться: психологическая подавленность, похоже, переходит в очевидное физическое недомогание. Это просто не может так продолжаться — он же сильный, так почему же ему никак не удается взять себя в руки?       — У меня в холодильнике опять пусто, если не считать порции риса недельной давности, плесневелой булки и банки уксуса, — объявляет Кихён с порога кухни, когда Хосок умудряется более или менее привести себя в порядок, и всё же ставит перед ним на стол полную тарелку. — Из съедобного только яйца, а следовательно, это лучшее, что я могу предложить.       — Аа… Спасибо, — совсем неожиданная забота искренне изумляет его.       Пока Хосок по минуте смакует каждый кусок яичницы, не находя в себе сил и желания ускоряться, Кихён остается стоять около плиты и без всякого очевидного смысла всматривается в пустое пространство перед собой — а его лицо вновь превращается в застывшую маску.       — Ты не будешь есть?.. — покончив с завтраком, Хосок кладёт вилку и вопросительно смотрит вбок.       — Я почему-то не голоден.       — И ты… не собираешься в университет? — он также косится на часы и замечает, что до начала занятий остаётся чуть меньше часа.       — Нет настроения.       Отсутствие аппетита, отказ от ежедневных обязанностей — вполне себе симптомы депрессии. Только теперь, ощутив себя человеком заново, Хосок наконец избавляется от раздражительности и напоминает себе о том, что Кихёну пришлось пережить за прошедшую ночь. Хосок становится действительно зол из-за собственной грубости: неужели он умудрился забыть, насколько плохо тот чувствовал себя всего каких-то несколько часов назад? Даже если некоторые поступки Кихёна заслуживают осуждения, в первую очередь, будет правильно не давить на него и убедиться, что он на самом деле в порядке.       — Ты ведь помнишь… — Хосок начинает осторожно, понизив голос и растерянно глядя куда-то в пространство, — всё, что происходило вчера?..       — Скажем так, — Кихён ободряюще улыбается, но опускает голову, тоже намеренно избегая прямого зрительного контакта. — Я помню… на самом деле, всё, что скорее предпочёл бы забыть. Но из моей памяти, кажется... удалось ускользнуть некоторым другим деталям. Так что, раз уж мы затронули эту тему, могу ли я спросить кое-что?..       Хосока забрасывает к воспоминаниям прошлого, из утреннего сумрака в кромешную ночь, и биение его сердца на мгновение замирает. Перед глазами всплывает всё больше картин: некоторые из них врезались в память мгновенно, стоило только проснуться, другие же — приходят на ум только теперь. Всё остается нечётким и смазанным, а в душе образуется комок противоречивых и невнятных эмоций. Такие сумасшедшие недоразумения лучше забывать сразу — но Кихён же не собирается сейчас заговаривать с ним об этом?       — В такси, — тот неожиданно бормочет. — Когда мы ехали домой в такси… я плохо помню себя. Кажется, я что-то говорил, ведь так?       Хосок не может удержаться от облегчённого вздоха: липкий комок у его горла, размером с теннисный мяч, в то же мгновение растворяется и падает вниз. Пронесло. Может быть, обо всём, что происходило дальше, Кихёну также никогда не удастся вспомнить.       — Да… честно говоря… знаешь, я слышал кое-что, — он мнется пару секунд и торопливо объясняет: — Мне показалось, на некоторое время, ты был в каком-то бреду: совершенно не понимал, где находишься и что происходит вокруг, не мог контролировать собственные эмоции и мысли. А ещё тебя продолжало трясти всю поездку, и твой язык постоянно заплетался. Пока мы были в машине, ты говорил что-то себе под нос, но я чётко расслышал только одну фразу. Несколько раз ты повторил: «Она никогда не слушает меня. Она хочет оставить меня совсем одного».       Хосок не был уверен до последнего, что ему следовало говорить об этом. Но в конце концов он решил дать Кихёну знать, что именно слышал, даже если это рисковало поставить кого-то из них в неловкое положение.       — А… вот как… — тот действительно теряется, неловко кашляет, и нервная улыбка касается его губ. — Подобные слова, наверное, могут вызвать вопросы?       — Я не вижу смысла спрашивать то, на что всё равно не получу ответа, так что не беспокойся, — Хосок пытается сделать свой тон безразличным, но в нём против воли проскальзывает оттенок ядовитого осуждения.       Впрочем, неужели для него действительно так важно знать всё? У Кихёна есть личная жизнь — темная, неясная, наполненная его собственными сложностями и тревогами; и кто он такой, чтобы требовать о ней отчитываться? Хосок не посвящал Кихёна в собственные проблемы и не хотел бы касаться при нём этой темы, честно говоря — хватило и того, что он уже сорвался однажды, но был тогда совсем не в себе и чувствовал всей душой полнейшее отчаяние. Как ни крути, а они друг другу чужие люди, а значит, им вовсе не обязательно знать всё друг о друге. Но даже когда Хосок пытается вшить под корку своего мозга эти разумные умозаключения, что-то снова идёт не так.       Проблема в том, что он действительно хочет помочь. Ему трудно видеть, как Кихён теряется, вязнет в своём странном смятении и увядает на глазах — но он не может сделать ничего, не имея представления о причинах. Кто эта таинственная «она» и почему она должна оставить Кихёна — Хосоку действительно интересно, и знание хотя бы этого факта может помочь ему разобраться с происходящим в целом, хотя, вообще-то, он не уверен до конца, что хочет углубляться и знать ответ.       — Хорошо, тогда ты мне скажи, — Кихён неожиданно оживляется, проходит вперед и упирается в стол ладонями. — Что насчёт тебя?.. А ты — помнишь всё, до последней секунды?       Хосок дёргается из-за внезапной атаки; она полностью обезоруживает его и заставляет понять, что он обрадовался слишком рано. Кихён, как всегда, просто ждал момента, чтобы ошарашить самым щекотливым вопросом — ясно, о чём он думал, и совершенно очевидно, что он всё помнил. Эта мысль заставляет Хосока нервничать. Он снова беззвучную благодарит себя за то, что нашёл силы сдержаться в роковой момент, и долго смотрит в стол, восстанавливая события по цепочке, краем глаза всё ещё подглядывая за Кихёном — и надеясь понять, какого ответа тот ожидает.       Ни единой подсказки.       Вчерашний вечер определенно был вечером сумасшедших. Хосок понял это ещё в «Шизофрении» — но почему эта мысль не добавила ему предусмотрительности? Не то что бы, конечно, следовало бросить полуадекватного Кихёна на лавочке около подъезда, но тащиться с ним до самой квартиры, вернее, до самого дивана — вот это была мысль не самая умная. Стоя на лестнице у входа, Хосок решительно заявил, что не понесет его на четвертый этаж верхом на себе — и Кихёну всё-таки пришлось переставлять ноги самому, спотыкаясь по два раза через каждую ступеньку. Но почему, когда они зашли в квартиру, вместо того, чтобы разозлиться и швырнуть повисшую на нём тушку в шифоньер, он испустил трагичный вздох и, не справляясь с необъяснимым (ровно столько же, сколько и неадекватным) приливом нежности, всё-таки отнёс Кихёна в комнату? Где-то в этом месте всё и пошло не так. А ведь Хосок до последнего убеждал себя, что его разум кристально чист и ясен, как стеклышко.       Обнимать Кихёна было приятно, даже когда от его одежды резко несло спиртным — это как-то не слишком смущало, на самом деле, только сильнее туманило рассудок. Но Хосок был крайне осторожен и не заходил дальше того, что заботливо гладил чужие плечи, перебирал кончиками пальцев спутанные волосы и без особых претензий засматривался на изгибы соблазнительного тела, удерживая где-то на задворках сознания мысль, что это совсем не тот случай, чтобы давать волю тайным вожделениям: пользоваться очевидной слабостью Кихёна не хотелось, одна мысль об этом уже казалась мерзкой.       Но сам Кихён, впрочем, не пожелал, как полагалось человеку в его состоянии, безвольно сносить любые манипуляции или просто вырубиться у него на руках — что-то в нём резко переключилось вместо этого. Всё, что он делал в клубе, в такси или на лестнице, так это без конца льнул и прижимался к Хосоку с разных сторон, судорожно хватался за его плечи — такое поведение вполне можно было принять за отчаянный поиск поддержки и опоры после всех потрясений вечера: близость желанного тела будоражила, возбуждала, но всё же, из всех возможных чувств, Хосок испытывал скорее жалость и, наверное, злость — не к Кихёну, а к тем, кто довёл его до такого ужасного и в чём-то даже жалкого состояния.       Словно это не сам Кихён был ответственен в первую очередь за то, что с ним происходило. Но долго злиться на этого человека, чувствовать к нему отвращение или ненавидеть — Хосок не мог, сколько бы ни старался. И даже после того, что случилось дальше — это всё было выше его сил.       Кихён вёл себя уверенно и смело. Его расслабленное, почти безвольное тело, обмякшее на руках у Хосока, вдруг ни с того ни с сего пришло в движение: вдруг поднялась голова, и холодные, тонкие руки обвили за плечи, блокируя всякое сопротивление; пальцы крепко впились куда-то в район лопаток — и, прежде чем Хосок успел среагировать, он вдруг почувствовал на основании шеи исступленно-жадное прикосновение влажных губ. Его обдало жаром, весь воздух как будто ударом вышибло из легких, и даже ноги предательски подкосились — он сел на край дивана, не разжимая рук и не отстраняясь, ощущая полное оцепенение каждой клеточкой своего тела. Его замешательство открыло перед Кихёном полную свободу действий: как бы невзначай, тот устроился на коленях Хосока и крепко сжал их бедрами, оказавшись с ним лицом к лицу: всё ещё не опуская дерзких, своевольных рук, но опасно приближаясь на расстояние выдоха. Кромешный мрак, окутавший комнату, оставлял перед глазами Хосока только силуэт — но даже не способный заглянуть в глаза напротив, он был искренне уверен в том, что этим человеком завладел какой-нибудь демон, если демоном, конечно, был не он сам: кто в здравом уме вдруг начнёт вытворять подобные вещи, ещё и без единого слова?       Он совершенно безвольно, будто с другого конца комнаты, наблюдал за Кихёном: за тем, как мягкие ладони проворно скользят вверх по спине, сминают ткань на рубашке изумленного человека напротив, а губы настойчиво, но мягко целуют чувствительную кожу над ключицей: Хосок не мог осознать и принять до конца, что это его собственное тело так внезапно подверглось чужим ласкам, и всё происходящее — не является частью сна. Кихёну определенно сносило крышу, и он вёл себя так, словно на самом деле был готов на всё: от прежней расслабленности и безвольной доверчивости не осталось следа, как и от всяких признаков страха — он был увлечен до безумия, погружался в омут спокойно и уверенно, словно в этом не было совершенно ничего противоестественного.       Первой и самой сильной ответной реакцией, как это ни странно, был приступ ужаса. Хосок хорошо понимал, что не выдержит — всё его тело напряглось до предела от прикосновений ладоней и губ, возбуждение, теперь уже нешуточное, захлестнуло с головой, а в одежде ощущалось как-то жарко и тесно. Он с готовностью принимал Кихёна и всё, что тот делал, задыхался от наслаждения в этом бесконечном моменте — но не отвечал ему, просто не мог себе позволить. Насколько бы сильно его не сводили с ума эти руки, дразнящий образ в полумраке, нет, он не был готов слететь с катушек тогда, в какой-то степени, одна мысль об этом его пугала. Потому что Хосок знал: если бы дал себе слабину, хоть на мгновение — он бы не остановился. Если бы наклонился и поцеловал в ответ — этого было бы мало. Слова Хёну оказались тем, что удерживало Хосока у края. Он умный человек. Он может осознать вовремя, когда события начинают принимать нежелательный… нет, скорее, неправильный оборот.       Хосок крепко зажмурил глаза, он насильно вырвал себя из этого — и рывком отшвырнул Кихёна на диван, тяжело дыша и пытаясь справиться с головокружением. Сделай он этот шаг, и все мосты позади были бы сожжены. Он боялся ввязываться в это. Он не хотел сводить себя с ума… но жестокое пресечение своего безумного вожделения было так же невыносимо вытерпеть. Лежа на боку за его спиной, Кихён резко, почти со свистом, выдохнул и закусил губу. Больше он не шевелился и, примерно минуту спустя, заснул.       Хосока трясло. Из-за шока, от неудовлетворенного желания — он не знал. Несмотря на то, что хотелось вскочить и убежать из этой проклятой квартиры, встать на трясущиеся ноги не получилось. Вот поэтому Хосок, обхватив ладонями колени, так и уснул на том ковре.       Теперь, когда он ясно вспоминает всё это, дыхание снова сбивается. Чтобы хорошо уяснить для себя ситуацию, Хосок внимательно смотрит в лицо напротив и попробует понять: есть ли какое-то различие между этим Кихёном, с разумными мыслями, который держится на почтительном расстоянии, и тем, который ломал всякие барьеры в сумраке и одним своим выражением лица доводил его практически до безумия? Честно говоря, несмотря на разное впечатление — он один и тот же. В его глазах, когда он смотрит прямо на Хосока, всегда мерцает что-то непостижимое — чувство, способное обернуться чем угодно.       — Я просто надеюсь, что ты действительно был пьян, — выговаривает Хосок, наконец. И внимательно следит за тем, как у собеседника изменяется выражение лица.       — Разумеется, я был, — кивает тот, и снова, в его словах ощущается какой-то подвох. — Впрочем, я же не утверждаю, что алкоголь окунает меня в беспамятство.       Хосоку страшно принимать такой ответ за признание, что Кихён домогался до него в здравом уме — даже если это ложь, тот очевидно пытается заставить его так думать. Быть может, с целью поиздеваться и посмотреть на реакцию, обмануть его или же всё-таки… нет, в любом случае, это не имеет значения. Хосок не спустит ему с рук это измывательство, он не позволит снова играть с собой — успел натерпеться достаточно. Кулаки сами собой сжимаются под столом, и искры злобы вспыхивают в нём с новой силой.       — Прекращай, — он резко протягивает руку, хватает Кихёна за воротник, и тот даже не пытается вырваться. — Я уже знаю, что ты за человек. Не хочется говорить этого, но от твоего поведения, местами, остается довольно мерзкое впечатление. Нельзя постоянно юлить, вести себя лицемерно и манипулировать слабостями других ради собственной забавы: вот уж не знаю, что плохого тебе сделало человечество и каким образом тебя воспитали — но так не делается, в среде нормального общества, это похоже на откровенный цинизм, даже с примесью самовлюбленности.       — Столько громких слов — а ведь, в общем, у тебя сложилось обо мне какое-то неверное впечатление, — Кихён мягко накрывает ладонью его кулак, в абсолютном спокойствии и без тени стыда в глазах. — Кто сказал, что я делаю что-то с людьми против их воли?.. Я никогда не заставлю других исполнять свои желания насильно. Я спокойно мирюсь, когда мне отказывают.       — Того мальчика в клубе вчера ты, разумеется, тоже не провоцировал, — Хосок стискивает зубы и тянет ещё сильнее чужую рубашку на себя.       У Кихёна вырывается смешок — он качает головой и улыбается, сначала немного снисходительно, как будто говорит: «Я так и знал, что в этом всё дело», а затем, почти тут же — едко, с пронзительной искрой злобы в глазах.       — Как ты можешь бросаться такими смелыми обвинениями, даже не зная того, что между нами произошло?.. — он резко мрачнеет и зажимает пальцы на чужом запястье до дрожи. — Серьезно, ты не видел, как он подошёл ко мне. Он был совсем один: вызывающий жалость, потерянный ребёнок в состоянии полнейшего безрассудства. Он собирался легкомысленно склеить какую-то девку, но девка отшила его — вместо этого пристала ко мне, предложила выпить — а мальчишка разозлился. Он был беспомощен, раздавлен и всё же стал донимать, спрашивать без конца, чем он хуже меня и что он может сделать, чтобы стать таким же — а я, честно говоря, был не в духе, поэтому послал его прочь. Но он всё никак не отставал — достал меня настолько, что я спросил «А ты серьезно готов на всё?» И этот малолетний кретин кивнул. Сказал, я могу делать абсолютно всё, что захочу, если это поможет ему оказаться в центре внимания. Удивительно самовлюбленный парень. И после этого, ты мне ещё что-то говоришь?.. — Кихён срывает руку Хосока с себя и напряженно щурит взгляд, не скрывая в нём выражения вызова. — Вот и всё. Мне показалось, идея затащить его на сцену звучит заманчиво. Я всего лишь хотел поразвлечься, хоть чем-то поднять себе настроение. А то, что он испугался и попытался передумать — это только его проблемы. Люди всегда так поступают: сначала они говорят, что готовы на всё, а потом сопротивляются, будто забыли. И если уж в моём поведении есть цинизм, значит это — откровенная трусость.       Не двигаясь с места, Хосок открывает рот, чтобы сказать что-то, но происходит явная задержка между рождением мысли и её вербальным воплощением — он даже не уверен, что это была за мысль и была ли она вообще мыслью, а не сгустком всколыхнувшихся эмоций, поэтому так и замирает в нерешительности. Хосок действительно не помнит, чтобы Кихён когда-нибудь говорил так долго, ещё и с таким отчаянным чувством: после каждой фразы он придвигался всё ближе и отрывал фразы одну за другой, как рвут на части бумагу — резко, каждым словом уничтожая решимость возразить. Когда он заканчивает, их лица находятся так близко друг к другу, что Хосок ощущает на своей щеке дыхание — почему-то, холодное. Он начинает соглашаться, что действительно поспешил с обвинениями, не разобравшись в ситуации, и остужает пыл — но даже после этого, его претензии не иссякают полностью.       — То же самое и с тобой, — Кихён всё-таки разжимает пальцы и резко отстраняется назад. Кажется, что он просто срывается и наконец говорит именно то, что приходит ему в голову: — Разумеется, я не получал от тебя никаких обещаний. Но кое-что другое очевидно: ты бы не поддавался так просто на мои провокации, если бы на самом деле был против этого. Я уже столько раз подлавливал тебя разными способами — и если ты до сих пор не перестал вестись, значит ты либо конкретный идиот, либо… делай выводы. Впрочем, я же и сам прекрасно знаю, о чём у тебя все мысли. Всё то, что происходит — твой выбор и твоя воля, никак иначе.       — Но я ничего не сделал до сих пор, — произносит Хосок, с неожиданным для себя спокойствием, как будто не замечает этой меткой, обличающей фразы.       — Хах, вот именно… ты такой обходительный и воспитанный человек, что аж бесит. Даже меня, — он заканчивает фразу удрученно и хмурится. — Кто здесь из нас кого сводит с ума — это, знаешь, ещё задуматься надо.       С губ Хосока срывается вздох — и тут же вязнет в неподвижном, тяжелом воздухе. Какой должна быть его реакция после всего, что между ними произошло?.. И что за ответ он должен дать, чтобы они оба остались довольны? На этот раз в словах Кихёна нет двойного дна, какого-то скрытого смысла — только демонстрация его эмоций и самого правдивого отношения. Но даже это не успокаивает: очевидно, что они оба не вытерпят, физически и эмоционально, продления этой неопределенности, постоянной езды по нервам и взаимных толчков с края обрыва, по которому так бесстрашно ходят вот уже несколько дней. Вместо того чтобы цепляться к словам и заставлять друг друга попадать в капканы щепетильных тем, им давно пора решить, что лучше — решительный шаг назад или прыжок в безумие. Хосоку по-прежнему многое нужно обдумать и сложить в своей голове — только тогда он и сможет определить, в какую из крайностей ему податься. В любом случае, он не хочет возвращаться в эту квартиру без однозначного ответа.       — Мне не о чем больше с тобой разговаривать, — Хосок резко встает из-за стола и, не задерживаясь ни на мгновение, срывается в коридор. — Я должен идти.       — И вещи свои не забудь, — резкий голос Кихёна настигает его уже около порога.       Собственная растерянность совсем сбивает с толку и снова злит: резко развернувшись, он пробегает взглядом вокруг и находит сумку там, где, видимо, бросил её ночью — в углу рядом с обувью. Она почему-то кажется легче, чем была вчера, но Хосок не придаёт этому много значения и выходит в подъезд — уже оттуда он может слышать, как пронзительно воет снаружи неожиданно поднявшийся ветер, и трещат деревья, а их ветви мерзко скрежещут по тонкому стеклу. Погода портится на глазах и обещает стать ещё хуже к вечеру, но даже пронизывающее дыхание холода не способно унять жар под его кожей и остудить кипящую кровь: под свирепыми порывами ему всё ещё туманит голову от духоты, и кожа хорошо помнит прикосновения к себе горячих — чужих ладоней.       Хосок чувствует себя потерянным в пустыне, в самом эпицентре неистовой песчаной бури. Он сходит с ума от изматывающей жажды и постепенно лишается дыхания: это похоже на попытку прорваться сквозь песок, которого становится всё больше с каждой минутой — неровные, колючие песчинки облепляют всё тело и начинают загрязнять разум, нарочно путая мысли. Где-то вдалеке перед ним ясно предстает спасительный оазис, но Хосок не находит в себе сил сделать решительный шаг: боится встретить мираж перед глазами. И продолжает сражаться с жестокой стихией, у которой нет эмоций и жалости, не в силах признать себе, что всё равно проиграет.       Потеряться в буре не страшно, страшнее — бездумно податься за её порывом и тем самым потерять себя.

***

      Ноги приводят Хосока, разумеется, не в университет. Это как-то странно, даже неправильно в его ситуации — прийти на учёбу, как ни в чём не бывало, после того, что произошло: собрать мысли в кучу едва ли получится, и он будет рассеян, поэтому всё закончится лишь напрасной тратой времени и сил. На счастье Хосока, в последнее время его видели на занятиях, кажется, даже чаще, чем Кихёна — и поэтому он вправе устроить себе маленькую поблажку; никто даже внимания не обратит.       Ему действительно интересно, что за ветер гуляет у Кихёна в голове. Почти два года идеальной посещаемости — и такой резкий провал. Правильно, наверное, говорят: стоит только вкусить запретный плод, и остановиться будет невозможно — это как глоток пьянящего свежего воздуха спустя месяцы томления в сырой пещере; недаром самые правильные и воспитанные люди срываются легче всего — от усталости, от давления, которое невозможно вытерпеть, из-за вечной и бессмысленной необходимости соответствовать чужим ожиданиям. Пока человек ещё держится за свой образ, внушительный и идеальный, он продолжит искренне верить в него и ревностно оберегать, но стоит только раз отступиться, не уследить за незначительной трещиной — всего однажды позволить другим усомниться, и больше уже не будет смысла доказывать, какой ты хороший — никто не поверит. Таким людям, которые строят из себя непоколебимых идолов, важно быть лучшими во всем — ничто меньшее их не удовлетворяет, а если идеальными быть не выходит, то они не видят смысла даже в том, чтобы стараться.       Кихён споткнулся на собственной самоуверенности и решил не склеивать разбитое. Поддержание образа отняло бы у него слишком много сил.       Хосок надеется только на то, что он одумается: сможет вовремя затормозить и удержит себя от неконтролируемого падения. Вернуть себе прежний образ у него, конечно, вряд ли получится, но разве даже теперь его не будут уважать? — разумеется, будут, потому что Кихён до сих пор оставил при себе должность старосты, он всё ещё достаточно умён и остер на язык. Но дело не в этом — а в том, нужно ли Кихёну всё это уважение. Может быть, ему уже и до лампочки, что о нём думают и говорят, а это — хуже всего. Это значит, что он продолжит прощупывать свои барьеры. Попытается понять, где находится граница, за которую он может зайти и не оступиться.       На самом деле, как Хосок вообще может думать о том, что тому хватит мозгов затормозить у обрыва, если видит — сам прекрасно видит, что у Кихёна нет ничего, что могло бы его удержать? Учёба, связи с людьми, мысли о будущем — кажется, ничего из этого в достаточной мере его не волнует.       «Я, по крайней мере, могу думать о «Серой лошади» всякий раз, когда теряю смысл всего, что происходит со мной».       Эта мысль немного успокаивает: Хосок даже думает о том, чтобы пойти в клуб и занять освободившееся время работой, но быстро отметает эту мысль — он должен расслабиться и о многом подумать, а разговоры с людьми слишком его утомляют. Перспектива провести время с самим собой за чашкой крепкого чая и с каким-нибудь пирожным привлекает куда сильнее, так что Хосок заходит в первое попавшееся заведение — это оказывается интернет-кафе — садится в углу и листает новостную ленту на экране ноутбука: бесцельно, но с чувством искреннего интереса. Слишком давно он не узнавал о событиях внешнего мира.       Увы, кажется, что сама мысль о том, чтобы его оставили в покое надолго, звучит неправдоподобно. Проходит минут десять или, может быт, двадцать, когда телефон вдруг разрывается раздражающей мелодией: Хосока радует только то, что это не звонок по работе, а всего-навсего Хёнвон, который как нарочно в последнее время поставил своей целью его изводить. Секунд пятнадцать он смотрит в экран, всерьез задумываясь о том, чтобы притвориться глухим, но в конце концов не находит в себе решимости на такой поступок и принимает вызов, во всех смыслах.       — Ты теперь планируешь уходить на середине каждой нашей вечеринки? — Хёнвон даже не здоровается, но начинает без возмущения, скорее, просто констатирует факт. Хосок пожимает плечами, как будто друг может его увидеть. — С тобой там всё нормально вообще?       — Да… я в порядке. Просто что-то утомился вчера.       — Ой, да не вешай мне лапшу на уши, — звучит в ответ недоверчиво. — Минхёк рассказал, зачем он послал тебя вчера ночью. Ну и ну. Как ты мог в это вляпаться?       — Я сам так захотел, какое тебе дело?! — вспыхнув на короткое мгновение, как подожженная спичка, он даже умудряется стукнуть чашкой по столу — и тут же выгорает, расслабляется, сменяя раздражение усталостью и недовольством. Ему начинает казаться, что Хёнвон смеется либо, что ещё хуже, обращается с ним, как с ребенком — и сейчас начнёт стыдить, если даже не поучать.       На линии виснет молчание — гнетущее, напряженное, даже неловкое. Как будто бомба, брошенная в воздух, задымилась, но не взорвалась. Задней мыслью Хосок понимает, что стал именно такой неразорвавшейся бомбой в глазах окружающих. Ещё месяц назад он не мог даже представить, чтобы Хёнвон был так осторожен и деликатен в разговоре — но похоже, что-то в его спокойном и простодушном образе дало трещину, так что другие люди просто боятся теперь действовать ему на нервы.       — Мм… ладно, хорошо, нет проблем, — быстро бормочет тот и, замявшись, спрашивает: — Ты где?       — Я уже расстался с Кихёном, — Хосок говорит именно то, что Хёнвон хочет услышать. — Сейчас я один.       — Что будешь делать вечером?       — Я не знаю.       Снова молчание. Хосок действительно не помнит, когда в последний раз ему было так неловко разговаривать с собственным лучшим другом. И самое странное то, что он не просто не в состоянии подобрать правильные слова — даже тема для разговора и та не приходит на ум: в голове пустота и туман, а любая фраза, готовая сорваться с языка, кажется глупой.       — Ты главное не встречайся с Кихёном больше, — выговаривает Хёнвон, наконец, и его голос почти лопается от напряжения, как воздушный шарик — будто он силой выдавливает из себя слова.       — Я вроде и не планировал.       — Просто… я серьезно думаю, что его общество на тебя так пагубно влияет, — продолжает он, замявшись.       — Да, возможно, в этом всё дело, — Хосок пассивно соглашается и продолжает время от времени косить взгляд в экран ноутбука.       — Тебе просто нужно вернуться к хорошему окружению.       Долгое молчание после этой фразы звучит как-то особенно выразительно.       — Давай не об этом.       Никто из них не сбрасывает вызов только по одной причине: они оба чувствуют, что, если прервутся сейчас, это будет то же самое, как если бы между ними произошла ссора — никому не хочется заканчивать разговор на такой неоднозначной и отрицательной ноте; но разбавить напряжение им нечем, и невидимая бомба продолжает дымить. Как бы сильно Хосок не хотел сохранить их безусловное доверие, удержать Хёнвона рядом и не отдалять его собственным отвратительным поведением, он — снова — не находит в себе сил подавить эту желчь. Или просто не видит смысла? Неожиданно, ему тоже становится почти что наплевать на всё, что с ним происходит.       — Кстати, угадай, что со мной вчера случилось? — а вот Хёнвон неожиданно хватается за новую мысль, его голос чуть не трескается от восторга. — Вчера, уже после твоего ухода, мы с Минхёком играли в карты. И знаешь что?.. Мы играли на желание, и я выиграл.       — Неужели с первого раза? — вместо радости за друга, Хосок недоверчиво хмурится: потому что знает, насколько тот не дружит с азартными играми. Ему совсем не верится, что Хёнвон способен обыграть кого-то сходу, особенно если этот кто-то — Минхёк, который всем своим видом смахивает на хозяина карточного притона.       — Ну… вообще-то… не с первого. Но мы несколько раз играли. Сначала... на деньги.       — А потом деньги кончились? — Хосок закатывает глаза, изумляясь такому откровенному легкомыслию. — Так делать вообще законно?.. Этот Минхёк тот ещё жулик, на самом деле.       — Но главное, что я всё-таки выиграл! — Хёнвон раздраженно шипит в трубку, защищая остатки собственного достоинства.       — Потому что он тебе поддался.       — А-а?       Хосок обречённо вздыхает и откидывается на спинку кресла: прошлым вечером в разговоре с Хёну он обвинял себя в наивности; но это ничто по сравнению с тем, как Хёнвон, время от времени, умудряется не понимать даже самых очевидных вещей в приступе чрезмерной самоуверенности.       — Это неудивительно, — Хосоку не слишком хочется задевать самолюбие друга, но так всё же лучше, чем водить его за нос — поэтому он кропотливо объясняет то, о чём Хёнвон мог бы догадаться и сам: — Ты выглядишь невероятно жалко, когда проигрываешь — у кого угодно слёзы могут навернуться, это невозможно стерпеть. Кроме того, если Минхёка замучило твоё нытье о реванше, готов поспорить, что он просто дал тебе поблажку. Даже придумал эту тему с желанием, чтобы не расставаться… с честно заработанными деньгами.       Ошарашенный Хёнвон не торопится с ответом — и Хосок снова начинает думать, что был слишком нетактичен и с присущей себе глупостью углубил в их отношениях трещину, едва начавшую исчезать. Но тот не особо-то обижается и быстро мирится с тем, что рассуждение звучит логично, поэтому реагирует на удивление спокойно:       — И всё же, как бы то ни было, своё желание я заработал.       — Ну, с этим не поспоришь, — ощутив облегчение, Хосок усмехается. — Он и мне должен одно, кстати. Что-то расщедрился парень на одолжения, совсем свободу не бережет.       — И денег у меня не так уж много было, — а Хёнвон, похоже, всё продолжает себя успокаивать. — И зачем ему сдались… двадцать тысяч вон?       — Считай, что ты инвестировал в сытую жизнь его ящериц.       Несмотря ни на какие разногласия, они почти всегда прощаются лучшими друзьями. У любого человека могут быть тяжелые моменты в жизни: дни душевного упадка, гнетущих раздумий и неопределенности — но право и долг настоящего друга состоит в том, чтобы принять их и, скрепя сердце, проявить понимание к чужой слабости — тем более что именно Хосоку, в прошлом, чаще всего выпадала роль того, кто вынужден терпеть. Сейчас же, поменявшись с Хёнвоном местами, он не собирается ничего рассказывать ему — по крайней мере, пока — и искренне благодарит друга за не особую навязчивость с вопросами.       Всё-таки, Хёнвон — человек с действительно стойкими ценностями, если дело касается отношений, в каком угодно плане. Сколько бы он не злился и не нервничал, сколько бы ни повторял, что ненавидит своего друга и хочет свалить от него на другой конец земного шара — в конце концов, всё это только пустые слова. Он из тех, кто только угрожает, но никогда не стремится нанести обиду или оскорбить намеренно. В этом смысле, наверное, даже Хосок уступает ему в человеколюбии.       Он допивает свой чай и выходит на улицу. Никаких неотложных дел на этот момент нет, и впервые за долгое время Хосок сталкивается с таким понятием, как «безделье» — просто немыслимая ситуация для того, кто обычно завален ежедневными обязанностями. Возникает спонтанное желание провести целый день с самим собой — так, чтобы лишний раз не заговаривать ни с кем да и вообще избегать всяких встреч: Хосок уже слишком давно не устраивал такого, может быть, год или даже два. Он и не замечал прежде, насколько его собственная жизнь растворилась в движении общества: работа, учеба, встречи с людьми, на работе и вне её — это было частью каждого дня, от рассвета и до заката. Он слишком замотался. Сейчас, ему необходима тишина, хотя бы на несколько часов.       И это чудесная идея. Впервые без всякой спешки прогуливаясь по району, казалось бы, обязанному стать родным знакомым за проведённые здесь два года, Хосок открывает для себя места, о которых прежде понятия не имел. Так, например, он случайно узнает о том, что недалеко от его дома находится парк: довольно большой, с рощами высоких, раскидистых деревьев и узкими пешеходными дорожками из желтой плитки, с каменными арками и прудом, в котором плавают маленькие взлохмаченные уточки. Он не видит других птиц, не слышит их пения: стоит март, и ветер до сих пор никак не успокаивается. Посетителей в парке тоже совсем мало из-за непогоды, но даже так, всё вокруг кажется Хосоку причудливым и интересным: пустая детская площадка, украшенная рисунками мультипликационных героев, пыльные каменные фонтанчики и пробивающаяся по краям тропинки трава.       «Уверен, что летом здесь ещё красивее», — думает он с улыбкой, неожиданно возникшей на лице, и плотнее закутывается в тонкую куртку. К нему вновь возвращается ощущение холода, и на этот раз мороз под кожей просто невыносим. Да что такое в этом году с сеульской погодой?       Вдоволь осмотревшись: хотя в начале весны взгляду, всё-таки, не за что особо зацепиться — и уже собираясь к выходу, Хосок внезапно хватается за какие-то отдалённые звуки, пробивающиеся сквозь ветер. Те звучат где-то совсем рядом, и, прислушавшись, он осознаёт, что это музыка; затем оглядывается, хмурится — но никак не может понять её источник. Да и откуда взяться музыке в таком месте в такую погоду? Впрочем, Хосок уверен, что не ошибся, поэтому он сворачивает по дорожке вправо и почти сразу натыкается на картину: в небольшом закутке, где растёт огромный столетний дуб, мужчина лет сорока или пятидесяти, с заметной щетиной и в старой спортивной куртке, играет на дешевом синтезаторе простенькую, заедающую в голове мелодию. Его ноги окутаны проводами, а чуть поодаль, в застеленной одеялом картонной коробке, лежит, положив голову на лапы, небольшая чёрная собачка с узкой треугольной мордой.       Когда Хосок подходит, мужчина смотрит на него краем глаза, но не прерывает свою игру. Собака дёргает ушами. Музыка всё ещё довольно посредственная, но, должно быть, она так подходит под одухотворенное настроение Хосока, что тот проникается ей, неожиданно для самого себя, и закрывает глаза — некое очень приятное чувство наполняет его изнутри, вырывая прочь из холодного мира куда-то вглубь его самых светлых фантазий. Это что-то, чем он не может наслаждаться каждый день — подобные моменты случаются в жизни редко, и его ещё с детства учили, что они имеют для человека особую ценность.       Минут через пять, насладившись музыкой, но окончательно замёрзнув, Хосок вспоминает о том, что у него в кармане осталась сдача со вчерашней поездки в такси: сложив в руке несколько бумажек, он бросает их в шляпу, лежащую перед коробкой — тогда собака наконец поднимает голову, смотрит на него ясными, блестящими глазками-бусинками так, словно может осознанно сказать спасибо от всего собачьего сердца. В свою очередь, мужчина резко прерывает мелодию и тоже обращается к нему.       — И что молодой человек вроде вас делает здесь один в такую погоду? — хмурится он, упершись в Хосока взглядом из-под густых бровей.       — Я... да просто гуляю, — растерянно бормочет тот. На самом деле, ему не слишком нравится разговаривать с незнакомцами, но музыкант чем-то располагает к общению. — А вы почему играете в парке, если никого нет?       — Как это никого нет? — мужчина усмехается в усы. — Как минимум, вы есть. И похоже, вам только что удалось обеспечить нас с Хьюн хорошим ужином — а большего мне и не надо. Огромное вам спасибо.       — Вы бездомный? — вырывается у Хосока само собой.       — Вовсе нет, — тот отвечает без всякой обиды в голосе. — Но это правда, что я живу довольно бедно. Без дополнительного заработка, мне часто приходится решать, кого кормить — собаку или себя.       Неожиданно, Хьюн начинает вилять хвостом так яростно, как будто кто-то щёлкнул на ней переключателем: она вскакивает на лапы и прижимается к ноге Хосока мордой — в её маленькую головку вдруг ударяет мысль оживиться и поиграть с добрым незнакомцем. Тот не возражает: молча наклоняется и треплет короткую жёсткую шерсть. Хосоку действительно нравятся животные, но он уже не помнит, когда в последний раз гладил какую-нибудь зверушку. То, как Хьюн лижет его руку своим теплым шершавым языком и подставляет уши, чтобы он почесал их, пробуждают улыбку — ту, о наличии которой в списке доступных эмоций он уже давно позабыл.       — По-вашему, как я играю? — музыкант подходит ближе и заглядывает ему в лицо. Несколько секунд мужчина мнётся на месте, заметив во взгляде Хосока замешательство. — Впрочем, я сам знаю, что не очень хорошо. Даже когда в парке полно народу, немногие люди хотят давать мне деньги. И это нормально — я никого не заставляю. Просто… в непростые дни становится жалко собаку.       — Вам просто следует научиться играть что-нибудь поинтереснее, — Хосок улыбается и, совсем от себя не ожидая, проникается искренним желанием помочь. — Вы учили аккорды?       — Только самые простые, — виновато улыбнувшись, отвечает тот.       Хосок достает из кармана сумки блокнот, ручку, быстро набрасывает на строчках базовую последовательность: ре-минор, ля-минор, ми — и дальше, что-то вроде этого. Затем, отдельно — короткую сетку нот для правой руки. Выходит простая, зацикленная мелодия, не слишком оригинальная, но всё же лучше той, что была до этого, гораздо лучше — Хосок учил её в средней школе, когда только начинал играть, и она всегда ему чем-то нравилась. Он действительно удивлен, что так хорошо помнит её и может воспроизвести по памяти, почти не задумываясь, словно с листка у себя в голове: сколько бы он не убеждал себя в полном забвении всего, что имело хоть какую-то связь с музыкой, некоторые вещи засели в нём слишком глубоко и остались неотъемлемой частью его жизни. Глаза боятся, не верят тому, что он делает — но руки уверено выводят строчку за строчкой. В другой ситуации, он бы ни за что на это не согласился, однако Хьюн слишком сильно жмётся тёплым дрожащим боком к его ноге.       — Выберите какой-нибудь органный инструментал для аккомпанемента, — советует Хосок, указывая пальцем на панель синтезатора. — Очень красиво получится.       — Я даже не знаю, как мне отблагодарить вас…       — Не нужно. Хватит того, что вы подняли мне настроение.       Мужчина кивает и быстро пробегает глазами по листку.       — Похоже, что некоторым дням просто суждено принести с собой нечто хорошее, — снова бормочет он и кладет ноты в карман. — Впрочем, вы сами как-то невеселы. Простите, я могу вас спросить, в каком месяце вы родились?..       — В этом… в смысле, в марте. Первого числа.       — Хах, ну надо же, какое совпадение, — музыкант снова улыбается, обнажив неровные зубы. — Я на день раньше, впрочем... с прошедшим нас. И… стало быть, у нас один знак гороскопа?.. Простите, если вы в мистику не верите, но в моём положении… знаете… на другое и рассчитывать не приходится… Как бы то ни было, сегодня я в очередной раз убедился, что некоторые предсказания бывают довольно достоверны, если к ним прислушаться, — он говорит неторопливо, тщательно подбирая слова. — Или это только дело самовнушения? В любом случае, я буду рад поделиться с вами своим опытом — ничего другого у меня нет, и, может быть, это вам поможет... Вот, понимаете, в утреннем прогнозе мне сказали, в общих чертах, что я должен перебороть сомнения — чтобы достигнуть успеха — а если не смогу, то обязательно упущу какой-нибудь удачный шанс. Знаете, я обычно каждый день сюда прихожу, на несколько часов, меня даже местная полиция уже знает в лицо... Но именно сегодня, вы видите, такая отвратительная погода — собаку жаль из дома выгнать, — он переводит жалостливый взгляд на Хьюн, — а чтобы самому идти, в пустой ветреный парк играть, когда и в спокойный-то день не слишком везет с благотворительностью… Я не был уверен, что это хорошая идея, но прислушался к предсказанию, ради чистого эксперимента — пришёл, несмотря ни на что, и встретил вас. Так что, может быть, гороскопы — не такая уж ерунда, как некоторые о них говорят и думают.       Хосок смотрит перед собой отстранённо и молчит — всё это время, почти неосознанно, он с напряжением думает о своём.       — Но даже если мне просто повезло, — не заметив этого, мужчина продолжает с настойчивостью и вдруг бьёт кулаком по воздуху, вдохновлено повышая голос, как будто что-то дёргает его удариться в размышления: — Всё-таки, я считаю, что в любом случае никогда не бывает лишним на что-то решиться: а вдруг повезет? Если ничего не делать, само собой всё не сложится — вот уж это-то однозначно. Надо дать себе хоть какой-то шанс на успех… Насчёт вас, я, конечно, не знаю, из-за чего вы так подавлены, что бродите тут настолько бесцельно, что даже решились послушать мою бездарную игру — но я советую вам найти что-нибудь хорошее, пока ещё не поздно: ведь каждый день бесценен и выпадает на долю лишь однажды! Знаете… позвоните старому другу, либо обиженной на вас девушке, родителям, с которыми давно не общались… купите что-нибудь вкусное, заварите дома чай. Очевидно, то, что делает нас по-настоящему живыми и счастливыми — это отношения с другими людьми, причём отношения самого разного рода. Ничто не поднимет вам настроения так, как хорошая компания.       — Вы думаете? — Хосок слышит свой вопрос, вырвавшийся непроизвольно и прозвучавший для него словно из-за грани другого мира — опомнившись, он возвращается в реальность из омута собственных мыслей и растерянно трясет головой.       Его искренне изумляет проникновенная речь, произнесенная человеком, которого он встретил впервые в жизни — многие люди, которых он знал годами, за всё время не говорили ему ничего хоть вполовину столько же ободряющего и успокаивающего, как этот эмоциональный монолог.       Музыкант кивает и наклоняется, чтобы собрать провода синтезатора и блок питания. Хьюн, в ответ на это, оживляется ещё сильнее и носится кругами в нетерпении, время от времени вскидывая голову наверх, глядя на окружающих её людей своими ясными глазками и звонко потявкивая. Она хочет есть каждый день, она отчаянно хочет жить — вот почему её хозяин обязан приходить в этот парк и играть, прося других о благотворительности. Хосок не знает, каким образом судьба свела эти две потерянные души вместе и то, как они жили до этого дня, как будут жить после — но он искренне желает им счастья. И, порывшись в кармане, бросает в шапку ещё несколько монет.       — Побалуйте её чем-нибудь вкусным, — Хосок напоследок снова чешет Хьюн её маленькие ушки. Собака тычет ему в ладони свой влажный нос. — Всего хорошего.       — И вам не раскисать.       Выходя из парка, он останавливается около ворот, рядом с полупустой дорогой: кругом, за свистом ветра, стоит умиротворенная тишина. Иногда мимо проезжают машины, и редкие прохожие спешат по своим делам: даже в такой хмурый день, что-то всё равно происходит на этих пустынных улицах. Размышляя об этом дне, перешагнувшем уже далеко за полдень, Хосок приходит к мысли, что он должен чаще оглядываться по сторонам и замечать вещи, которые прежде ускользали от его внимания — и тогда, быть может, они смогут принести что-нибудь хорошее в его жизнь, как случайная встреча подарила чуть-чуть простого человеческого счастья уличному музыканту и его собаке.       «Действовать, преодолевая сомнения… действовать…» — бормочет он про себя, почёсывая затылок. Сказать что-то подобное просто, но следовать совету — сложнее в разы.       Удивительно, каким кардинальным образом незначительные, на первый взгляд, события способны изменять судьбы людей.       Совершенно неожиданно, без всякого повода и предпосылки, в голову Хосока, разрядом стремительной молнии врезается мысль: он действительно хочет жить. Не машинально, проводя день за днём в ожидании вечера, а по-настоящему — так, чтобы ощущать своё присутствие в каждом моменте и ловить такие чудесные дни, пейзажи, звуки и запахи окружающего мира, чтобы затем — бережно хранить их в памяти. Чувство спокойствия и умиротворения, охватившее Хосока впервые за долгое время, опьяняет душу. Его хочется схватить, удержать у себя за пазухой — и никогда больше не отпускать. Хосок чувствует в себе решимость к переменам. В любом случае, ему необходимо сделать что-то, пока внутренний хаос без остатка не выпотрошил его душу.       Он должен научиться слушать себя. Как сегодня: понимать, чего действительно хочет и следовать порывам души, а не разума — хотя бы иногда. От того, что Хосок всего на день позволил себе оказаться «безответственным» и забыл обо всех проблемах, решительно отставив прочь бесконечные обязанности, небо не рушится на землю и его положение не становится хуже — совсем наоборот. Впервые за долгое время пульсирующая энергия наполняет изнутри, и благодаря этому он наконец может взяться за работу, за разбор накопившихся проблем с невиданным прежде воодушевлением, как будто его лёгкие снова наполнили воздухом, а разум — очистили от мусора. На протяжении месяцев его душа и тело отчаянно жаждали отдыха, а он даже не замечал этого — пока не понял, что может и должен чувствовать себя лучше.       Несколько часов уединенного спокойствия стали для Хосока настоящим спасением.       Кажется, что у него наконец получается вырваться из порочного круга, который удавкой закручивался на его шее день за днём. Но надолго ли?.. Войти в гармонию с самим собой невероятно сложно. Ничего не станет лучше от одного дня — необходимо сделать нечто гораздо большее.       Но в конце концов, это его жизнь — такая, какая есть, и другой больше не будет. Внезапное осознание прошибает насквозь: он не может, как прежде, держаться только за привычные вещи и за чьё-то чужое мнение. Совершенно точно, ему необходимо изменить что-то: свой подход и отношение к тому, что с ним происходит. Хосок до сих пор не знает, что именно должен сделать, но теперь, во всяком случае, у него появилась эта цель — научиться жить со смыслом, без чувства безразличия и ненависти ко всему вокруг.       Как и любой другой человек, он проводит свои дни в поисках того, что принесет ему счастье.

***

      «Документы».       Это простое слово на экране телефонного органайзера не взывает в голове Хосока никаких подходящих ассоциаций. Уведомление срабатывает, когда он переодевается, едва закончив изнурительную тренировку в зале, после которой, впрочем, как и во всякий другой раз, тягучая боль в мышцах отдается приятным покалыванием через всё тело, и душу охватывает чувство лёгкой эйфории от осознания проделанной над собой работы. Прошло уже много времени с тех пор, как Хосок приходил в зал и надолго там оставался. Тяжелый умственный труд расходовал даже его физические силы до последней капли, а приступы уныния сводили на нет всякое желание к самосовершенствованию и ослабляли уверенность в том, что держать себя в форме — действительно так важно. В конце концов, никому нет дела до этого, а значит и ему самому — тем более.       Но раз уж с сегодняшнего дня он предпринимает попытки что-то сделать со своей серой жизнью, лучшее, с чего ему стоит начать — возвращение к старым привычкам, в первую очередь, к регулярному посещению тренажёрного зала, и не только во время физических занятий в университете. Потому что Хосок действительно любит это. Изнуряющий труд, движение вперед через боль и постепенное расширение возможностей своего тела — это одна из тех вещей, которые хоть ненадолго, но всё же могут сделать его гордым за себя. Это что-то, что Хосоку по силам: только в тренажерном зале он может чувствовать настоящую уверенность в том, чем занимается — всего лишь несколько часов, но он упорно развивается и растёт над собой хотя бы в каком-то отношении.       То неясное напоминание сбивает с толку. О каких документах в нём говорится: где они сейчас, сколько их и что с ними нужно сделать? Хосок хмурится: очевидно, он знал и помнил всё это ещё совсем недавно — нужная мысль загорается где-то в цепях нейронов, но долго плутает среди них, как в лабиринте, и никак не выходит ухватиться за ответ. Что-то на более глубоком уровне, внутренний голос или шестое чувство, настойчиво твердит ему о какой-то ошибке. Так что же он всё-таки забыл?..       «Точно! — до Хосока резко доходит, словно кто-то высвечивает фонариком ту часть его мозга, где хранится информация о таинственных документах: — Я должен заказать эти чертовы бокалы до завтрашнего полудня! Вообще, мне стоило сделать это сегодня… И как только я мог забыть?»       Одно только радует: ему хватило мозгов взять нужные бумаги, уже заполненные наполовину, из клуба домой. Но он забыл выложить их, когда забегал к себе на пять минут за подходящей одеждой для тренировки, а значит, они всё ещё должны оставаться где-то на дне его сумки — с тех самых пор, как он отправился, почти день назад, в «Шизофрению» вытаскивать Кихёна. Должны были там находиться. Но документов не было. Серьезно, ни следа — как будто их никогда и не существовало. Хосок вытряхивает на пол все свои вещи, роется в папках, которые черт знает зачем ему нужны, в каких-то чеках, заглядывает в боковые карманы — пусто.       «Эй, я же не схожу с ума? — он напряжено и опирается на стену и чувствует, как по спине пробегает пот — уже не горячий, а леденящий, нервный. — Я помню, что документы были в отдельном пакете. Я положил их в сумку и застегнул её. Если память меня не подводит… если я не страдаю какими-то провалами в восприятии… они… куда они могли подеваться?»       Он пытается спокойно и глубоко дышать, чтобы не поддаваться панике, и набирает номер Хёну. Выслушав сбивчивую речь, тот обшаривает стол Хосока и объявляет, что никаких документов там нет — в его голосе проскальзывает напряжение, хотя и с оттенком сострадания. В конце концов, это всего лишь бокалы — не финансовый отчёт, не соглашение по кредиту и не закладная на дом. Однако проблема не в ценности — а в самом факте утери, потому что Хосок никогда не давал поводов сомневаться в себе, как в хорошем и ответственном работнике.       Он внимательно всё обдумывает ещё раз. В «Серой лошади» однозначно ничего нет, вариант с клубом и такси тоже отпадает — он ни разу не открывал сумку в этих местах, ну, только если кто-нибудь другой этого не сделал и не стащил документы, пока все его внимание было занято другим. Но кто бы стал и с какой такой странной целью? Нет, как ни крути, единственное место, где Хосок мог оставить свои проклятые бумаги — это квартира Кихёна. По крайней мере, кажется, он не помнил внятно всего, что там происходило; но даже так, разве он стал бы зачем-то вытаскивать там свой пакет? Никаких зацепок нет и в этом случае, кроме, разве что, одной, но очень весомой — Кихён находился рядом, и он вполне мог быть каким-нибудь образом в этом замешан. Во всём, что хоть как-то касается Кихёна, нужно быть заранее готовым к чему угодно.       Разумеется, идти туда не хочется — совсем, буквально до дрожжи в коленях, но желание защитить собственную репутацию оказывается сильнее страха. Кроме того, теперь на ум приходит тот воодушевляющий призыв: «Действуй, преодолевая сомнения» — что ж, намерение руководствоваться подобным настроем может привести к чему угодно, и Хосок сам это прекрасно понимает. Вообще, его страшно злит тот факт, что Кихён так и не дал ему свой номер телефона: пожалуй, это помогло бы избежать многих проблем.       В дороге ему ещё вспоминаются слова про «чай, что-нибудь вкусное, приятный вечер в компании» — возникает желание реально заскочить в какую-нибудь кондитерскую по дороге, но Хосок решительно отметает его. Если между ним и Кихёном действительно что-то произойдет, распивать чаи они явно будут в последнюю очередь.       Он подъезжает к нужному дому в половине одиннадцатого. Прежнее чувство изводящего жара возвращается, несмотря на то, что воздух становится ещё холоднее с приходом темноты; сердце начинает биться через раз, и во рту становится сухо. Ещё утром Хосок дал себе обещание: прийти сюда в следующий раз только для того, чтобы дать ответ, но сейчас он даже не до конца уверен в вопросе. Честно говоря, ему так и не удается ничего толком обдумать и решить в своей голове.       — Не успел я опомниться, а ты снова здесь, — встречает его с порога тягучий, насмешливый голос. — Я тебе ещё глаза не намозолил?       Кихён издевается: нарочно или нет, но он изводит по полной программе — если это не его коварный замысел, а жестокая насмешка судьбы, Хосок готов смеяться во весь голос. Человек, который нисколько не надоедает, который — совсем наоборот — только возбуждает желание видеть его снова и снова, одет точно в ту же самую тунику, как и в тот день, когда Хосок впервые поймал себя на мысли, что он однозначно и безоговорочно пропал. Забавно то, что теперь вид Кихёна в ней ни капли не смущает; ещё хуже — он дразнящий и даже раздражающе пристойный. Шея, ключицы, плечи — что из этого он ещё не успел увидеть и рассмотреть? Однозначно, что хищный взгляд уже насытился всем этим и на подсознании требует большего.       — Они у тебя? — Хосок прилагает просто титанические усилия, чтобы сохранить бледную невозмутимость в лице. Он тяжело выдыхает и выдавливает из себя слова: — Ты ведь понимаешь, о чём я говорю?       Кихён протяжно хмыкает и наклоняет голову набок — невозможно понять наверняка, то ли он соглашается, то ли всё-таки отрицает. Но в любом случае, у него не возникает и мысли закончить всё быстро. Губы, почему-то очень бледные и искусанные, открываются — Хосок готов поклясться, что слышит в тишине долгий и даже судорожный вздох. В каждом движении Кихёна ощущается какой-то надрыв, как будто он делает всё через силу.       — Заходи, — неожиданно бормочет тот, не слишком внятно и громко, а затем тут же отворачивается и делает шаг на кухню. Хосок замирает в оцепенении и вопросительно, с изумлением, смотрит в чужую спину. — Мне нужна твоя помощь.       На кону, конечно же, стоят документы. Впрочем, когда Хосок разувается и, уже совсем не проклиная себя, входит в полутёмную квартиру, он начинает подозревать, что дело не только в этом. Кихён останавливается на своём любимом месте: около плиты, опирается на неё всем весом, складывая на груди руки. Хосок садится на привычный стул, как будто так и надо, затем оглядывается: он понимает, что всё осталось как прежде с его ухода, даже тарелка с завтрака так и не была убрана.       — Только ты не думай сейчас ничего прежде времени, мне серьезно не у кого больше спросить, — Кихён начинает тихо и медленно, словно старательно подготавливает почву для чего-то: — Я знаю, что у тебя тоже… всё не слишком уже хорошо в жизни сейчас. И неважно, реальны твои проблемы или надуманы, сводят ли они тебя с ума или просто беспокоят — мне ясно, у тебя тоже должны быть моменты упадка, когда всё кажется отвратительным, внутри себя и снаружи, хочется кашлять постоянно чуть ли не кровью и впиваться ногтями в собственные запястья; когда утром ты открываешь глаза и не видишь перед собой ничего, кроме трещин на потолке, скомканного одеяла — когда всё изводит до потери рассудка и сама мысль о том, чтобы встать с кровати и начать что-то делать, утомляет.       Ошарашенно моргнув, Хосок поднимает на него вопросительный взгляд.       — Я не знаю, что для тебя значит «находиться на дне», но даже если твоё дно, по сравнению с моим, — всего лишь жалкая мель, всё это не имеет никакого значения, — Кихён ускоряется, начинает глотать слова, судорожно переводить взгляд с одного места на другое. — Я действительно должен спросить об этом. Пока моё собственное эго не свело меня с ума, мне просто необходимо сделать хотя бы попытку разобраться в том, что происходит. Я чувствую себя просто отвратительно. И... прости. Прости меня заранее, что втягиваю тебя в это. Если я не предупрежу об этом сейчас, пока ещё могу, то потом ничем не смогу себя оправдать. Но мне действительно нужна твоя помощь… Снова.       Хосок так и продолжает сидеть в прежней позе, подперев ладонью подбородок, и всё ещё смотрит в одну точку в пространстве, пропуская через себя услышанное. На самом деле, соглашаясь войти, он ожидал совершенно чего угодно, но только не этого. Кихён произносит перед ним отчаянные вещи, и его взгляд буквально кричит об отчаянии, но лицо, как и раньше, остается непроницаемой маской: несмотря ни на что, он всё ещё держит себя в руках и из последних сил старается быть серьезным.       — Чего ты от меня хочешь?.. — наконец, Хосок отзывается полушепотом и приподнимается с места. Тот недолго собирается с ответом.       — Что ты делаешь, когда погружаешься в темноту? Когда не можешь объяснить себе даже самое простое: для чего ты вообще живешь? Что спасает тебя от паники, когда приходят эти мысли? Мне нужно знать. Сам я уже ни за что с этим не справлюсь.       Хосок смотрит на него долго и пронзительно; в его груди невольно щемит какой-то нерв — он знал, что с Кихёном не всё в порядке, но даже не представлял, насколько далеко это зашло. Внезапная искренность его изумляет: почему Кихён так резко откровенен с ним, именно сейчас — это причина, благодаря которой он тоже хочет быть правдивым и поделиться опытом, как человек, которому тоже хорошо знакомы все эти чувства.       — Если бы ты задал мне тот же самый вопрос утром, я бы вряд ли смог как следует на него ответить, — бормочет он спустя минуту напряженных раздумий. — Впрочем, именно сегодня днём, один случайный встречный подсказал мне мысль о том, что любого человека делают действительно живым... его отношения с другими. И, наверное, я с ним согласен. Даже если случаются моменты, когда окружающие раздражают и когда не хочется совсем никого видеть… это нормально, что всем нам требуется время для самих себя… но, в конце концов, я всегда хочу иметь человека, к которому смогу прийти, когда станет одиноко и больно, а мир начнёт казаться отвратительным местом.       Кихён медленно кивает, как будто до него не сразу доходит сказанное: бледная маска спокойствия по-прежнему висит на нём, но взгляд становится туманным и задумчивым.       — Сейчас у тебя есть... такой человек? — выговаривает он, наконец.       — Я… — Хосок осекается на первом слове: он пытается хотя бы задуматься над этим вопросом, хотя ответ выскакивает сам собой: — Я думаю, что нет.       Кихён выдыхает и резко приближается вплотную: Хосок не отстраняется — но только потому, что позади стоит стул; чужая рука мягко ложится ему на плечо, и искрящийся взгляд прошибает насквозь, буквально примораживая к месту, вызывая под кожей нервную и в то же время — к ужасу — удивительно приятную дрожь.       — Послушай, хён, — его голос полон решимости, хотя звучит вкрадчиво и мягко. — У меня есть идея того, как мы можем помочь друг другу. Это не будет каким-то обязательством. Это не потребует от нас лишней ответственности. Мы можем сделать это просто потому, что нам так захотелось. Даже за жалкие недели, мы слишком притёрлись друг к другу: когда были только вдвоём, зачастую чувствовали себя лучше, чем с кем-либо ещё — и ты не можешь этого отрицать.       — Ты действительно этого добиваешься? — ощущая даже, как потеют сжатые ладони, Хосок решительно защищается и наступает в ответ: — Скажи уже прямо, что тебе нужно.       — Я обязательно скажу, только спрошу сначала: то же самое, что и утром — почему ты пришел? — Кихён усмехается и качает головой, добавляя прежде, чем тот успевает открыть рот: — Только не говори, что всё дело в документах.       — Это не так, — он сдается сразу и безоговорочно.       — В таком случае… всё в порядке.       Чужая рука скользит с плеча на воротник, и уверенно тянет на себя — Хосок поддается, совсем слегка, потому что не успевает придумать причину для сопротивления: Кихён приподнимается на носках и целует его прямо в губы, жмуря глаза, чтобы нельзя было угадать по ним, какие непредсказуемые мысли одолевают его безумную голову. Но Хосоку хватает и того, что он ощущает мелкую дрожь чужого тела на расстоянии выдоха, полную возбуждения и восторга — поцелуй Кихёна долгий, не слишком настойчивый, но совершенно не робкий: словно он без колебаний берет то, чем уже и так безоговорочно обладает. И, наверное, здесь нет никакой самоуверенности: Хосок на самом деле проваливается, он больше не может лгать себе, что остаётся независимым — эта секунда отбивает последние сомнения. Кихён нужен ему. Нужен отчаянно, потому что даже этого долгого мгновения близости не может хватить для того, чтобы утолить его жажду хотя бы на сотую часть — нет, оно лишь разжигает сильнее кипящее внутри пламя. Кихён и сам знает это, поэтому даже во время поцелуя не справляется с довольной усмешкой. Когда он наконец прерывается и отходит назад, в его глазах по-прежнему полыхают искры и стоит торжествующий блеск.       — Только не говори, что всё это было игрой и притворством, — цедит Хосок, в то же время искренне изумленный тем, что он может сказать что-то подобное — как и связно говорить в принципе. — Иначе я не сдержусь и приложу тебя башкой о холодильник.       — Это не было игрой, — он отвечает спокойно и с достоинством, затем проводит кончиком языка по влажным губам. — Я на самом деле страдаю. Может быть, не так картинно, как тебе описал — и всё же, мои слова никак нельзя назвать чистой выдумкой. Громкие выражения необходимы для выразительности: твоё сердце должно было пропитаться жалостью и растаять.       — Меня уже просто коробит от одного твоего вида.       «Коробит, но чего толку — это бесполезно», — Хосок даже не знает, что бесит его сильнее: извращённые методы Кихёна или то, что он раскрывает их без всякой опаски, с подавляющей уверенностью в себе. Что бы он ни делал, это не способно оттолкнуть — потому что он слишком привлекателен, потому что опутывает крепкими стальными нитями, как паутиной, и умело сводит с ума. Хосоку нужен этот запретный плод, даже если он отравится, и ему совсем не страшно поставить на кон всего себя ради этого момента. Возможно, вскоре он одумается и назовет себя идиотом. Но сейчас, в эту минуту, ему всё равно.       — Как бы то ни было, я вижу, что мы прекрасно поняли друг друга даже без всяких объяснений, — произносит Кихён, наконец. — Я уже сделал всё, что от меня зависело — ну а теперь всё в твоих руках.       — Ты просто принуждаешь меня.       — Нет, всё же я прекрасно помню, о чём говорил утром, поэтому принимаю отказ, — он кивает куда-то в сторону подоконника, и взгляд Хосока расширяется. — Смотри, вот и твои документы: можешь взять их и валить на все четыре стороны, да хоть прямо сейчас.       — Говори что угодно, и всё же ты чёртов бессовестный манипулятор, — вспыхнув, он хватает Кихёна за подбородок, когда становится ясно, что таинственное исчезновение пакета — полностью его рук дело, и всё происходящее в принципе было наглым образом подстроено от начала и до конца.       — Я просто дал тебе возможность вернуться и передумать.       Бороться с этим бесполезно. Впрочем, в каком-то смысле, Кихён абсолютно прав. Без острой необходимости, Хосок вернулся бы в эту квартиру… черт знает когда, если бы нашел в себе смелость вернуться вообще. Но хорошо это или плохо — вопрос другой. И тут не поймешь наверняка, пока сам не проверишь.       — Хорошо, — мирится он, наконец, всё ещё удерживая руку на прежнем месте. — Ну а если я останусь?       — Со своей стороны, я обещаю сделать всё, чтобы ты не пожалел о своём решении.       Этих слов оказывается достаточно. Хосок решает, в какую-то секунду — он больше не может так. На самом деле, это его единственная жизнь, а значит, он волен поступать в ней так, как ему хочется, без тени страха и без навязчивых раздумий о том, что случится дальше — а иначе не оставит в себе ничего, кроме сожалений. Хосок обещал, что станет прислушиваться с собственным желаниям — и начнёт он именно с этого, с самого сильного и навязчивого. Будущее ждёт впереди, но больше всего на свете он хочет жить сейчас. Так что пусть исчезает всякий смысл, и всё просто летит к чертям: ограничения, принципы, правила приличия — Хосок готов затолкать их вглубь своего сознания, хотя бы сейчас, только на эту ночь. Пусть тот, кто всегда живет в глубине его души, этот чужой, безумный и несдержанный человек — пускай вырывается наружу, берет контроль над его телом и разумом. Будет очень хорошо, если он наконец-то получит то, что хочет — то, что они оба хотят — и задушит в себе сомнения. Даже если это ошибка… безусловно, самая лучшая ошибка в его жизни, поэтому, что бы ни случилось, он никогда не станет жалеть о ней.       Резким, несдержанным движением Хосок тянет Кихёна вбок и усаживает его сверху на стол так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне; он встает между его бёдер и устанавливает секундный зрительный контакт — затем опускает взгляд на блестящие, слегка приоткрытые губы и сам целует их, спокойно и медленно, постепенно пробуя на вкус. Смелые и дерзкие поползновения Кихёна к этому моменту уже успевают вконец довести, поэтому совсем не хочется давать ему инициативы: смелыми и уверенными жестами Хосок заставляет подчиняться беспрекословно, чтобы уже без всякой осторожности брать то, что Кихён позволил взять — в том темпе, в котором это удобно ему самому. Тот очевидно чувствует эту подавляющую решимость и соглашается не сопротивляться.       Хосок придерживает его затылок левой рукой, слегка массируя спутанные волосы, в то же время изучая чужие губы кончиком языка: слегка засасывая нижнюю, затем снова переходя к верхней. Раньше он довольно часто думал о том, как это может ощущаться: хорошо ли Кихён целуется и каков вообще может быть на вкус поцелуй с ним — но теперь едва ли обращает на это внимание, просто наслаждаясь моментом; для него уже не имеет значения, насколько умело тот отвечает, встретившись с настойчивостью, и мягкие ли у него губы — хватает того, что это он, самый настоящий, а не какой-нибудь образ из сна. В это время дыхание Кихёна учащается и становится громче, но Хосок способен держать себя в руках: после этого момента, он уже не сомневается в том, что получит всё — поэтому не против растягивать удовольствие настолько долго, насколько это вообще возможно. Потому что он слишком долго ждал этого. Слишком настойчиво мысли об этом моменте туманили его рассудок в последние дни.       Хосок ведет себя довольно грубо, когда углубляет поцелуй, без стеснения пользуется своим языком и слегка прикусывает чужой, заставляя Кихёна жмуриться и сильнее сжимать бёдра чуть ниже его талии — рука обнимает чужие плечи, то и дело вздрагивающие от резкого напора, и уверенно прижимает к себе вплотную.       Закончив с губами, Хосок плавно переходит к шее — спускается к плечам и снова поднимается, как будто дразнит, чередуя короткие поцелуи со скольжениями языком по тонкой чувствительной коже. Кихёну, кажется, страшно даже дышать — он делает это медленно и судорожно, словно никак не может заставить себя расслабиться, и даже предпринимает попытку отстраниться — но Хосок не позволяет этого, с каждым мгновением увлекается лишь сильнее, продляя поцелуи и дразняще перебирая пальцами по чужой спине.       — Постой, — Кихён бормочет тихо и сбивчиво, придерживая Хосока ладонью за плечо. Сквозь смущение и растерянность, в глазах пробивается хитрый блеск. — Я просто хотел спросить: для тебя это тоже входит в понятие «невинной дружеской помощи»?       — Просто заткнись уже, а, — Хосок понимает, к чему обращены эти слова, и он больше не намерен терпеть подобных насмешек — только не сейчас.       Чтобы сбить с Кихёна спесь окончательно, он наконец переходит к действиям, которые действительно сносят ему крышу: не встретив сопротивления и в любом случае не готовясь мириться с ним, Хосок наседает — его ладони уверенно проникают под тонкую ткань туники, ощупывая ещё холодную кожу, совершают по-прежнему медленные и изводяще-тягучие движения, властно очерчивая изгибы живота и талии. Под кончиками пальцев пробегает мелкая дрожь, и это разжигает ещё сильнее: как бы случайно, Хосок касается возбужденных сосков — затем резко сжимает их, и Кихён в это время мычит что-то сквозь очередной поцелуй, но его не хочется слушать.       Когда скомканный и совершенно ненужный предмет одежды падает под ноги, стол качается и издаёт угрожающий скрип. Хосок вовремя понимает, что дешевая, полуразваленная мебель Кихёна явно не способна долго служить не по своему прямому назначению — да если бы кто-то сказал ему раньше, что на том самом месте, где столько раз стоял его ужин, будут происходить подобные развратные вещи, он бы только покрутил пальцем у виска. В любом случае, всё, что ему теперь остается — найти более подходящее место.       Когда он без особых усилий относит Кихёна (тот капитулирует безоговорочно и льнёт к его груди уже без всякого стеснения) в комнату, кое-что сразу бросается в глаза: оказывается, что не каждая вещь остается неизменной с утра в этой квартире — диван, например, разложен и заботливо застелен. Глядя на это, Хосок не может подавить в себе усмешку, причём довольно-таки раздраженную.       — А у тебя тут, я вижу, всё уже заранее готово?..       — Это потому что ты слишком предсказуемый.       Он даже как-то слишком грубо швыряет Кихёна на постель. Хах, вон оно как, значит — предсказуемый? Очевидно, что всё не закончилось бы так, если бы Хосоку не приспичило сегодня прогулять университет и отправиться в парк, если бы он не встретил там уличного музыканта, не услышал от него про глупый гороскоп и не стал после всего этого вдруг терзаться раздумьями о своей жизни... Хосок ни за что бы не подумал, что требуется столько всяких совпадений, чтобы решиться с кем-то переспать. Но все они имели место, в конце концов, а значит — он оказался предсказуемым. Ну и пусть. Он не будет останавливаться из вредности, но отомстит по-другому, потому что Кихён слишком долго и слишком настойчиво выводил его из себя, не скрывая своего удовольствия — теперь же настала его очередь вволю отыграться за всё.       Кихён добился, чего хотел, но Хосок не намерен позволять ему долго упиваться своей победой.       В таких делах, честно говоря, он любит тянуть — есть в этом какое-то садистское наслаждение. Не меньше он любит действовать внезапно и проявлять несвойственный себе эгоизм. Он сотрет с лица Кихёна эту издевательскую усмешку, чего бы это ему не стоило, заставит его отбросить всю свою самоуверенность и дерзость — эти мысли возникают не только потому, что Хосок искренне зол, но и из-за его странной, противоречивой натуры. Чего он точно не любит в таких ситуациях, так это посягательства на свою главенствующую роль.       Кихён возбужден уже достаточно — похоже, он возбуждается так же, как и пьянеет: то есть резко и сразу до крайней точки, минуя всякие переходные состояния. В любом случае, в нём остаётся гораздо меньше самоуверенности: Кихён предпочитает смотреть куда угодно, в любую точку пространства, но только не на Хосока — тот нарочно оказывается максимально близко и касается губами мочки его уха, увлеченно посасывает её, и в то же время продолжает ласкать рукой дрожащее тело, которое, несмотря на очевидное смущение хозяина, послушно выгибается под уверенными касаниями ладони и подается им навстречу. В конце концов, он отстраняется и медленно переводит ладонь ниже, раздвигает Кихёну ноги и с громким, несдержанным выдохом проводит по внутренней стороне его бедра — тот совсем закрывает глаза и неожиданно расслабляется. Это приводит Хосока к смутному пониманию, что смущают вовсе не его действия и не дразнящие прикосновения — а просто факт того, что это он. И, кого бы Кихён там не представлял с закрытыми глазами — Хосоку это не нравится. Он хочет получить и свою долю внимания тоже.       — Хватит отводить взгляд, — голос глубокий, хриплый, совсем не принадлежащий ему — и всё же, именно он заставляет Кихёна сильнее зажмуриться и заёрзать на простыни.       В конце концов, он всё же мотает головой и продолжает упираться. Это, мягко говоря, возмущает, но по крайней мере, появляется хорошая причина не быть снисходительным и позволить себе ещё большую наглость. Хосок одним резким движением срывает с него штаны вместе с нижним бельем — и Кихён просто не может не поднять взгляд после такого, у него лицо даже почти вытягивается от неожиданности, и в глазах вспыхивает недоумение, смешанное с лёгким испугом. Он инстинктивно зажимается, после чего Хосок довольно мягко, но решительно возвращает его ноги в прежнее положение, а сам устраивается между ними и спокойно, с нескрываемым интересом рассматривает открывшуюся перед ним картину, после чего несколько наигранно проводит языком по губам — просто потому что знает: Кихён прекрасно видит выражение его лица и цепенеет всем телом от пожирающего взгляда — мысль об этом чертовски заводит. В довершение всего, он берет руки, метнувшиеся было вниз, и соединяет над головой Кихёна тонкие запястья — тот всё ещё смотрит растерянно, но искренне боится сопротивляться.       — И ты не будешь мне мешать, — подводит Хосок итог и позволяет себе улыбнуться, прямо ему в глаза. — Не думай, что один можешь вести эту игру.       — Я... — у Кихёна начисто пропадает способность к красноречию. Но в конце концов, он смиряется с собой, пытается привыкнуть ко всему этому и шепчет на выдохе: — Я обещал, что ты не пожалеешь.       С этими словами он всё же разъединяет руки, но не для того, чтобы коснуться себя или закрыться — подрагивающие пальцы умело орудуют с пуговицами на рубашке Хосока, освобождая его от одежды: тот и сам давно почувствовал, что она мешает, но он был слишком занят своими внутренними ощущениями, чтобы раздеваться. И когда с этим покончено, Кихён уже точно смотрит только на него одного: в затуманенном взгляде даже проскальзывает восхищение, и неожиданно смелая ладонь ложится на крепкую грудь, двигается ниже и надавливает на живот в районе твёрдого пресса — Хосок спокойно позволяет ощупать себя хоть целиком: на осторожные прикосновения всё в его теле отзывается приятной покалывающей дрожью.       — Ты такой крутой, — вырывается у Кихёна наконец, и он говорит это совершенно серьезно.       Комплименты всегда жутко смущают, особенно внезапные, поэтому Хосок хмурит лоб и отстраняется. В конце концов ему всё это надоедает, поэтому он выдвигает первый ящик стоящей здесь же рядом тумбочки и почти не сомневается в том, что найдет там смазку и презервативы. Его расчёт оказывается верным: со стороны Кихёна, было бы довольно странно этого не предусмотреть. Тот как раз оживляется и наблюдает за его действиями с пристальным вниманием, но при этом всё время кусает губы и нервно, нетерпеливо сжимает ладонь в кулак. Хосок продолжает время от времени поглаживать его напряженные, гладкие бёдра, слегка спускается к ягодицам, но намеренно избегает всего остального — Кихён слегка дрожит от нетерпения и несильно проводит ногтями по его груди.       Происходящее просто не укладывается в голове — это слишком реальный сон, чертова мечта, вдруг переставшая быть несбыточной: Хосок готов поклясться, что никогда ему не хотелось трахнуть кого-то так сильно; его голову сносит к чертям от мысли, что этот человек — тот, чье тело плавили ещё совсем недавно взгляды десятков увлеченных зрителей — теперь полностью во власти его одного, подчиняется и отдаётся, послушно двигает бёдрами и закусывает губы от прикосновений к чувствительным местам. Он станет лучшим в его жизни. Он докажет, что никто другой не достоин так смотреть на него.       Когда рука Хосока оказывается в нужном месте и он использует пальцы для растяжки, Кихён неожиданно громко стонет, прогибая спину, и его дыхание сильно учащается, даже щеки стремительно краснеют, а движения рук, обхвативших Хосока за плечи, становятся резче — ощущения от его напора теперь почти болезненные. Но это только сильнее подогревает возбуждение, разносит пламя по всему телу через кипящую кровь — сдерживаться становится трудно, тут не хватает уже никакой выдержки — и всё же Хосок медлит. По своему опыту, исходя из того, как Кихён реагирует на каждое его действие, он может сказать: для него это не первый, не второй и даже, возможно, не десятый раз. И всё-таки, он ведет себя слишком скованно для человека, ведущего активную сексуальную жизнь.       — Я... просто... я давно не делал этого, — объясняет тот, наконец, и его едва слышно, хотя тишина в комнате стоит практически гробовая. — Кажется, я отвык от этих ощущений.       — Я понимаю, — Хосок кивает, затем проводит ладонью по намокшим от выступившего пота волосам сливового оттенка и заботливо целует Кихёна в лоб; всё его существо при этом ощущает сильный прилив возбуждения и в то же время — какой-то необъяснимой, в чём-то даже неадекватной нежности. — Просто расслабься и получай удовольствие, малыш.       — Ты как это меня сейчас наз...       Впрочем, договорить свой вопрос Кихёну не удается — последнее слово тонет в резком выдохе, который тут же переходит в протяжный, судорожный стон, потому что Хосок наконец не выдерживает: он входит не слишком резко, но глубоко, и снова прибегает к коротким, но нежным поцелуям: в шею, плечи, губы — чтобы дать привыкнуть к ощущениям. На это не требуется слишком много времени, потому что Кихён следует совету и пробует расслабиться, принять удобную позу — Хосок наращивает темп, сильнее прижимаясь к дрожащему телу, упиваясь от каждого стона, и сам тоже стонет слегка, гортанно, хрипло, затем ещё крепче обхватывает чужие бёдра и буквально вжимает Кихёна в постель. Ему нравится этот его взгляд: потерянный, несфокусированный, но при этом — переполненный похотью до краёв, устремлённый только на него и никуда больше. К тому моменту, похоже, Кихён уже успевает окунуться в какое-то далёкое беспамятство: он полностью теряет контроль над ситуацией и входит во вкус, совсем не сдерживая эмоций — и отдается всё сильнее, всё отчаяннее с каждым моментом; глубоко и с наслаждением стонет, растягивая на разный лад какие-то невнятные слова.       Стоит признать, что в эти моменты Хосок скорее думает о том, чтобы доставить удовольствие себе, нежели ему — и всё же действует с предельной осторожностью, стараясь не причинять лишнюю боль и дискомфорт своими резкими движениями.       — Ты в порядке? — шепчет он, продолжая время от времени перебирать мокрые от пота волосы Кихёна. Тот с трудом кивает, запрокидывает голову и моргает очень часто, пытаясь хоть на чём-нибудь сфокусировать свой взгляд.       Хосок не стремится продолжать, потому что не видит причин торопиться — и даёт Кихёну время на короткую передышку, разглядывая его в полном молчании, почти пожирает взглядом притягательные в сумраке изгибы тела, покрасневшее лицо с плавными чертами, обрамляющие его мокрые волосы и отметины на бледной коже, которые для него — всё равно что наглядные свидетельства победы, подтверждение полного права на обладание. Выразительная картина перед глазами Хосока похожа на ту, что он видел во сне, но гораздо краше: рядом с этим не может встать даже его извращенная фантазия.       Кихён, который слегка отходит и изумляется его бездействию, приподнимает голову — в мутном взгляде мелькают растерянность и недоумение.       — Чёрт, ты действительно очень... очень красивый, — шепчет Хосок, наконец, намеренно растягивая каждое слово — теперь, наконец-то, он может сказать это вслух, ничего не стесняясь.       Кихён действительно любит комплименты, поэтому жмурит глаза от удовольствия, улыбнувшись и слегка закусив губу: ему нравится получать внимание, вызывать громкие восторги у других — Хосок уже знает это и может сколько угодно радовать его в такие моменты, без всякого смущения и совершенно искренне, потому что этот человек ни на мгновение не даёт оторвать от себя взгляд. Он позволяет Кихёну нежиться в лучах похвалы какое-то время, но не чувствует себя удовлетворенным до конца, поэтому произносит тихим шёпотом, на медленном выдохе:       — Я ещё не закончил.       Он жестом просит Кихёна перевернуться на живот, и тот послушно делает это, упираясь коленями и локтями в скомканное одеяло, слегка неуверенно топчется на месте, стесняясь подобной открытости — Хосок притягивает его к себе за бёдра и кладет руку ему на пояс — кожа под подушечками пальцев кажется горячей, и в то же время — покрывается едва заметной, очень мелкой дрожью. Резким движением руки он заставляет Кихёна прогнуться в пояснице, затем ладонями накрывает покрасневшие ягодицы, гладит их с нежностью, затем тут же — грубо мнёт, прислушиваясь к тому, как Кихён тихо дышит, постанывая, в подушку. Во второй раз Хосок входит резко и без лишних прелюдий. Его толчки становятся глубокими и обрывистыми, движения — совсем развязными и дерзкими, теперь он больше не сдерживается и удовлетворяет себя целиком, забирая всё, что только можно, от этого момента — и даже, не в силах побороть себя, намеренно оставляет на белой коже заметные алые следы.       Стоны Кихёна начинают больше походить на всхлипы: он отчаянно хватается руками за простыню, тянет её и дышит через раз, утыкаясь лицом в подушку, но когда Хосок наклоняется и спрашивает, должен ли он сбавить темп, тот отвечает заплетающимся языком, что всё в порядке — может быть, врёт, но это, впрочем, его личный выбор. В любом случае, они оба уже на пределе к тому моменту — посреди пика своего наслаждения, и чувствуют приближение разрядки. Хосок кончает первым, напоследок дёрнувшись особенно сильно и запустив пальцы в волосы Кихёна, грубо сжав их и потянув на себя. Вторую ладонь он кладёт на его член и делает резкое движение вверх, позволяя ему кончить тоже. Тот в последний раз глубоко выдыхает и буквально валится набок без сил, отчаянно хватая ртом воздух — так, словно будучи в секунде от того чтобы захлебнуться, он наконец вырывается на поверхность из-под толщи воды.       Минут пять, десять, а то и все двадцать — они лежат неподвижно и без единого слова. До Хосока постепенно начинает доходить, что сейчас произошло, и та его часть, которая не такая безумная и импульсивная, которая последние полчаса вопила в ужасе, не переставая, но на которую никто не обращал внимания — она наконец возвращает себе главенствующую роль, и Хосок по-настоящему леденеет. Это действительно произошло. Он и Кихён... боже. После такого он точно увяз по одно место и может даже не думать о том, чтобы отступить.       Таким, похоже, и был его ответ.       Как только Хосок, всё ещё охваченный какой-то странной постшоковой лихорадкой, начинает думать, что Кихён так и заснул в позе, в которой остался лежать рядом, тот резко подрывается с места, наспех оборачивается одеялом и, сильно шатаясь на ходу, чуть ли не по стенке, исчезает в стороне ванной. Тишину квартиры мгновенно заполняет тягучий шум льющейся воды: Хосок долго вслушивается в него и думает — а всё ли он сделал правильно? Не в смысле: правильно ли поступил, переспав с Кихёном — на самом деле, он и не хотел никакого иного исхода, а в другом... Не был ли он излишне груб с ним? Не сказал ли чего-то не так? Время от времени, у Хосока выносит к чертям последние остатки рассудка, но стоит только ему очнуться, и подобные вещи всякий раз начинают навязчиво беспокоить. Его напрягает то, что Кихён совсем ничего не говорит ему. Даже когда возвращается после душа, уже в майке и нижнем белье, молча ложится туда же, откуда встал, даже поворачивается спиной и продолжает молчать.       Хосок опасается заговаривать первым, поэтому тоже идёт в ванную, пропахшую ароматом кофейного геля для душа. Холодная вода остужает его тело, но не мысли: он долго стоит перед зеркалом, вглядываясь в собственное лицо — и внутренне ожидает увидеть в нём что-то чужое — но кажется, всё в порядке. Иногда, конечно, он совсем не понимает себя. Время от времени, собственное тело и голос кажутся ему незнакомыми.       — Сегодня я тоже буду спать на полу? — он всё же подает голос, когда возвращается в комнату и замирает около дивана в откровенном замешательстве.       Кихён молча освобождает достаточно места позади себя. Хосок ложится и смотрит в чужой затылок, внутренне сдерживая в себе стремление: приблизиться, вдохнуть запах кожи и узнать, пахнут ли они теперь с Кихёном одинаково (в ванной был всего один гель для душа, так что, очевидно, да) — ему всё ещё кажется, будто что-то не так. Без лишней скромности, у него было достаточно секса в жизни, причём секса с самыми разными людьми: некоторые выталкивали его с порога даже посреди ночи, другие позволяли обнимать себя до утра. Но Кихён... он какой-то странный. Хосок не может отделаться от мысли, что чем-то обидел его.       — Мне как-то не слишком хочется это признавать, — поэтому он и вздрагивает, когда спустя долгие минуты напряженной тишины, тот всё-таки открывает рот — теперь становится понятно, что именно Хосок умудрился задеть. Нечто вроде... гордости? — Но, думаю... Хотя я и обещал это тебе... пожалуй, без преувеличения, это была лучшая ночь в моей жизни. И я ни о чём не жалею.       — Значит, мы это повторим?       Хосок не знает, почему отвечает именно так. Он мог бы сказать «Я тоже» или что-то в этом духе, но, почему-то, такая реакция кажется ему глупой. Возможно, он просто радуется тому, что зря волновался, и облегчение граничит для него с чувством полного удовлетворения, толкает на новый, пока ещё неосознанный, шаг.       — Ага... Посмотрим.       Очевидно, что Кихён усмехается снова — но Хосока это больше не бесит. Он преодолевает свои опасения и мягко, впрочем, довольно уверенно обнимает его со спины, утыкаясь носом в чужой затылок. Кихён качает головой, но не отстраняется.       С этого самого момента, таймер их общего безумия щёлкает, запускается — безвозвратно.       Начинается обратный отсчёт.