Sick Boy

      — Ну и в общем... после всего этого... — Хосок безотрывно смотрит сквозь стенки бокала: чем медленнее тонкое стекло наполняется золотом искусственных бликов с лампы под потолком, тем дольше тянутся его и без того расплывчатые фразы. Ровный вечерний гул волнами окутывает со всех сторон уединенный столик в углу. — Короче, мы потрахались.       Именно в тот момент всё кафе, как назло, погружается в многозначительную музейную тишину. Чужие разговоры, скрип мебели и звон посуды резко прекращаются, а последняя фраза Хосока виснет в звенящем воздухе и возвращается к нему несколько раз навязчивым эхом. Чтобы заглушить его, приходится невольно вслушиваться в голос визгливой певицы, надрывающейся в колонках под потолком: хотя Хосок терпеть не может эти однотипные поп-баллады, которые принято включать в придорожных кафе вечерами по будням, он лучше будет злиться на бездарность неведомой артистки, чем на себя — за решение всё-таки поделиться этой историей.       На лице Хёнвона не шевелится ни один мускул: он открывает рот, чтобы сказать что-то, но не находит слов — затем делает медленный глоток из чашки с кофе, пробует заговорить снова — так же безуспешно, поэтому, в конце концов, резко подрывается с места, хватает со стула пальто и разворачивается к выходу.       — А какой, блять, развязки ты ещё ожидал? — Хосока настолько шокирует подобная реакция, что он не сдерживается и орёт почти на всё кафе — затем краснеет от смущения и хватает Хёнвона за рукав.       — Вот с тобой-то я предвидел чего угодно, но только не этого, — тот отвечает, по-прежнему не меняясь в лице; но всё-таки возвращается на место, и тогда выражение его взгляда с явным посылом «да ну к черту это всё» постепенно переходит во что-то вроде «я серьезно в тебе разочарован». — Как... как вообще до этого докатилось?       — Я тебе все последние полчаса объяснял, как, — Хосок в ярости хватает полупустой бокал и осушает его полностью: в отличие от Хёнвона, он пьёт вино — потому что на одном только кофеине решиться на подобное откровение вряд ли бы получилось. — Когда теперь прокручиваю в голове целиком эту неадекватную историю, меня всего трясёт, как в горячке.       — А я думаю, это всё потому, что в последнее время ты стал слишком часто пить, — Хёнвон заботливо отставляет бокал куда подальше, чтобы Хосок не стал от нервов выуживать капли с донышка. — Хотя, конечно, Кихён тот ещё тип. Я даже скажу, что восхищен изощренностью его методов. Как говорится, вот уж кто бы мог подумать...       — По-твоему, это смешно?..       Хёнвон вздыхает и смотрит куда-то вбок, без особой причины: о чём он думает — сам чёрт не разберет, и Хосок снова вынужден оставаться наедине с проклятым голосом из колонки в течение целой минуты. Певица в десятый раз за песню тянет что-то вроде «Я нежно плавлю твой мозг», и он уже просто не знает, смеяться ему или выть от абсурдности всей этой ситуации.       — Ну, впрочем, ладно, — выговаривает Хёнвон, наконец. — Что было, того уже назад не воротишь — да и я ведь тоже совру, если скажу, что никогда не жалел наутро после того, как мне по глупости удавалось связаться с кем-нибудь на ночь.       — Только я, в общем, не сказать что сильно жалею...       — А вот это уже проблема.       Хосок ожидал наткнуться на осуждение: честно говоря, он и рассчитывал на это с самого начала, потому что искренне надеялся почувствовать хоть какой-нибудь стыд за произошедшее, назвать себя безмозглым и безвольным кретином, не отдающим никакого отчёта в собственных действиях и совершенно не способным противостоять провокациям, но... Это были очень наивные мысли. Напряженный взгляд Хёнвона, в итоге, толкает его только на то, чтобы выгородить себя — и Кихёна заодно — а чувством вины тут даже и не пахнет. Они оба сделали это по своей воле, в сравнительно здравом уме, и ни капли не жалели — всё, вопрос закрыт, неоспоримый факт. Хосок может уже навсегда распрощаться с мыслью, что это было каким-то временным помутнением или результатом чужой манипуляции.       — Знаешь, я по жизни следую одному хорошему правилу... — Хёнвон тоже это понимает, поэтому расслабляется и, вместо того, чтобы стыдить, берется за вкрадчивое убеждение: — Не спать ни с кем просто так больше одного раза. И оно не само по себе завелось, потому что мне совершенно ясно: не будь этих рамок — и всё, конец, ведь в ином случае вечно начинают возникать какие-то обязательства, проблемы и никому не нужные недопонимания. Я хочу сказать... — он старательно подбирает слова. — В смысле, это нормально, если ты заводишь с кем-то отношения — в таком случае, можешь проводить с этим человеком хоть круглые сутки, вообще никаких проблем. Но случайные связи... они на то и случайные, чтобы быть мимолётными: переспали и разбежались. Позволишь себе больше — и обязательно запутаешься.       — Ты хочешь сказать, я должен любить Кихёна по-настоящему, если хочу с ним спать?       — Это именно то, что я и говорю, — он удовлетворенно кивает. — Но ты же его не любишь, он же просто тебе привлекателен: внешне или ещё как.       — Чертовски привлекателен.       — Вот просто скажи мне, и где твоя сила воли?..       Очевидно, там же, где и гордость, и самоуважение — потихоньку догнивает на дне его потерянной сущности.       — Ладно, — Хёнвон обреченно подпирает голову локтем. — Может быть, мы только зря себе тут накручиваем. Вот... что он вообще сказал тебе после всего, что между вами было? Вполне возможно, что у самого Кихёна нет совершенно никакого настроя как-либо продолжать ваши ненормальные отношения.       — Он... — Хосок вздыхает, потому что события того утра отпечатались в его памяти до последней мелочи — и очевидно, другу стоит быть готовым к разочарованию.       В то утро он проснулся совсем один, зато в обнимку с двумя одеялами; тесную комнату заполнял предрассветный мрак, и в воздухе не было слышно ни звука, ни шороха — дыхание вязло в тягучей пустоте. Для Хосока это вовсе не было похоже на пробуждение после ночи, скрашенной долгим и сладостным сновидением — нет, воспоминания о том, что произошло между ним и Кихёном, были по-прежнему живы и красочны в его памяти, как нечто на сто процентов реальное и почти до сих пор осязаемое. Эти воспоминания отзывались приятным послевкусием в ощущениях по всему телу, от солнечного сплетения и до кончиков пальцев.       Хотя постель рядом уже совсем остыла, чужая подушка всё ещё немного пахла кофейным гелем для душа, так что Хосок бессознательно наслаждался им, пока лежал, свернувшись в позу эмбриона, лицом к окну, без особого смысла вглядываясь в ватный и серый купол неба по ту сторону и не спеша выдёргивать мысли из омута покрытых мраком воспоминаний. И лишь шорох шагов позади, который удалось уловить только в самый последний момент, прежде чем тишина рухнула, наконец-то столкнул его с реальностью морозного мартовского дня.       — Слушай, хватит уже тут валяться, — Кихён настолько не поленился, что даже пнул его ногой между лопаток, не сняв с неё тапка, впрочем. — И неужели тебя всегда нужно так будить?       По какой-то неясной причине, Хосоку стало неловко. Он не мог объяснить себе этого: столько уже с ним случалось подобных пробуждений за всю жизнь — хотя так, как с Кихёном, он ещё ни с кем в постель не попадал, и может быть, именно в этом заключалась причина его нетипичных ощущений. Тогда у него перед глазами, ни с того ни с сего, пронеслись картины бесчисленных рассветов: первыми в памяти всплывали столь же холодные и одинокие — воспоминания о них сквозили теперь пустотой. Разные чувства охватывали его по утрам, в зависимости от того, с кем он проводил свою ночь: разочарование и грусть, спокойствие и радость, безысходность и тоска — но что-то, похожее на неловкость, он чувствовал, разве что, в самые первые разы: казалось, уже слишком давно, будто бы в какой-то иной жизни.       Честно говоря, Хосок был убежден, что уже в свои молодые годы ему не посчастливилось испытать всю широкую палитру чувств, которую только могут преподнести отношения любого рода, но Кихён продолжал таскать его какими-то совершенно неизведанными тропами и заставлял, таким образом, неизбежно путаться в самом себе.       — У тебя так холодно... — он правда не знал, что сказать, поэтому произнёс первое, что только пришло на ум: промозглый дух настойчиво забирался ему под рёбра с самого пробуждения.       — В квартире или в душé? — Кихён фыркнул, видимо посчитав это удачной шуткой. — Между прочим, с твоей стороны тоже было не слишком-то мило утащить у меня одеяло среди ночи. В этом чертовом доме действительно жуть как продувает окна.       — Мм... прости, — Хосок замялся, когда понял, что всё так же и сжимает изо всех сил мягкий свёрток, словно одеяльный маньяк или больной лихорадкой.       Он разжал руки и сел в постели: всё тело прекрасно его слушалось, а голова, как ни странно, была совсем чистая и светлая — мысли текли сквозь неё свободным потоком, а не вязли, как грязь в узком речном русле. Собственные ощущения заставили опешить: Хосок уже привык просыпаться по утрам с тяжестью умирающего, долго раскачивать своё свинцовое тело и вытрясать туман из головы, поэтому забыл, что с ним это может происходить как-то иначе. Он усиленно заморгал, прогоняя рассеивающийся сумрак, и всё-таки повернулся к двери.       На лице Кихёна, в отличие от него (и как ни странно), не было ни тени неловкости — тот находился в приподнятом настроении, и это особенно бросалось в глаза, если сравнивать с непроницаемой пустотой, что в последнее время заполняла его взгляд и, вполне вероятно, душу. Хотя он не улыбался и не высказывал какого-то открытого добродушия, скорее даже нетерпеливо хмурился, всё-таки от него так и сквозило неясной воодушевленностью, которая обычно бывает у людей в предчувствие хорошего дня. И хотя Хосок, глядя в окно на мрачный пейзаж, не мог сказать, что ближайшие двенадцать или пятнадцать часов обещают принести в его жизнь какие-то радостные ощущения, он тоже встречал это хмурое утро без привычного желания зарыться в одеяло и остаться там, по крайней мере, до наступления апреля.       — Короче, прекращай место занимать, — Кихён сказал это, чтобы выдернуть его из напряженного самоанализа. — Ты же, кажется, спортсмен, а спортсмены должны вставать рано, а не валяться в кровати до завтрака.       — Да какой я тебе... — он вдруг запнулся и объяснил: — Я встаю в шесть по будильнику, потому что иначе пересыпаю... А уж если я пересыпаю, мне становится куда сложнее себя поднять.       — В следующий раз буду знать.       «В следующий раз». Кихён, вообще-то, ещё ни словом не обмолвился о том, что между ними было и, по всей видимости, даже не собирался ничего обсуждать, но уже одна эта случайная фраза запустила в голове Хосока тяжелый мыслительный процесс. Вообще-то, он сам первый и предложил как-нибудь повторить их спонтанный опыт, вот только... даже как-то и не задумывался об этом всерьез, просто сказал на эмоциях то, что ударило в голову, без особой надежды. Надеяться на Кихёна в чём бы то ни было — вообще казалось довольно чреватым, и требовалось какое-то более весомое подтверждение тому, что он не просто швырнул те слова на ветер, лишь бы только от него отстали.       Оно, впрочем, долго себя ждать не заставило.       — Держи, — когда Хосок оделся, закончил все утренние процедуры и вышел из ванной, Кихён, ждущий снаружи, неожиданно взял его за предплечье — спокойно, уверенно — затем с хлопком вложил что-то в ладонь, не скрывая довольного вида.       — А?.. — тот опустил взгляд на неровную, свёрнутую бумажку.       — Мой номер телефона, — тон у него, как будто нарочно, был самый будничный, и всё же он позволил себе выразительно сверкнуть глазами из-под неуложенной чёлки, прежде чем сказать: — Звони в любое время, не стесняйся.       И только тогда Хосок убедился, что Кихён не шутил. Он нервно откашлялся, кивнул, и убрал листок в карман. Честно говоря, многое хотелось обсудить, и в то же время — это была такая ситуация, когда слова не требовались и даже мешали. Всё с самого начала стало случаться как-то само собой, по наитию, и было бы, наверное, правильней пустить дальнейшие события на самотёк, ни в коем случае не останавливаясь для раздумий и не пуская к себе сомнения: Хосок чувствовал, что только таким образом из этого может кое-что получиться. Очевидно, что Кихён думал так же, поэтому решительно указал ему на дверь.       — Ну а теперь вали отсюда, — но как ни странно, его тон не был грубым, и вместо ожидаемого недовольства в нём слышалось какое-то особое предвкушение: — Мне сейчас внезапно приспичило сходить на учёбу, я даже сам от себя не ожидал. Надо подготовиться как следует, но твоё присутствие... мешает.       — Да... — Хосок даже не попытался возразить, забрал свои вещи, включая пакет с документами, и вышел за дверь, старательно не пуская в голову ни одну из навязчивых мыслей, роящихся рядом, и вдумываясь во всё как можно меньше. — Доброго дня.       — Тебе тоже, — Кихён кивнул и послал ему вслед короткую, но искреннюю улыбку, прежде чем закрыть дверь.       Определенно, после той ночи связь между ними обрела новый смысл.       — Так значит, если отталкиваться от позиции Кихёна насчёт того, с кем ему следует делиться своим номером телефона, ты для него перешёл из разряда «всех подряд» в разряд чего-то большего? — Хёнвон реагирует менее эмоционально, чем Хосок ожидал от него, и всё же в голосе ди-джея проскальзывают напряженные нотки.       — Похоже на то.       Они оба вздыхают и снова смотрят в разные стороны. Хосок уже не спрашивает у Хёнвона совета, как ему поступить — он давно принял решение сам, и только просит друга принять его или хотя бы смириться. Хосок не уверен, что это должно быть важно для него в сложившейся ситуации, но он действительно не хочет делать ничего такого, что может пустить между ним и Хёнвоном какую-нибудь нежелательную искру. Просто из-за того, что тот плохо относится к Кихёну, не должны страдать их дружеские и партнёрские отношения.       — В общем, ты знаешь, что я об этом думаю, — подводит Хёнвон итог, устало прикрыв глаза и с тяжелым, выразительным вздохом. — Не вижу смысла дополнительно выражать свою точку зрения.       — Мне одно не совсем понятно: почему ты так уверен, что это обязательно должно закончиться плохо? — Хосок старается расслабиться, но всё же нервно перебирает пальцами под столом: он как сапёр, который прощупывает минное поле в попытке разобраться в том, что друг вообще думает о нем теперь.       — Потому что я тебя знаю, — тот отвечает даже слишком спокойно. — В твоей жизни всё всегда заканчивается именно так.       Он злится и поджимает губы. Последнее, чего ему хочется сейчас — так это ворошить память о прошлом.       — Я... послушай, всё это было так давно! — Хосок ударяет по столешнице ладонями, так что бокал звенит, ударившись о солонку: — Я повзрослел и стал умнее.       — Да ну?.. — Хёнвон невозмутимо поднимает свою кружку, размешивая в ней кофейный осадок.       — Как бы там ни было, это только моя жизнь, и я наконец-то хочу сам решать, что мне с ней делать, — он снова успокаивается, хотя пытается придать своему голосу уверенности и бодрости: — Даже если я пожалею в итоге... это будет потом. В смысле, никто не знает, чем всё может обернуться. И почему я должен отказывать себе в том, чего мне хочется, из-за безосновательных сомнений? Впервые за долгое время, задыхаясь в своём болоте, я заметил какой-то просвет и почувствовал облегчение. И теперь мне неважно, насколько глупо, аморально, бессмысленно то, с чем я связываю себя для того, чтобы удержаться в этом состоянии. Мне нужна эмоциональная разрядка, хотя бы иногда, понимаешь? Иначе я просто умом тронусь.       Хёнвон хорошо понимает только одно: что бы он ни сказал теперь, это будет бессмысленно — поэтому удручённо качает головой.       — Почему ты просто не нашёл себе хобби, как делают все нормальные люди?..       И в самом деле. Ведь мог бы ездить на рыбалку по выходным или заниматься ночными мотогонками. Снова начать танцевать, как когда-то, или внезапно увлечься фотографией. Наверное, в глубине души, Хосок бы даже предпочёл наслаждаться, плетя бабочек из бисера или занимаясь икебаной, а не вот это вот всё. Но разве ему под силу изменить то, что его личным способом расслабляться стал этот чокнутый Ю Кихён?       — Ладно, — произносит Хёнвон с неожиданным напором, выразительно стукнув по столу пустой чашкой. — Делай, что хочешь, мне наплевать. Вот только если в будущем тебе всё же понадобится моё утешение или помощь, будь готов услышать: «Я ведь предупреждал».       С этими словами он наконец встаёт, накидывает на плечи пальто и, бросив простое «увидимся», поспешно уходит. Хосок остаётся один в странно безмолвном кафе, и у него всё равно на душе как-то мерзко и горько, как будто это он сейчас выпил целую чашку крепкого кофе без сахара. Нутром он чувствует, что поступает правильно — и всё-таки, в его душу упорно ввинчивается какое-то дурное предчувствие, но связано оно вовсе не с Кихёном. Хосока действительно беспокоит Хёнвон: время идёт, а друг по-прежнему не стремится к нему прислушаться.       В колонках играет новая песня, которая давит на мозг ни капли не меньше прежней. После слов «Ты пожалеешь, что мы начали всё это» Хосок злится и всерьез думает о том, что завтра, с приходом на работу, он со всей серьезностью составит список песен, запрещенных для проигрывания в его клубе, и эти мерзкие поп-баллады, несомненно, в него попадут.

***

      И всё-таки, жизнь налаживается.       Эта мысль приходит однажды, когда Хосок наигрывает на синтезаторе какую-то простенькую мелодию: пальцы скользят по клавишам с идеальной точностью, зажимая аккорд за аккордом, искусно связывают брызги звуков в единое целое, с каждой минутой всё бессознательнее — и разум отстраняется в свой собственный мир, где музыка преображается в долгое эхо из мира внешнего, непривычно гармоничного и тихого. Хосоку удаётся опомниться лишь в тот момент, когда мелодия обрывается на середине ноты — сам того не понимая, он прерывает игру и погружается окончательно внутрь себя. Внезапная тишина режет уши.       Снаружи — поздний апрельский вечер: из открытого окна веет скорее мягкой прохладой, чем пронизывающим холодом; на столе стоит кружка с остывшим чаем; синтезатор издаёт едва слышное гудение. В остальном — полное, недвижимое спокойствие. Время растягивается, теряет очертания и погрязает в глухой пустоте.       С некоторых пор, Хосок часто играет что-нибудь по вечерам: несмотря на первоначальное отторжение к инструменту, его сердце начинает обливаться кровью от мысли, что можно просто бросить его пылиться без дела — и наконец, он сдается. Удивительно, но долгожданное свидание со старым другом не приносит неловкости и беспокойства. Вместе с музыкой, однажды заставившей трепетать его душу, возвращаются давно забытые чувства: некоторые мелодии приходят в голову сами, стоит только связать воедино несколько нот — другие приходится тщательно разбирать с самого начала.       Но это не воспринимается в тягость, потому что Хосок больше не испытывает грызущего ощущения вечной нехватки времени. Всё благодаря правилу, которое он, собравшись с силами, устанавливает для себя: не уходить из клуба позже десяти по будням, по пятницам — после полуночи, а по выходным... может быть, после часу ночи, но никак не позже. Даже если что-то случается, ведущий преимущественно ночной образ жизни Хёнвон (для которого типичное время сна обычно наступает днём после учёбы и длится где-то до девяти вечера) способен позаботиться обо всём в его отсутствие.       В последнее время, Хосок уходит и то раньше: всё меньше дел требуют его неотложного участия, потому что, в общем, его прежний рабочий распорядок почти целиком состоял из решения всевозможных проблем — но теперь, когда дела пошли неожиданно гладко, нужда торчать в клубе круглыми сутками отпала. Иногда, если не нужно готовиться к встрече или разбираться с бумажками, он может заглянуть туда на каких-то пятнадцать минут просто затем, чтобы разведать остановку, выпить чего-нибудь или провести время в компании. Освободившиеся часы, проводимые дома, ему приятно тратить на тихую игру в своё удовольствие, ни к чему его не обязывающую.       Хосок не уверен, может ли быть какая-то логично объяснимая связь между тем, что работа, за долгие месяцы убившая в нём столько нервов, в конце концов начинает приносить удовольствие и тем, как переменилась... или, скорее как образовалась его личная жизнь. Он чувствует, что всё его существование теперь отчётливо разделяется между двумя мирами: один — беспокойный и шумный, пестрящий светом и лицами, где он ежедневно оставляет свои силы, другой — тихий и более обособленный, зацикленный, в общем, только на одном конкретном человеке, благодаря которому запас этих сил удаётся регулярно восполнять.       Такого с Хосоком не было, даже когда он состоял в отношениях — настоящих, в смысле, взаимно-любовных: в те периоды, его мотало между двумя огнями, рвало пополам, потому что связи такого рода тоже требовали огромной эмоциональной жертвы — это не спасало от проблем на работе, а лишь выжигало в нём то, что они ещё не успели затронуть.       Но встречи с Кихёном проходят без всякого напряжения: после них не остаётся пустоты, тяжести на душе и в мыслях — это прекрасная отдушина, способ получать энергию, ничего не отдавая взамен; идеальный союз. И если раньше Хосоку казалось аморальным — просто спать с кем-то, без всяких чувств и обещаний, то со временем он начал видеть в этом своеобразный выход для себя. Может быть, ему наконец-то приходится признать, что такой человек, как он, для настоящих отношений просто непригоден, и Хёнвон был совершенно прав, намекая на то, что в этом он — конченый неудачник.       Хотя Кихён сказал ему не стесняться и звонить в любое время, вышло так, что Хосок так ни разу этого и не сделал, за всё время их встреч — а прошло, между прочим, уже почти два месяца со дня того рокового откровения. Звонил он только один раз, и то — только затем, чтобы оставить свой номер в памяти чужого телефона. С самого начала, Кихён продолжал оставаться единственным инициатором всего, и это натолкнуло Хосока на мысль, что эти встречи требовались тому так же сильно — а может быть, даже больше. Но он всё равно не собирался звонить или писать первым, потому что... боялся показаться навязчивым? Глупость, конечно, но... Хосок действительно не хотел, чтобы его действия даже близко походили на принуждение.       Сейчас это не сильно беспокоит, потому что, неважно благодаря кому, но встречаются они довольно часто: по меньшей мере, пару раз в неделю. Кихён стабильно готовит ужин: постепенно он начинает приспосабливаться к вкусовым предпочтениям Хосока — а тот, не менее стабильно, заходит по дороге в магазин и покупает что-нибудь, иногда просто сладкое к чаю, которое они потом едят утром вместо завтрака, погруженные в свои собственные раздумья. Если подумать, то они почти не разговаривают — но молчание между ними нельзя назвать неловким, оно просто спокойное, мирное и... закономерное?       Всего лишь однажды...       «Ты уверен, что хочешь находиться здесь?» — как-то раз, Кихён неожиданно нарушил тишину занимавшегося за окнами рассвета, и это прозвучало как раскат грома в ясный день. Его взгляд, потерявший направление, мерцал неясной тоской и беспокойством.       Хосок взглянул изумленно, чуть нахмурив брови, и ответил так, как и должен был ответить на подобный вопрос. Кихён немного неловко улыбнулся, но потом ещё долго смотрел на дно своей чашки, а его пальцы заметно дрожали, когда он взял её, чтобы убрать в раковину.       Всего лишь однажды.       Неважно, совместные или уединенные, но их вечера проходят теперь в спокойствии. Хосок больше не беспокоится за Кихёна, даже когда находится вдали от него: стоило попросить всего раз, чтобы тот полностью отказался от всех своих ночных увлечений — от алкоголя, блужданий по клубам и всей прочей непотребщины, которой тешил свою скуку. Удивительно, но, похоже, это даже не стоило тому ни грамма сожалений — Кихён расстался с тем, в чём жил долгие месяцы, с удивительной и даже завидной лёгкостью, о которой Хосок мог только мечтать. И похоже, что тёмный мир, из которого было не так-то просто вырваться, значил для Кихёна гораздо меньше, чем казалось со стороны. А может, у него просто нет склонности привязываться и привыкать к чему бы то ни было, в том числе и к какому-то конкретному образу существования. Это, определенно, хорошо в их ситуации. Они должны жить только настоящим и не думать о том, что однажды всё переменится — но всё же держать эту мысль на задворках сознания и не бояться ничего потерять.       Идеальный союз — всегда временный союз. Хосок всё меньше думает о будущем, поэтому верит в то, что его вполне устраивает подобный расклад.       Если до этого Хосок говорил про себя, что внутренне Кихён сходен с огнём — порывистым, непредсказуемым — то теперь он больше напоминает воду, вялотекущую, способную принять форму любого сосуда, какую только укажешь. Определенно, Кихён умеет приспосабливаться к любым условиям. И ему будто всё равно: нажраться вечером в хлам, получив попутно от кого-нибудь по морде, либо провести часы с пользой, выполняя свои фриланс-заказы на чужие письменные работы. Для Кихёна сейчас главное — чтобы Хосок продолжал приходить, а остальное — второстепенно. Это, конечно, радует и страшно льстит.       Единственное место, где Кихён может задерживаться по вечерам и единственное дело, которым он не пренебрегает ни в каком случае — это его основная работа. Он так и не рассказал до сих пор, в чём же она заключается, хотя Хосок и не сильно настаивал на этом. Ему хватило того, что Минхёк однажды заверил: это нечто вполне пристойное — а каких-либо объективных причин не доверять Минхёку у него нет.       В то же время, Кихён вернулся и в университет: он снова стал появляться там регулярно, не изменяя себе, продолжил оставаться всё тем же неумолимым блюстителем общественного порядка, вызывающим в людях страх и ненависть — тем, кто настолько самозабвенно и чётко исполняет свою роль, что заставляет всех навечно забыть о том, что он хоть когда-либо отступал от неё. Что касается их отношений с Хосоком, то тут всё выходит удивительно забавно: они не сближаются, а наоборот — отстраняются на учёбе, причём настолько, что начинают буквально игнорировать друг друга во время занятий. Кихён смотрит в стену даже с большей заинтересованностью, чем на него — и Хосок много размышляет о том, что будет, если нарушить на глазах старосты какое-нибудь особо значимое правило, но рисковать его отношением просто ради прикола не хочется, поэтому каждый раз он решительно отметает эту мысль. В конце концов, Кихён наверняка боится, что кто-то может догадаться о них.       О них. Иногда, это по-прежнему звучит странно в его голове. Время от времени, глядя вперед, на яркую макушку, теперь уже розовую... (очевидно, что Кихёну не хватило экспериментов с волосами после фиолетового, но почему именно розовый?!) ... Хосок с трудом верит в то, что ему больше не нужно сдерживаться, мучить себя желанием и отчаянно давить внутри что-то безрассудное, постоянно готовое вырваться наружу. Теперь Кихён действительно принадлежит ему. От этих мыслей становится влажно на губах, и всё тело цепенеет под трепетной дрожью. Теперь можно брать, не стесняясь — быть жадным столько, сколько захочется, и не терзаться чувством вины.       Хосок ощущает присутствие какой-то особой связи — тайны, которая отдаляет их от всей Вселенной в своём маленьком, ограниченном мирке. Это что-то, что заново возвращает его к жизни, заставляет позабыть, какого это — всё время вязнуть в прошлом и терзаться мыслями о будущем, потому что всё, что так приятно ему, находится теперь где-то в настоящем — и это больше не хочется упускать.       Пальцы снова скользят по клавишам. Да, жизнь действительно налаживается. Хосок чувствует себя воспарившим: из навозной ямы — куда-то ближе к небесам, откуда все прежние проблемы, почему-то, начинают казаться несущественными и пустыми. Постепенно, всё начинает обретать совершенно новый вкус и цвет; Хосоку кажется, что он нашёл ключ ко всем проблемам — жить только в настоящем, упиваться им, брать всё от каждого момента и не давать сомнениям, беспокойствам даже коснуться себя — это теперь его мантра. Он удивляется, что не понял этого раньше. Ведь всё так просто. Жизнь — проще, чем кажется. Стоит только раз ухватиться за луч, и он приведёт тебя к солнцу.       — Не забывайся, — это то, что Кихён говорит ему, когда однажды Хосок всё-таки не выдерживает и делится лежащими на душе чувствами — потому что больше не с кем, никто другой всё равно не станет прислушиваться к ним. — Я рад за тебя, конечно, но... поверь, жизнь бьёт больнее всего, когда ты этого не ожидаешь. Даже если всё хорошо, нельзя отрываться от земли на большие расстояния — падать будет чертовски больно, — и он повторяет ещё раз, мрачно глядя на него исподлобья: — Пожалуйста, хён, не забывайся.       Хотя Кихён начинает чувствовать себя гораздо лучше в последнее время, и пусть даже он возвращается к прежней жизни, к лучшей жизни, что-то мрачное по-прежнему остается в его голосе и взгляде, неизменно и всегда. Хосока серьезно беспокоит это, но он ничего не может поделать — ему остается лишь потакать его желаниям так же, как и собственным; взаимопользование такого рода — единственное, что может быть между ними. Лезть дальше, в дебри чужой души — опасно. Хосок ни за что не станет рисковать тем, чем уже обладает сейчас.       Рука соскальзывает с клавиш на предыдущую октаву, и мелодия обрывается, мнётся, режет слух. Что-то не так.       Хосок ещё не знает о том, что слова Кихёна станут для него дурным предзнаменованием.

***

      — Какое право ты имел решать это без моего ведома?! — в шипучем коктейле эмоций, на фоне искренней злобы и растерянности, сильнее всего даёт о себе знать страх: он поражает всё тело, заставляет конечности цепенеть, а голос — дрожать и надрываться.       — Я обсудил это с Хёну-хёном, — Чжухон сжимает губы, не изменяясь в лице. В тёмном взгляде мелькает оттенок испуга — но только на мгновение, затем его место занимает холодная напряженность. — И почему ты так реагируешь?.. Уймись уже. Мы сказали об этом только теперь, потому что предвидели твою реакцию. Но ничего уже не...       — Вы могли, по крайней мере, поставить меня в известность, прежде чем принимать подобные решения — разве это не очевидно?       Хосок действительно зол. Он не помнит, когда такое было в последний раз: сильное чувство вспыхивает внезапно из ничего, просто сжигает всё, заставив забыть себя, свою учтивость и добродушие, совершить бросок с яростью хищника — зверя, загнанного в угол. А Чжухон не чувствует ни тени раскаяния. Как и всегда, он не осознает своей вины, потому что самоуверен, слеп и твёрд. Хосоку ни за что не противостоять ему: сколько бы он ни строил из себя главного, спор с Чжухоном обречен на сокрушительный провал с самого начала, потому что среди них Чжухон — настоящий монстр. Когда он делает что-то, то просто не позволяет никому другому (кроме Хёну, разумеется) даже вякнуть лишний раз в свою сторону. Но Хосок настолько ослеплён яростью, что бросается в отчаянное противостояние, и плевать ему, что в этом нет никакого смысла.       Хёнвон стоит, оцепенев, в нескольких шагах, и переводит взгляд с одного из друзей на другого: он хочет вмешаться, но опасается. Напряжение в воздухе слишком высоко, да и за последние дни в «Серой лошади» сконденсировалась просто идеальная атмосфера для внезапного скачка общего безумия: рисковать и лезть под горячую руку — только себе дороже.       — Но разве это вообще тебя касается?.. — Чжухон давит своей уверенностью и авторитетом: он как скала, о которую разбивается вдребезги каждое чужое слово. — Мы были обязаны разобраться с этим как можно скорее.       — Но зачем было прибегать к настолько радикальному решению? — Хосок уже начинает понимать, что нападками он ничего не добьётся, поэтому пытается взывать к голосу благоразумия: — Связаться с «Пьяной вишней»... Что глупее и безрассуднее вы ещё могли придумать?       — Что-то я не слышал от тебя каких-то более разумных предложений, — замечает Чжухон, и эти слова вызывают вспышку стыда, потому что они — чистая правда. — Ты должен благодарить меня. Ты должен быть счастлив, что я имею такие связи, чтобы продержать нас на плаву, пусть даже с помощью «Пьяной вишни»... От того, что вы с хёном так и продолжите самоотверженно перетягивать на себя вину за произошедшее, ничего не поменяется, — он подходит ближе, всё прямее заглядывая ему в глаза. — Просто подумай, что бы мы делали без этого? Каким ещё способом смогли бы оправиться? — он качает головой и смотрит с неодобрением, с раздражающим превосходством. — Это всё твой эгоцентризм, хён. И склонность к собственничеству, безмерному обладанию всем, что попадает в твои руки. Но тебе просто не под силу контролировать всё вокруг, не прибегая к чужой помощи. Ты должен признать, что в одиночку...       «Каким боком это на меня похоже?.. — не желая вслушиваться, Хосок мысленно отрицает, но его сердце, почему-то, болезненно ёкает от этих слов. — Я тот, кто в первую очередь думает обо всех нас, а вовсе не о себе и своих потребностях...»       — Послушай, он прав, — наконец, Хёнвон всё же решается влезть — но очень тактично и мягко. — Ты видел оценку ущерба. Это что-то около трех миллионов вон... Мы бы нигде не достали подобные деньги так скоро. А стали бы собирать по крупицам, ты должен сам понимать, потеряли бы ещё кучу прибыли за время простоя.       — Достать-то мы достали, — соглашается Хосок, криво усмехаясь. — А как будем возвращать? Об этом хоть кто-нибудь подумал?       — Мы всё вернём, разумеется, — убеждает его Чжухон. — Не сразу, но постепенно. У нас ещё есть время.       — Тот, у кого вы занимали... это был сам владелец «Пьяной вишни», Им Бокджу?       — Нет, — Хёнвон качает головой. — Один из его приближенных.       Хосок тяжело вздыхает и отходит в сторону. Его просто изумляет подобная легкомысленность. Как долго эти ребята думали, прежде чем вовлечь себя в сделку ценой в три миллиона? Сумма не слишком заоблачная, конечно, но и такие деньги не валяются на дороге. Каков срок этого займа? Что они должны будут сделать, если не уложатся в него? От этих мыслей по спине бежит нервная дрожь, и начинает болеть голова. Страх. Страх и неопределенность. Никто не посвящает его во все детали, но Хосок по-прежнему чувствует себя ответственным за ситуацию и, конечно, за судьбу «Серой лошади» в целом.       — В любом случае... — Чжухон собирается с мыслями и заключает, правда, уже без прежней твёрдости в голосе: — Это не твоё дело, так что оставь беспокойства другим и займись своими прямыми обязанностями. На капитальную реставрацию у нас два-три дня и не больше — сейчас надо работать, а не ныть.       — А твоё дело... — Хосок судорожно сглатывает, потому что эта фраза задевает его за живое. — Если ты вдруг забыл, то я напомню — читать рэп и не лезть в вопросы управления!       — Хосок! — Хёнвон не выдерживает и пихает его в бок. — На самом деле, прекращай.       — Я занялся этим потому, что предложение от «Пьяной вишни» поступило именно мне, — спокойно, не дрогнув, разъясняет Чжухон. — А вообще, у нас Хёну занимается подобными вещами. Он — босс, и ты не имеешь права критиковать решение, которое, я тебе напомню, было принято при его непосредственном участии, — гордость рэпера тоже оказывается задета, и Чжухон решает уйти, напоследок бросив через плечо: — Перестань считать, что ты здесь главный, Хосок. Спустись с небес и знай своё место.       «Вот и к черту это всё! — решает он, резко отшвыривая от себя стул и задевая локтем Хёнвона, который безуспешно пытается его успокоить. — Что ж, если у нас будут проблемы из-за этого, вы сами — и никто больше! — будете за это отвечать!»       Хосок тысячу раз готов проклинать этот чёртов пожар — пламя, дым от которого снова заслоняет над ним солнце. Прошло около двух суток с момента, когда он получил тот самый телефонный звонок, с сообщением о возможном поджоге клуба (теперь эта версия произошедшего уже практически подтверждена), но нервы так до сих пор и не улеглись полностью — а тут ещё и новости о займе вконец добивают всякое самообладание. В какой-то степени, Хосок признаёт, что деньги, полученные от «Пьяной вишни» в долг, спасают их. Очевидно, что устранить ущерб от огня собственными силами было бы практически нереально, но... Хосоку действительно не по себе из-за того, на что им пришлось пойти. Внутренний голос будто нашёптывает: подобный риск не приведет ни к чему хорошему — а с некоторых пор, он привык практически во всём полагаться на свои предчувствия.       Пожар начался внутри: кто-то просто выбил окно и швырнул через него моток ткани, щедро смоченный горючим раствором и подожжённый — с идеальной точностью, так что первыми загорелись занавески, за ними — диваны и стол, коврик на полу и даже паркет. Пламя, к счастью, не успело продвинуться дальше, к дорогой технической аппаратуре, кабинету, где хранились важные документы, и складу: какой-то случайный прохожий, привлеченный резким запахом горелого, вызвал пожарный отряд — но к тому времени ущерб уже был нанесён немалый. Пожарная сигнализация не сработала. Не потому, что злоумышленник додумался, как отключить её, — просто она была неисправна.       Несправедливость. Жестокая, болезненная насмешка судьбы, от которой хочется выть.       — Я... слышал ваш разговор, — Хосок вздрагивает, когда тихий голос Хёну застаёт его у кабинета. Хёну всегда, как тень — появляется перед ним из неоткуда и именно тогда, когда он меньше всего ожидает этого. — Мне так жаль... правда.       — Хватит, — сил хватает только на то, чтобы отмахнуться от него. — Теперь уже ничего не поделаешь. Всё... всё нормально.       — Но ведь проблемы возникли из-за того, что я не успел вовремя обновить договор со страховой компанией, — Хёну опускает взгляд, и его лицо на глазах становится зеленовато-бледным от стыда. — В первую очередь, я виноват...       «Да, виноват», — очень хочется признать Хосоку но вслух он говорит другое: — Я тоже должен был время от времени проверять, в каком состоянии находится противопожарная система.       «Ты абсолютно прав, дружище Чжухон, — он горько усмехается, зная, что не сможет поймать взгляд напротив. — Всё, что мы делаем — так это снимаем вину друг с друга, хотя оба — те ещё идиоты».       Обычно всякий раз, когда Хосоку хочется обвинить Хёну в том, что он слишком мягок, недостаточно расчётлив и даже забывчив для того, чтобы быть главным среди них — он решительно давит этот порыв, напоминает себе о том, какой тот умный, рассудительный и, если закрыть глаза на некоторые просчёты, в общем, вполне ответственный человек. Но сегодня никакого желания выгораживать Хёну у Хосока не возникает. В глубине души, пускает корни ядовитая злость — и даже обида на несправедливость, которой он, определенно, не заслуживает. В конце концов, даже его терпение не безгранично.       Снаружи, недалеко от выхода из клуба, где узкая арка соединяет между собой переулок с главной улицей, Хосока неожиданно окликает голос.        ... голос повелительный и грубый, от которого по спине машинально проносится волнами дрожь — и дыхание резко прерывается. Он медленно поворачивает голову и видит машину, чёрный ауди, а рядом — рослого человека в пальто, с залаченными волосами и неподвижным мраморным лицом, который только что сделал ему ясный жест рукой. Поднявшийся было испуг тут же сменяется замешательством, но внутренности продолжают медленно каменеть.       — Добрый вечер, мистер Сон, — при виде владельца клуба Хосок всегда немного теряется; он незаметно набирает больше воздуха в лёгкие, расправляя плечи, потому что предпочитает выглядеть представительно, даже когда не совсем уверен в себе. — Вы не предупреждали, что приедете.       — Нам нужно поговорить, — неожиданно резкий тон Джисона не терпит отлагательств.       — Может, вы хотите, чтобы я позвал Хёну-хёна?..       — Нет, — тот резко качает головой и разворачивается к ауди. — Если я окликнул тебя здесь, это значит, что исключительно твоя компания интересует меня в данный момент.       Хосок сглатывает нервно, берёт себя в руки и садится в машину: ноздри щиплет резкий запах одеколона, сидения оказываются твёрдыми; он чувствует себя неуютно, потому что от белого кожаного салона так и веет дороговизной, излишним и даже показным лоском, каким обычно щеголяют те, кто очень хочет казаться богатым — а по-настоящему состоятельный человек ни за что не окружит себя. Джисон на самом деле имеет мало общего с той представительной элитой, разъезжающей на немецких машинах, сорящей деньгами и пьющей виски громадной выдержки в компании видных мафиози по выходным — он, скорее, мелкий предприниматель, сумевший отхватить кусок от места под солнцем, без претензий на громкое имя и головокружительный успех. Но даже так, Хосок просто вынужден трепетать перед ним в своём неустойчивом положении — и это кажется ему крайне унизительным, ничтожным. Он вообще не любит подчиняться никому, чувствовать себя марионеткой в чужих руках, а заискивания перед таким невыдающимся человеком, как Джисон, буквально втаптывает в грязь его достоинство — но что он вообще может с этим поделать?       — Нелегко вам пришлось, — Джисон заговаривает и тут же давит на газ. Он ведёт машину сквозь арку и довольно поспешно покидает двор, а затем проезжает всего каких-то метров десять вниз по улице, чтобы завернуть в другой переулок. Уже там он объясняет: — Я просто не хочу, чтобы кто-то другой знал о моём приезде, поэтому не ставлю машину там, где её могут увидеть.       — Послушайте, а вам известно... — всё ещё распыленный после ссоры с Чжухоном, Хосок не выдерживает, и слова вырываются у него сами собой — но затем внезапно обрываются, разбившись о неловкую тишину.       — ... о «Пьяной вишне»? — мужчина сам заканчивает фразу. Он останавливается у мусорных баков, и к его губам прилипает усмешка. — Разумеется, знаю. Но... тебе хочется знать, что я думаю на этот счёт?.. В общем, мне всё равно. С одной стороны, очевидно будет считать, что чем быстрее вы закончите ремонт, тем раньше «Серая лошадь» начнёт снова приносить прибыль. Но даже если бы это дело затянулось на месяц или два... в сущности, это не имело бы особого значения, потому что клуб в любом случае не слишком окупает себя по части дохода, даже при учёте всех ваших недавних успехов. А после долгого простоя... может, у меня наконец появилась бы весомая причина продать это помещение?       Хосок невольно вздрагивает: хотя он изо всех сил пытается не выдавать своего напряжения и сохранять учтивый вид, Джисон всё равно замечает это.       — Расслабься, — усмехается он. Рука тянется к пачке сигарет под лобовым стеклом, и в воздухе повисает довольно расплывчатая фраза: — Увы, я всё равно не могу поступить так... по крайней мере, сейчас. Даже несмотря на то, что меня настойчиво к этому толкают, похоже.       — Вы имеете в виду поджог? — Хосок машинально напрягается.       — Мы не можем легкомысленно утверждать, что это было делом неразборчивых хулиганов, — мужчина закуривает прямо в салоне, лишь слегка приоткрыв окно. — Есть вероятность — причём довольно высокая — что преступление было совершено целенаправленно и с конкретной целью.       — Но что такого мы сделали? Кому какое дело может быть до нас?       Едкий дым разъедает воздух и просачивается в лёгкие. Хосок, давно отвыкший от курения, зажмуривает глаза и старается не закашлять — в горле встаёт липкий ком, в голове на мгновение мутится: вот именно после такого от него и несёт чертовски всякой дурью, как будто он торчал в пресловутой «Пьяной вишне» всю ночь напролет. Как-то оградиться от дыма невозможно, возмутиться перед Джисоном — это будет слишком вызывающе, поэтому Хосок только и может, что открыть окно со своей стороны, незаметно хватая ртом спасительный воздух.       — Этого я не знаю, впрочем... — мужчина, кажется, не замечает его неудобств и продолжает задумчиво покусывать сигарету зубами. — В последнее время, многие небольшие заведения в этом районе были вынуждены закрыться по разным причинам. Не знаю, может быть слишком смело утверждать так, но всё это начинает смахивать на какой-нибудь таинственный заговор...       — Чей заговор? — Хосок напрягается ещё больше, затем, через силу, поворачивает голову. — И что нам теперь с этим делать?..       — Хотя я официальный владелец этого места, знаешь, не смотри на меня так, — он хмурится, но прилипчивая ухмылка по-прежнему не сползает с его лица. — Дело в том, что буквально неделю назад я и Хёну договорились кое о чём. Я обещал ему, что не стану вмешиваться в дела «Серой лошади» какое-то время и дам ему свободу... право побыть здесь полноправным хозяином, самоутвердиться — в чужих глазах и в своих собственных. В этом и состоит причина, по которой я пока не могу по своему желанию распоряжаться этим местом. Брат обещал, что непременно сможет удивить меня... сделать «Серую лошадь» гораздо прибыльнее, только если я дам ему этот шанс... и я дал, в какой-то степени, из интереса — но кто мог знать, что на него так скоро свалятся столь значительные неприятности? — выражение лица Джисона кажется насмешливым, но голос неожиданно деревенеет: — Впрочем, мне интересно понаблюдать, как он будет справляться с этим, пока я остаюсь в стороне, не шевеля и пальцем. В конце концов, трудности закаляют характер, приносят неоценимый опыт... и я даже немного верю в него, поэтому буду исполнять наш уговор до конца — посмотрим, пожалею ли. Но мне правда хочется знать, что из этого выйдет.       «Так значит... он действительно... поговорил с братом... — Хосок чувствует неожиданный прилив благодарности и в то же время стыда, потому что никогда до конца не верил в то, что Хёну способен на это. — Он действительно попытался договориться с Джисоном и доказать, что из "Серой лошади" всё ещё может что-то получиться».       Ещё неделю назад он бы только обрадовался: подумать только, чего они могут достичь без навязчивого и вредящего контроля извне — но после пожара... что-то в его отношении коренным образом переменилось. Теперь Хосок действительно не уверен, что Хёну действительно способен справиться с ношей, которую возложил на себя. Может быть, именно в это время, когда они столкнулись с неожиданными трудностями, им отчаянно нужен кто-то более опытный на вершине, более уверенный — тот, кто не допустит роковых ошибок на ровном месте. Но и от мысли, что в такой момент Джисон, далёкий от бытовых проблем «Серой лошади», мог руководить их действиями, тоже как-то...       — Ты когда-нибудь хотел сам стать начальником? — Хосок вздрагивает, когда мужчина внезапно обрывает его путающиеся мысли. Он на несколько секунд замирает, как будто не способен сразу же осознать смысл этой фразы, а затем с трудом выдавливает из себя:       — Почему вы об этом спрашиваете?       — Да так, мне просто интересно, — Джисон пожимает плечами, слегка стрельнув глазами и наклонив голову набок — один только этот жест раскрывает непростую суть его намерений. — Знаешь, а ведь я довольно много наблюдал. За вами и за тем, как у вас здесь всё устроено. Ваши отношения друг с другом, взгляды на одни и те же вещи... и после некоторых раздумий...       Он не договаривает — вместо этого выпускает очередную струйку дыма в отравленный воздух. Хосок искренне не может понять, почему он обязан терпеть всё это; очевидно, что Джисон вызвал его на уединённую беседу вовсе не для того, чтобы просто рассуждать на отвлеченные темы — должна быть конкретная причина и, несомненно, очень важная, определяющая. Но какая?       — На самом деле, Хёну не такой уж плохой начальник, — Хосок бормочет первые пришедшие на ум слова, чтобы не продолжать эту неопределенную тишину и подобраться ближе к делу: — У него есть свои слабости, но, в конце концов, он собрал всех нас вместе и многое организовал... продолжает организовывать до сих пор... конечно, и с моей помощью, но, знаете: честно говоря, я не слишком амбициозный человек. Мне вовсе ни к чему хвастаться своими заслугами. Я просто хочу работать ради общего блага — неважно, в какой роли — и знать, что другие люди вокруг меня делают то же самое.       — Хорошо, допустим так, — мужчина делает паузу, словно отыскивает очередной окольный путь, чтобы незаметно дойти до сути: — Ну а если, скажем... если для общего блага тебе придётся взять на себя роль босса, ты сделаешь это?       — Я не могу понять, к чему вы клоните, — а Хосок не выдерживает и делает шаг напролом.       Джисон вздыхает с разочарованием: ему определённо нравится говорить намёками, но Хосок их просто терпеть не может, да и его самообладание в который раз обнаруживает свои границы: кажется, что тема слишком серьезная, чтобы он мог позволить опасениям руководить собой и бездумно следовать за Джисоном дебрями, никак не решаясь взять дело в свои руки. Заметив перемену в настрое собеседника, мужчина смотрит на него секунд десять, с оценивающим выражением, затем выбрасывает в окно чёртову сигарету — это знак, что теперь он, наконец-то, готов начать разговор по факту.       — Ты знал о том, что однажды Хёну всерьёз пытался оставить свою должность и уйти? — но такого прямого откровения Хосок от него определенно не ждал.       — Нет... впервые слышу.       — Он даже составил заверенный документ, указом которого собрался предоставить права на управление «Серой лошадью» другому лицу. Всё, что оставалось — привести его в действие, но этого брат так и не сделал, потому что передумал в последний момент.       — И где... он теперь? — Хосок невольно напрягается и даже привскакивает с места, не в силах сдержать изумление. — Этот документ?       — Да всё так же и лежит в долгом ящике. Отпечатанный, подписанный, вот только... без одной маленькой, но наиважнейшей детали. Без имени. Без точного указания на того человека, которому брат готов доверить своё место, — Джисон делает сильный акцент на этих словах. — Честно говоря, я не знаю, почему так вышло: то ли он не был уверен до последнего момента в своём приемнике, то ли передумал уходить как раз потому, что не смог найти подходящего человека... Но я тоже много думал о том, чьё имя он мог бы вписать. И, в конце концов, пришёл к очевидной мысли, — сейчас, почему-то, его взгляд особенно решителен и прям, — что твоё подошло бы просто идеально. И хотя, по правде, я имел немало претензий к тебе в прошлом... если пораскинуть мозгами... это всё сущие мелочи.       Хосок нервно сглатывает и не может выдавить из себя ни слова: его мысли смешиваются, как будто он страдает от духоты, и в то же время по спине пробегает леденящая дрожь. Почему-то, он не рад услышать эти слова — скорее, они вызывают в нём приступ ужаса.       — Из всех, кто давно занят делами «Серой лошади», ты кажешься мне самым надёжным человеком, — Джисон с готовностью объясняет свою точку зрения. — Не давать же ответственность Хёнвону или Чжухону в руки, в конце концов — эти ребята таких дел могут наделать! — а ещё... они же ничего не понимают. Не подумай плохого, я не считаю их глупыми, но в этих людях определенно нет чего-то, что есть в тебе. И даже в Хёну нет этого в достаточной степени. По правде, я не могу объяснить, что конкретно имею в виду — просто скажу, что только в твоём поведении замечаю какое-то особое чутьё на правильные поступки. Я знаю, если что-то случится, ты всегда сможешь принять верное решение, которое обязательно спасёт всех. Ты, как никто другой, осознаешь, в какой ситуации «Серая лошадь» находится в данный момент и в какой может оказаться, если оставить всё как есть. У тебя просто нет и не может быть никаких лишних иллюзий...       Слова похвалы обтекают со всех сторон, как туманная дымка: Хосок не хочет прислушиваться к ним и терять бдительность, допускать к себе гордость хоть ненадолго, потому что с каждой секундой осознание той идеи, которая может скрываться за тягучими рассуждениями Джисона, надавливает сверху всё сильнее. От неё прерывается дыхание, и всё тело бросает в пот.       — Вы... предлагаете мне занять место Хёну? — его голос невольно дрожит, и во рту становится сухо.       — Нет-нет, что ты, — будто опомнившись, Джисон растерянно машет руками. — Я лишь привожу к сведению, что у тебя есть такая возможность. Пока существует тот заветный документ... только и требуется, что привести его в исполнение. Достать из нужного ящика, вписать имя. Заверить ещё раз где надо, заплатить кому надо. И всё — ты на коне. Хёну даже ничего...       — То есть, вы намекаете, что я могу сделать это даже без его согласия и ведома? — Хосок решительно перебивает, и в который раз страх сопровождается ненавистью, а ненависть — страхом. — П-почему вы толкаете меня на подобные вещи?       — Это никакой не толчок, — голос Джисона опасно сквозит раздражением. — Это только твой персональный выбор — воспользоваться возможностью или же нет. Я хочу сказать, это было бы неплохо, если бы ты всерьез задумался над этим вопросом, но я не прошу тебя что-то предпринимать прямо сейчас. В конце концов, вовсе не обязательно делать это «без ведома», можно ведь и поговорить с Хёну, чтобы он... и сам наконец пришёл к выводу, что так будет лучше.       «Почему? — в голове отчаянно мечется одна-единственная мысль. — С какой стати хён собирался уйти? О чём он вообще думал?! На кого он хотел всё оставить... и куда податься?»       — И всё же, владелец «Серой лошади» — это вы, — произносит Хосок, наконец, и понимает, что ему становится ещё тяжелее дышать в белом кожаном салоне, хотя табачный дым как раз почти выветривается благодаря кондиционеру. — Я убеждён, что вы можете вертеть нами как угодно. И если Хёну-хён больше не устраивает вас в качестве управителя, вам под силу и самому, без всяких бумажек, сместить его и заменить кем угодно, по вашему личному усмотрению. Неужели всё тот же договор между вами встаёт поперек этого? Вы уж простите, но... я не поверю, что дело только в этом.       — На самом деле, причина предельно проста, и её даже незачем скрывать: я не только босс Хёну, но и его старший брат, — Джисон смотрит затуманенный взглядом куда-то высоко над собой и протяжно вздыхает. — Ты удивишься, возможно, но я действительно не хочу... чтобы он ненавидел меня. Мы и сейчас не слишком хорошо ладим, а если я вдобавок начну распоряжаться его жизнью и тем делом, которому он отдаёт всего себя... мы никогда больше не сможем взглянуть в глаза друг другу без презрения.       — И вы нашли выход в том, чтобы обернуть ко мне всю его ненависть?! — что-то щёлкает у Хосока внутри, шокирующее осознание прошибает насквозь. — Потому что вы сами не решаетесь его уволить, неужели я должен...       — Прекращай щетиниться, — Джисон снова хмурится и злится — теперь, впервые за весь разговор, усмешка пропадает с его лица. — Не забывай, где ты и с кем.       Хосок ни на мгновение не забывает. Он будто оказывается в мышеловке: сердце отчаянно бьётся в паническом предчувствии того, что случится дальше, пронзительный взгляд буравит откуда-то сверху, а отвернуться и сбежать — нет ни малейшего шанса. Он не может просто слепо принимать факты, перед которыми его ставят, но выражать открытую неприязнь — всё ещё считает слишком рискованным. Решимость в нём отчаянно борется со страхом и всё-таки побеждает.       — Я так ни за что не поступлю, — выдавливает Хосок, наконец, стараясь придать своему голосу как можно больше твёрдости. — Нет. Когда бы вы ни попросили меня об этом, я не стану плести никакие интриги. Если когда-нибудь и заслужу повышение... то только честным путём.       — Сейчас, конечно, не поступишь, — с неожиданной лёгкостью соглашается тот. Он ни на мгновение не напрягается, и бледное лицо теперь украшает нейтрально-добродушное выражение. — Но кто знает, что случится в будущем? При таком раскладе событий... я боюсь, всё может измениться, причём уже очень скоро. Кроме того, при других обстоятельствах у тебя обязательно хватит решимости сделать иной выбор, потому что это будет благом для всех, а ты уже сказал мне, что желаешь окружающим только самого лучшего. Однажды непременно возникнет ситуация... когда что-то в твоём представлении изменится. Решение, которое кажется тебе неприемлемым сейчас, в какой-то момент может стать единственным верным выходом.       Хосок тяжело дышит и смотрит в одну точку перед собой: он старается пропускать эти слова мимо себя, но они проходят сквозь — и оседают в его голове липким туманом. Это всё просто глупость. Ведь он — человек, который никогда не отступит от своих принципов. Тот, кто никогда не изменится, не приблизится к Джисону ни на шаг и не предаст собственного друга. Все эти рассуждения кажутся глупостью, но теперь Хосок уже никогда не забудет о них.       — Это всё, что вы хотели мне сказать? — ему кажется, если не закончить сейчас — то он просто не выдержит и задохнётся.       — Да, — Джисон нажимает на кнопку — закрываются все окна и снимается блокировка с двери. — Теперь можешь идти.       Даже когда Хосок оказывается один в закрытом переулке, он не может как следует вздохнуть. Не из-за мусорных баков, стоящих рядом — а потому, что всё его тело, как и лёгкие, наполнено ядовитым дымом, никак не желающим рассеиваться. Это даже не вонь от сигареты — а смрад едкого предчувствия, пробравшегося под корку его мозга. От мысли, что им очевидно хотят манипулировать, как безвольной тряпичной куклой, на него пытаются воздействовать — от этого начинает раскалываться голова.       Конечно же, Джисон вызвал его на подобный разговор не от большой скуки, а это «лишь довожу до твоего сведения» вполне может оказаться простой отговоркой. Вполне вероятно, он знает что-то, чего не говорит никому, или строит планы касательно «Серой лошади», а также всех, кто там работает — планы, основанные на расчёте и интригах, которые помогут воплотить его неясные намерения. В любом случае, Хосоку этого не понять, и он чувствует себя совершенно беспомощным — слепым, со связанными руками.       Кажется, что он не может ничего решить сам: чувство собственного бессилия душит — мир мрачнеет, наваливается огромной серой массой; Хосок уже просто не знает, куда ему деть себя, чтобы больше не чувствовать этого напора. Чего все вечно требуют от него и чего ждут?! С одной стороны говорят: заткнись и не суйся в чужие дела, с другой — как будто пихают в руки орудие преступления со словами «так будет лучше», но в любом случае — нигде не дают права голоса. Хосок знает: скоро эта паническая мысль пройдёт, как проходит всегда, на протяжении последних двух лет или даже дольше, но пока она навязчиво поглощает сознание: он не нужен по-настоящему никому и нигде. Только теперь, разве что... Даже в самой сгустившейся мгле, рядом с ним по-прежнему маячит спасительный светлый луч: от мысли об этом, паника и смятение расступаются, и всё-таки удаётся взять над собой контроль. Но когда Хосок опускает руку в карман и нащупывает там телефон, стремительное осознание надолго оглушает его.       «Однажды я уже изменил своим принципам».       Он смотрит перед собой потухшим взглядом и листает телефонную книгу, как будто совершенно бесцельно — но, несколько раз прокрутив список вверх-вниз, всё-таки останавливается на нужном контакте. Если он сделает это, то признает, что уже изменился. Ощущение бессилия только возрастает, но отказаться от спасения и потонуть во всех этих тревожных чувствах с головой Хосок определенно не готов.       «Ну и пусть, — стремительная мысль кромсает в клочья все сомнения. — Пусть даже так, мне всё равно».       В этот день, собравшись с силами, он впервые звонит Кихёну первым.