9. Слова, что останутся между нами
11 ноября 2018 г., 18:00
— И чего это с ними?.. — Минхёк задумчиво хмурится, щёлкает пальцами: нервное постукивание по столу напротив — становится агрессивнее, пока его не заглушает резкий, надрывистый звук шелеста страниц.
— Они уже неделю друг с другом не разговаривают, — объясняет Хёнвон, почти без прежней обреченности, с одним только смирением, и безразлично отхлёбывает свой кофе.
Минхёк тянет понимающее «а-а-а» и таранит взглядом по очереди: сначала Хосока, который никак не может свалить домой, хотя ему нечем заняться уже минут сорок; затем Чжухона — с тех пор, как тот откопал где-то под стойкой расширенное руководство для бариста, он продолжает делать вид, будто всю жизнь мечтал узнать, чем макиато отличается от флэт уайт, и ему ещё не попадались чтива интереснее, чем детальное описание процесса обжарки кофейных зёрен. Вполне возможно, это не выглядело бы так подозрительно, если бы всем присутствующим не было известно, что Чжухон кофе в принципе не пьёт и морщится даже от одного его запаха.
С какой целью одна и та же сцена повторяется, при незначительной смене локаций, каждый вечер — никто не понимает до конца, даже эти двое. На подсознании оба признают, что мириться надо, но в том, чтобы сделать первый шаг, видят ущемление своей гордости — потому и продолжают эту молчаливую холодную войну без всякого чёткого плана боевых действий. И если у Чжухона, по крайней мере, есть повод: он всерьез хранит личную обиду — то Хосок... если бы действительно захотел, мог бы уже давно закончить всё это. В признании собственной грубости для него нет ничего оскорбительного: тогда, во время ссоры, ему на самом деле не следовало так сильно горячиться — неделю спустя, он наконец смотрит на ситуацию рационально и признает, что ослиное упрямство не принесет им ничего, кроме лишнего раздора в коллективе. Но Хосок также понимает, что и так слишком часто уступал (на самом деле, он почти всегда уступает Чжухону) — и не хочется, чтобы у рэпера такими темпами стало развиваться гипертрофированное чувство правоты и вечного превосходства над ним.
«Я не могу сдаться первым, — он ударяет ребром ладони по столешнице, спиной чувствуя, как Чжухон пытается давить на него своим выразительным молчанием. — Если смягчусь сейчас, об меня до конца жизни продолжат вытирать ноги».
— Так, ребята, ну это вообще никуда не годится! — Минхёк эмоционально всплескивает руками и отходит со своего места. — Вот ты, — он кивает в сторону Хосока, — так себе нервный тик рано или поздно заработаешь. А вот ты вообще... — Чжухон оборачивается, в сотый раз перечитав одну и ту же страницу, — ...тебе самому не надоело?..
Рэпер косится на Минхёка без интереса, даже с уничтожающим оттенком во взгляде, и невозмутимо возвращается к началу журнала — Хосок, которому уже известно на собственном опыте, что игнорировать блондина физически невозможно, давит в себе смешок. Хёнвон наливает себе ещё кофе и ухмыляется в предвкушении дальнейшего развития событий.
— Значит вот что, — налетев коршуном на беспечного Чжухона, Минхёк вырывает у него журнал — тот совершенно теряется и ошеломленно хлопает глазами, лишившись единственного средства защиты. Хосок не без злорадства поворачивается, ещё до выпада в свою сторону. — Как это там... «мирись-мирись-мирись и больше не дерись?..»
Пока Хёнвон уходит под стол вместе со своим кофе, согнувшись пополам от смеха, Чжухон и Хосок продолжают воинственно таращиться друг на друга, уже ничуть не скрываясь: наступает кульминация, очевидный шаг к развязке, и вопрос остается только в том, кто первым откроет рот. У Чжухона преимущество: он всегда может парировать тем, что его самовольное решение о займе денег у «Пьяной вишни», из-за которого возник конфликт, окупило себя полностью — клуб был восстановлен в короткие сроки и стал, кажется, даже лучше прежнего. У Хосока остаётся только задетая гордость — из этого ничего особо не слепишь, но он готов, по крайней мере, попытаться. К счастью, Минхёк оказывается рядом очень кстати, и благодаря его вмешательству проблема неприемлемости уступок исчезает сама собой.
— Давайте, на счёт три, — он подбадривает их обоих и водит руками по воздуху, как заправский дирижер. — Как только скомандую, вы одновременно извиняетесь и дарите друг другу искренние дружеские объятия, поняли?
Спорщики не скрывают облегчения, и их не смущают открытые проявления чувств: помириться очень уж хочется, а если они признают свою вину одновременно, да ещё и по чужому принуждению, это будет выглядеть так, что никто никому не поддался. Минхёк действительно произносит «раз-два-три» (под аккомпанемент непрекращающегося ржача из-под стола), и Хосок с Чжухоном сливаются во взаимном выражении раскаяния — это выглядит как встреча двух ветеранов после затяжной войны, но Минхёк только умиленно хлопает в ладоши. Чжухон тупит взгляд и произносит, выдержав внушительную паузу:
— В следующий раз я постараюсь выслушать твоё мнение, прежде чем принимать поспешные решения.
— Я тоже буду сдерживать себя, — Хосок отвечает любезностью на любезность — даже если понимает, что до сих пор не всегда способен по собственному желанию контролировать эмоциональный всплески.
После этой трогательной сцены Чжухон неожиданно (а может и не совсем) вспоминает, что у него запланированы какие-то безумно важные дела на этот вечер: схватив сумку, явно навеселе и без прежней тяжести на сердце, он резко срывается в неясном направлении. Перед этим рэпер напоследок благодарит Минхёка за содействие — улыбнувшись, тот растекается в радужную лужицу прямо на том же месте, и ещё долго его сияющий взгляд остается направлен на закрытую дверь.
Хосоку, в общем, всё так же нечем заняться в клубе, но ничто в этот день не располагает его к тому, чтобы проводить остаток вечера дома — бывают ситуации, когда душа настойчиво требует развлечений в компании.
— Но разве это что-то решило? — уняв своё веселье, Хёнвон с пугающей скоростью бросается в крайность глубокого скептицизма: — Ведь дело-то не в том, что вы наорали друг на друга. Ссора — всего лишь следствие основной проблемы, которая лежит гораздо глубже, — он выразительно смотрит на Хосока. — Ваше с Чжухоном отношение к одним и тем же вещам слишком отличается: и даже если этот повод для конфликта больше не всплывёт, рано или поздно возникнет какой-нибудь другой.
Хосок тоже понимает это, но упорно и безответственно поселяет в голове другую мысль. Пусть так, неважно как — ему всего лишь хочется сохранить хорошие отношения с близким другом. Если бы они полезли глубже и стали разбираться, кто был прав, а кто нет в ситуации с деньгами — это не принесло бы им ничего, кроме нового скандала. Всё же, как бы сильно ни окупился опрометчивый поступок Чжухона, Хосок всё ещё не готов признавать его правоту. То, что в этот раз им сопутствовала удача, вовсе не гарантирует оправданность любого риска, да и вообще — дело ещё не закрыто, между прочим — и цыплят считают по осени. Говорить об успешности можно будет только после того, как они до последней воны отдадут назад взятый на время долг.
— Да что с тобой? — Минхёк, который просто не понимает всей сложности ситуации — да и не должен понимать — напряженно косится на Хёнвона с противоположного конца стола. — Нравится, что ли, настроение всем портить?
— Только этим и живу, — тот отзывается мрачно и обреченно, с видом последнего человека в округе, сохранившего способность здраво мыслить среди идиотов.
— То ли дело вы, — сморщившись, блондин поворачивается к Хосоку, очевидно подразумевая Чжухона вместе с ним, — сразу видно, что хорошие ребята. Ты, хён, с первой беседы произвёл на меня впечатление — даже нет, я был уверен в тебе ещё до нашего знакомства, когда только впервые увидел, а Чжухон... — Минхёк снова бросает печальный взгляд в сторону двери. — Блин, а он мне чем-то симпатичен: я даже не могу назвать конкретную причину — но что-то определенно есть, типа как это... сердечко так и бьётся, когда на него смотрю.
Хосок, слегка отстранённый от внешнего мира под толщей гнетущих раздумий, не слишком вдумывается в его слова и только мычит в ответ что-то нечленораздельное, но Хёнвон опять встревает, не забыв вернуть на лицо свою характерную жиденькую ухмылочку:
— Даже не мечтай, — он шарит рукой в кармане, проводит ладонью под столешницей, но на дне деревянного ящика, в котором обычно лежат сигареты — ничего, кроме пустых, мятых пачек. Хёнвон морщится: — Чжухон-то однозначно натурал.
— Ха, — на Минхёка, почему-то, этот факт не производит ожидаемого впечатления. Он выпячивает грудь, в приступе петушиной гордости, и многозначительно пропускает сквозь пальцы обесцвеченные пряди волос. — Не смеши меня, не существует в целом мире такого натурала, которого я, при должном стремлении и упорстве, не смог бы затащить в...
— Я вас умоляю, избавьте меня от этих непристойных разговорчиков на ночь, — Хосок возвращается в реальность как по щелчку пальцев, резко морщится, встаёт и нащупывает в специальном ящике капсулу для кофемашины. — Как ни посмотри, вечно одно на уме.
Минхёк косится на него как-то странно, с насмешкой — приходится отвернуться, чтобы не испытывать на себе этот обличающий и в то же время какой-то неприятно-снисходительный взгляд. Чёртова капсула никак не хочет вставать на место, и кофемашина только издаёт кашляющие звуки, будто собирается вот-вот испустить дух.
— Да на тебя и пансексуал не западёт, — Хёнвон игнорирует просьбу и продолжает, распылившись, непонятно из-за чего: то ли из-за Минхёка, то ли, всё-таки, из-за того, что нечем закурить; он скользит нервным взглядом через весь стол и плотно сжимает тонкие губы.
— Чья бы корова мычала, — блондин реагирует даже на очевидные провокации и сам провоцирует ещё больше, не допуская, наверное, и мысли о том, чтобы сдержаться: — Допустим, внешне в тебе ещё есть за что зацепиться, но твоя душонка — сухая, сморщенная и мрачная, как ни вглядывайся.
— Во всяком случае, у меня с мозгами всё в порядке, — Хёнвон бормочет, по-прежнему стреляя взглядом вокруг, а затем резко отбрасывает свою навязчивую идею и смотрит на Минхёка так, как будто только сейчас его узнает: — Слушай, а какого хрена ты вообще здесь забыл?..
Хосок, к этому моменту, всё-таки справляется с кофемашиной — тихий, полусумрачный зал клуба наполняется приглушенным бульканьем и гулом. Он косится на Хёнвона, неприятно изумлённый тем, что тот по-прежнему отрицает присутствие Минхека поблизости, хотя ему давно уже следовало привыкнуть: в последнее время тот стал ошиваться рядом с «Серой лошадью» постоянно, как будто из всех других мест его уже успели сотню раз прогнать. Это нормально, что Хёнвон не слишком хорошо реагирует на чрезмерную назойливость окружающих, но на Минхёка он умудряется накидываться даже тогда, когда тот благоразумно держится на расстоянии и сильно не отсвечивает, как будто для ди-джея держать подальше от себя этого шумного парня — желание не менее навязчивое, чем сигареты. Закурить по-прежнему нечем, Минхёк реагирует на выпады в свою сторону довольно безразлично — так что для Хёнвона вечер складывается, похоже, не лучшим образом.
— У вас тут хорошая атмосфера, — блондин не в первый раз повторяет это, в наслаждении щуря глаза и улыбаясь. Из них троих, он единственный почти всегда расслаблен, когда приходит в это место. — Знаете, у меня сегодня свободный вечер. Выходной... после трех отработанных смен почти без перерыва. После такого, поймите меня, даже если с мозгами всё в порядке, не так-то просто заставить их работать — да и желания нет, на самом деле.
— Неудивительно, что у тебя друзей нет, — Хёнвон складывает руки на груди, всё ещё глубоко раздосадованный.
— С чего ты взял, что нет? Я весьма социальный человек, но... всё время зависать с одногруппниками из художественной академии?.. как-то скучно, и так слишком часто их вижу, — прежде чем Хосок успевает задать вопрос, он продолжает: — На самом деле, я никогда прежде не предполагал, сколько моего времени уходило в бездонную чёрную дыру, имя которой — Ю Кихён. А теперь, когда больше не нужно следить за ним особо и ногти кусать об беспокойства по ночам, — Минхёк выразительно подмигивает, — как-то даже и нечем заняться, знаешь ли.
Хосок отворачивается и безразлично пожимает плечами: Кихён никогда не тратит зря его время — а что там за садомазохизм в отношениях этих двоих, он так толком и не разобрался. Сейчас Хосок видит Кихёна даже реже, чем ему, возможно, хотелось бы — но, из-за всех этих новообразовавшихся проблем с пожаром, жаловаться на обилие свободных часов явно не приходится.
— Просто найди себе мужика, — Хёнвон снова не может промолчать, готовый цепляться к каждой фразе. — Развлекайся с ним, сколько влезет, и нечего нам тут на нервы капать.
— Единственный, кто здесь капает на нервы — это ты, — бурчит Хосок, не в силах просто смотреть на то, как Минхёк подвергается нападкам без всякой разумной причины.
— А я... может, и найду, — заявляет тот, как будто от него всё это отскакивает, как горох от стенки. При необходимости, он просто исключает Хёнвона из поля своего зрения и мысленно сокращает число собеседников до одного: — Слушай, хён, как думаешь, а у меня большие шансы?..
— Это ты, конечно, нашёл, у кого спрашивать, — но Хёнвон сокращаться не собирается; хотя дёргается вперед и внезапно меняет объект своего негодования, сильно распылившись в сторону не ожидавшего такого поворота Хосока: — Он никогда не оценивает тех, с кем спит: бросается на всех без разбора — ему хоть бы с кем-нибудь уже, на худой конец, и для него все твои драгоценные личностные качества...
— Да просто сходи уже и купи себе сигарет, твою мать! — Хосок рявкает так громко, что Минхёк испуганно дёргается, а лицо Хёнвона на глазах от красного переходит даже в ещё более бледный тон, чем обычно. — Может быть, полегчает.
С этими словами он не глядя лезет рукой в карман и бросает перед собой на стол какие-то деньги: горстку монет и пару купюр — Хёнвон морщится при виде них и медленно качает головой. Минхёк вздыхает, очень протяжно и обречённо, затем приподнимается с места, инстинктивно отстраняясь от них обоих, и бормочет в смятении:
— Да что с вами?.. Чего вы вечно так дергаетесь? Это начинает пугать...
— Не нужны мне твои деньги, — подобная реакция заставляет Хёнвона остыть: он стыдливо тупит взгляд, затем слегка прикусывает губу и понижает тон: — Может быть, я вообще бросить хочу.
— Так ведь, менять одно на другое — тоже не выход, — Минхёк неожиданно мягко останавливает его руку, когда тот тянется к кофемашине, и качает головой.
— Да не трогай ты меня! — дёрнувшись, Хёнвон вырывается, но не слишком резко — уже скорее так, для принципа. — Отвалите от меня оба, чёрт — достали, с Чжухоном за компанию.
— Боже мой, какие мы всё-таки нежные.
Хосок, решивший не выставлять напоказ боль от нанесённой обиды, но всё ещё сильно задетый, неожиданно улыбается, глядя на них: глупая, до безумия странная мысль ударяет ему в голову и вязнет так крепко, что кажется громадным упущением просто выбросить её прочь. Он редко пьёт кофе, в отличие от Хёнвона, но всякий раз, когда появляется настроение сварить себе чашечку, то это как-то странно на него действует — такое чувство, что к кофеину он ещё менее устойчив, чем к алкоголю. Безумно хочется чем-то отомстить Хёнвону: за его резкие слова, за этот неприязненный выпад — но так, чтобы не допустить очередной ссоры, как-нибудь не слишком обидно и безвредно. Требуется какая-то незначительная, но забавная шутка. Идея ударяет в голову спонтанно, кажется остроумной, и не хочется даже скрывать удовольствия, вызываемого ей:
— Минхёк-а, — начав максимально беззаботным тоном, Хосок замечает, как бы невзначай: — Помнишь, два месяца назад, когда ты попросил меня об услуге... то обещал сделать что угодно взамен, да?
— А, ну конечно, — тот на удивление быстро вспоминает этот эпизод, и даже ни секунды не колеблется, а кивает с поразительной самоотверженностью: — Любая просьба, в пределах моих сил, скажи только слово.
— Я хочу... — Хосок намеренно тянет, глядя то в потолок, то на Хёнвона, который уже начинает что-то сомнительное предчувствовать, судя по выражению его глаз. — Хочу, чтобы ты сходил с ним на свидание.
В тишине, воцарившейся следом, отчётливо слышно внутренний голос его ликования — и отчаянный скрип шестеренок в голове Хёнвона, хвалёные мозги которого, похоже, заклинило безвозвратно. Но Минхёк, впрочем, не особенно сильно реагирует: он удивляется, конечно, в первые секунды смотрит на Хосока в очевидном непонимании, затем тянет задумчивое «м-м-м», быстро переводит взгляд на Хёнвона и оценивающе щурится.
— Займи его хоть на один вечер, я буду тебе безмерно благодарен, — Хосок объясняет своё желание, полностью довольный произведённым эффектом. — Ему нужно развеяться, и явно подальше отсюда — в чьей-нибудь компании, но только не в моей.
— Ну... не сказать, конечно, чтобы я сильно этого хотел... — Минхёк задумчиво поджимает губы и не перестаёт взглядом прожигать в Хёнвоне дырку, пока тот не может решить, что ему делать со своим лицом, чтобы максимально наглядно выразить ядерную смесь самых различных эмоций и одно-единственное стремление убивать. — Но раз уж я сам сказал, что твоё желание — закон...
— Да идите вы на пару знаете куда?! — плюнув на всё, Хёнвон не выдерживает, срывается с места и уносится на выход, не забыв заорать оттуда нетипично бодро: — Совсем уже мозги съехали набекрень!
Хосок смотрит ему в спину с чувством разочарования, но не удивляется — в общем, он с самого начала предполагал, что всё закончится именно так. Минхёк тяжело вздыхает, уже в который раз за вечер, и закатывает глаза, завалившись на стойку бара.
— Я что, настолько стрёмный?.. — бормочет он, нервно оглядываясь в поисках какой-нибудь зеркальной поверхности.
— Сомневаюсь, что в этом дело.
— Да, ты прав... чего это я? — Минхёк откашливается, затем расправляет плечи и, усмехнувшись, качает головой: — Просто этот парень, однако, редкостный мудак. Ему как будто гордость не даёт признавать очевидные вещи... А ещё он наверняка мне завидует, потому что я обладаю внутренней харизмой и привлекательностью, о которой ему и мечтать не дано! Более того, у него так скоро и от внешней красоты ничего не останется... из-за вечных нервов все волосы выпадут, и кожа пожелтеет, готов поспорить, — он выразительно ударяет себя в грудь: — А вообще, я всем нравлюсь, только не все это признают, вот так.
— Да... на самом деле... — Хосок пьёт кофе маленькими глотками, немного опешив от такого резкого приступа самоуверенности, и пытается как-то уберечь лучшего друга от окончательного смешения с отбросами: — Я думаю... Хёнвон вовсе не мудак, просто жизнь такая, — на мгновение, он чувствует укол вины, но старается об этом не думать. — Кажется, я слышал, что у него сейчас какие-то проблемы с жильём. Может, именно поэтому он такой невыносимый в последнее время?
Минхёк сжимает губы и немного смирнеет, но так ничего и не отвечает по этому поводу, хотя определенно хватается за мысль. В любом случае, после исчезновения главного нагнетателя атмосферы сидеть и наслаждаться вечером становится проще — но, к сожалению, место кипящего раздражения в душе Хосока занимает гнетущая скука. Пустота и тишина в клубе навивают нехорошие мысли, а с Минхёком у них, если честно, не так уж и много общих тем.
— Ты чем-нибудь ещё занят сегодня?.. — ни с того ни с сего, спрашивает блондин минут через десять неопределенного молчания, нагнувшись и начиная рыться в своей сумке.
— Неа, — Хосок поднимает заинтригованный взгляд от стола, где успевает изучить уже каждую трещинку. — А что?
Минхёк ударяет в ладоши, не скрывая своей радости, и извлекает на свет какие-то билеты — переливающиеся в свете серебряные бумажки, довольно помятые, в количестве трёх штук; его глаза светятся предвкушением, и становится ясно, что перспектива скучать до конца вечера им не грозит. Хосок, кажется, готов сорваться куда угодно, поэтому он даже ничего не спрашивает — но удовлетворенно улыбается в ответ, стоит только Минхёку ему подмигнуть.
— Вообще-то, я хотел позвать вас с Хёнвоном, — тот хмурится, косясь на дверь. — Раз уж этот дёрганный свалил, ему же и хуже, но... нельзя же позволить билету пропасть, верно?.. Я не платил за них, получил через знакомства, но всё равно как-то жалко, согласись, — Минхёк морщит лоб, видимо в попытке решить, что тут ещё можно сделать. Затем его взгляд неожиданно озаряется: — А, я как раз сейчас вспомнил, что Кихён заканчивает работать около десяти сегодня. Давай его дёрнем, а? Ты же не против?
— М? Да нет.
Если честно, Хосоку не слишком принципиально, в чьей компании они пойдут — только бы это был кто-то знакомый. Раньше, время от времени, он мог намеренно искать встречи с Кихёном, но теперь необходимость в этом отпала, и Хосок совсем не настаивает на том, чтобы чаще его видеть, да и желания, в общем, у него не возникает — как и нежелания, естественно. Возможно, ему даже всё равно, будет он рядом или нет — и эта мысль, почему-то, успокаивает.
— Заодно я покажу тебе место, где мы с ним работаем, — Минхёк интригует ещё больше, чуть не лопаясь от предвкушения. — Тебе же было интересно, да?
— Сейчас, я только всё проверю, закрою двери — и можем идти.
Не совсем понятно, по какой причине, но всякий раз, когда приходится уходить из «Серой лошади» последним, Хосоку становится не по себе. Он оглядывает пустые комнаты, вдыхает застывший воздух, проваливается в тишину — и ему кажется, что до скончания дней всё останется таким, и уже никогда жизнь не вольётся в клуб сквозь железные двери. Время без него как будто останавливается: если внутри остаётся кто-то, когда он уходит, есть вероятность, что этот кто-то всё ещё будет там к моменту его возвращения; но запирая звенящую пустоту и тишину в пустынном зале, Хосок боится, что без присмотра они поглотят здесь всё и ничего не оставят в целости. После инцидента с пожаром, страх однажды вернуться и увидеть, что нынешнее дело его жизни разрушено, нагнетает в сотни раз сильнее, чем раньше.
— Может быть, вам стоит подвесить над входом камеру? — внезапно предлагает Минхёк. — Если сможете подключаться к ней из дома или даже с телефона, не придётся больше нервничать и изводиться без повода.
В общем, довольно разумная мысль. Хосок решает, что должен подумать над этим — но пока он в очередной раз захлопывает железную дверь и двумя поворотами ключа вверяет «Серую лошадь» непредсказуемости ночи.
***
— Окей, ну в общем мы на месте, — не выждав ни секунды, Минхёк срывается с места и забегает на крыльцо по лакированной деревянной лестнице, перескакивая через несколько ступеней за раз. Чуть не наткнувшись на высокую, густо накрашенную даму в чёрном платье, он резко изменяется в лице и смирнеет. Из-за этой заминки, Хосок, по крайней мере, может бегло рассмотреть здание снаружи — это ресторан, причём довольно пышный: по правую руку журчит маленький каменный фонтан, мерцает огоньками гирлянды искусственный куст магнолии, с другой стороны — стоят лестничные перила, тоже овитые пластиковыми цветами, но такими нежными и пышными, что издалека их можно даже принять за живые. Над чёрной сосновой дверью со звонком есть вывеска, но выделяется она не слишком явно: как будто заведению не нужно привлекать внимание случайных прохожих — нужным людям и так, должно быть, хорошо известно об этом месте. Хосок мог бы оценить что-нибудь ещё, но его торопливому спутнику даже и в голову не приходит притормозить, прежде чем вбежать внутрь, так что времени стоять на месте с разинутым ртом нет — и приходится поторапливаться. — О боже, только не ты снова, — когда он запоздало входит в вестибюль, тучный охранник в обтягивающей чёрной форме морщится и бледнеет. — Почему я вижу твою рожу здесь даже тогда, когда у тебя наконец-то выдается выходной?.. — Доброго вечерочка, Хансон-ним, сегодня всё спокойно? — Минхёк игнорирует эту фразу и осведомляется, как будто совсем свой, и даже почти салютует, прежде чем пронырнуть мимо мужчины в коридор, ведущий к залу. — Я рад доверять вам здешний порядок. — Ох, ну и когда я уже уволюсь?.. Можно предположить, что Минхёк действительно нравится всем без исключения, просто некоторые, очевидно, это очень хорошо скрывают — а если серьезно, он вряд ли только Хёнвона выводит из себя; если даже на работе окружающие находят его раздражающим, неудивительно, что блондина мало заботят, а уж тем более оскорбляют чужие колкости. Подумав об этом, Хосок немного кланяется усталому на вид охраннику, сам не зная, с какой целью, и зарекается когда-либо в своей жизни соглашаться на подобную работу: мало того что скука смертная, ветер откуда-то задувает, так ещё и мельтешат все туда-сюда постоянно, наверняка постоянно скребет по нервам. Он наконец проходит в коридор, докуда из зала доносится приглушенное эхо музыки — что-то напоминающее американский инди-рок двухтысячных; ещё здесь пахнет свежим деревом, вперемешку с нотками эфирного масла, вроде как, гвоздики, а все стены увешаны яркими картинами в стиле то ли авангардизма, то ли импрессионизма — Хосок никогда не разбирался в живописи. И всё же, хоть ресторан и отделан в эко-стиле с элементами современного искусства, среди местной аудитории доля хипстеров явно не преобладает: посетители красуются вычурными нарядами и обстановка смотрится дорого хотя бы из-за одних только мраморных мини-фонтанов прямо внутри помещения — цены здесь, должно быть, тоже не для среднего класса. В общем, странное место: что-то вроде мейнстримного инстаграм-кафе, но только для богатых. «И кем вообще Кихён может здесь работать?» — Хосок даже не успевает задать себе этот вопрос, как моментально получает ответ на него. — Разрешите приветствовать вас... — возникнув откуда-то из-под раскидистого фикуса, Кихён выразительно спотыкается на середине фразы и заканчивает, изменившись в лице и голосе: — А вы-то с какого хрена сюда припёрлись, да ещё и на пару? — Смотри на него, а, — Минхёк невозмутимо пихает Хосока в бок. — Какая неприкрытая двуличность. Кихён морщится, складки собираются у него на лбу, и взгляд обостряется — он хочет бросить ещё что-то едкое, но тут дверь позади распахивается, и из зала выходит парочка, явно расслабленная и сытая: невысокая брюнетка шатается на своих неописуемых каблуках, а её спутник, явно выдающийся вперед и по бокам, теснит несчастную в узком пространстве ещё сильнее. Кихёну требуется гораздо меньше, чем мгновение: это какой-то щелчок, за которым нельзя уследить глазом — его лицо становится идеально учтивым и гладким, а усталый взгляд проясняется, прежде чем он делает резкий рывок на сто восемьдесят градусов и обращается к гостям. — Вам всё у нас понравилось? — от бархатного и вкрадчиво-гипнотического тона его голоса любой посетитель, даже будь он накормлен помоями и обсчитан на лишнюю тысячу вон, скорее всего забудет, что существуют ещё какие-то слова, кроме «да» и «конечно» — эта парочка, конечно, не становится исключением. Удовлетворенно кивнув, Кихён достаёт из шкафа разглаженный пиджак, подает его мужчине, затем обходительно и при этом ненавязчиво накидывает на плечи девушки лёгкое весеннее пальто — она благодарно кивает ему, на что получает, очевидно, самую обворожительную улыбку из всех, которые ей только приходилось видеть в своей жизни: да тут и у её спутника сердце-то явно тает, чего уж говорить о бедной даме. Хосок нервно откашливается, Минхёк присвистывает. Когда гости уходят с счастливыми лицами, коридор снова тонет в тишине, а Кихён снимает с лица наигранную услужливость — но теперь, по крайней мере, уже не спешит накидываться на внезапных пришельцев с неприязнью, а показывает всем видом, что сделал величайшее одолжение, решив всё-таки выслушать их. Хосок рад, что ему можно даже рта не раскрывать: Минхёк сразу бросается объяснять ситуацию, избавив его даже от необходимости встречаться с Кихёном взглядом. Пока те разговаривают, он обращает внимание на его одежду, очевидно, форменную: белоснежная рубашка, почти идеально облегающая, кремовый пиджак с вышивкой, узкие брюки и блестящие сапоги на каблуке, благодаря которым Кихён кажется выше и даже чуть-чуть стройнее. Но что нравится разглядывать Хосоку, так это детали: две расстегнутые верхние пуговицы, распахнутый воротник и уголок платка, торчащий из кармана, серебряные кольца на тонких пальцах, в ещё волосы, нарочно взлохмаченные около лба. В таком образе, совсем не похожем на тот прилизано-идеальный из университета и ещё меньше — на повседневный, Кихён снова выглядит по-другому и совсем не так, каким Хосок привык видеть его. Каждая деталь внешности, даже самая незначительная, а также жесты, движения, тембр голоса — всё работает на определенное впечатление, идеально выстроенный образ; но при этом Кихён выглядит естественно, как будто ему вовсе не приходится изображать из себя вселенскую очаровательность и учтивость. Кажется, что это живёт в нём — вместе с липким недоверием и напряженностью, которые он теперь источает по отношению к внезапно возникшему Минхёку, пока тот продолжает вдохновленно расписывать перед ним свои планы на ближайший вечер. Кихён наверняка замечает, как Хосок сканирует его во всех направлениях, но не показывает реакции: в течение секунды проскальзывает взглядом в ответ без всякого недовольства и без особых эмоций вообще. Он внимательно выслушивает блондина и, задумавшись ненадолго, неожиданно соглашается: — ... но только потому, что я давно не ходил никуда развеяться. — Прекрасно-прекрасно, — Минхёк быстро кивает, как будто у него даже мысли не было о возможности другого ответа, а затем заглядывает в гостевой зал, слегка отодвинув полупрозрачную штору. — И раз уж я здесь, хотелось бы сделать кое-что... — Идти через дверь для персонала, — Кихён хватает его за шиворот и буквально оттаскивает обратно в коридор. — Только попробуй показаться перед посетителями в таком виде. — Да я же по стеночке... — Тебя заметят. — Ещё чего! — Минхёк удивительным образом выворачивается, шарахается в сторону и, не позволив затормозить себя снова, с грацией крадущегося ниндзя проникает в зал. Кихён почти скрежещет зубами, напрягается, оглядывается — Хосок сочувственно пожимает плечами, не двигаясь с места. Поведение блондина мало ассоциируется с учтивостью и воспитанностью: и как его вообще занесло в подобное место? Кажется, очевидно, что он многих людей выводит из себя — и, если брать в расчёт его собственные слова о том, что время от времени он относится к работе достаточно безответственно, удивительно, что его до сих пор не отправили пытать счастье в другом месте. — Так значит, хостес? — зачем-то, уточняет Хосок, и Кихён молча кивает. — И Минхёк тоже?.. — Да, но такими темпами, пожалуй, ненадолго, — он тоже испытывает нехорошие предчувствия относительно будущей карьеры друга и всё ещё нервно косится в сторону зала. — Ладно, я сейчас сдам смену и переоденусь, подожди здесь немного. К счастью, Минхёк обнаруживает в себе какие-то поразительные способности к маскировке: во всяком случае, он говорит, что ни одна живая душа, кроме них двоих и охранника, так и не узнала о том, что он приходил. Кихёна это, впрочем, мало впечатляет: он кажется уставшим и реагирует на всё вяло, но от идеи пойти домой и выспаться, всё-таки, отказывается. Хосок догадывается, что не его одного замучила скука: Кихён не ходил никуда развлекаться с тех пор, как пообещал сохранять почти монашескую благовоспитанность — и он, как непосредственный инициатор этого, чувствует, что не имеет права ограничивать его сейчас. Через пятнадцать минут они втроём идут по мало освещенной улице: туда, где проводится концерт, на который Минхёку удалось достать билеты, можно дойти пешком — ни Хосок, ни Кихён не уточняют, что это за место и даже какая группа будет выступать — можно сказать, что им одинаково всё равно. Единственный член компании, воодушевленный хоть немного, идёт посередине и заводит с Кихёном разговор — Хосок держится чуть поодаль и молча слушает, иногда бездумно пиная камни у себя под ногами и целясь то в бордюр, то в шины припаркованных машин. — Что я сейчас отчётливо заметил: госпожа Чонсу сидела с господином Минхваном за дальним столом?.. — он пихает Кихёна в бок, как пихнул и Хосока некоторое время назад, только теперь его глаза как-то странно сияют, и лицо почти трескается от ухмылки. — Это ты свёл их вместе, признайся, да? — Так получилось, — Кихён не заговаривает сам, а на каждый вопрос отвечает максимально коротко. — Госпожа Чонсу... была твоей постоянной клиенткой довольно долго, не правда ли?.. Она много жаловалась на «вселенское одиночество» — я сам слышал, когда случалось побыть рядом. Удивлён, что ты созрел свести её с кем-то только теперь. — Никого я не сводил. — Ну да, рассказывай мне тут, — Минхёк фыркает и время от времени переглядывается с Хосоком, словно ищет у него поддержки, хотя тот вообще мало понимает, о чём речь, и почти не изменяется в лице. — Ты же главная сваха на районе, и в твоём присутствии ничего не происходит просто так. Я почти убежден, они сказали что-то вроде «поскольку мы обязаны тебе нашими отношениями, то будем приходить в этот ресторан каждый месяц и заказывать то дорогущее вино, которое ты посоветовал нам на первом свидании, а ещё и свадьбу проведем здесь, и, возможно, дни рождения наших будущих детей...» — Ну, что-то вроде того, — похоже, Кихёну легче согласиться: слова Минхёка неожиданно вызывают в нём плохо контролируемый приступ раздражения. — Какой коварный план, — тянет блондин, усмехаясь. — Уж если ты способен заставить двух людей полюбить друг друга по собственному желанию ради подобной выгоды, я не знаю, может ли быть хоть что-нибудь в этом мире, что тебе не под силу. Когда Хосок встречается взглядом с Кихёном, он видит в его глазах замешательство и неприкрытую злость. — Что ты несешь, завались, — тот резко обрывает Минхёка, попытавшегося ещё что-то сказать, будто отстраняет его от себя прочной стальной стеной. Очевидно, что от этой темы ему становится не по себе, и Хосок не уверен, в том ли причина, что он тоже всё слышит. — Ладно, — Минхёку ничего не стоит заговорить о другом. — Ещё, пока я проходил мимо, я тоже заметил... — Откуда ты взял столько времени, чтобы глазеть по сторонам?! — Мне просто показалось или госпожа Минсу сделала пластическую операцию?.. — продолжает тот громко, не утруждаясь ответом. — Её нос определенно не выглядел таким прямым и острым раньше: сейчас его будто с трёх сторон обрубили, смотрится жутко. — Не обращал внимания, — Кихён немного успокаивается, и всё же от его неприступного безразличия теперь практически не остаётся следа. — Почему тебя вообще волнуют подобные вещи? — Я просто не понимаю смысла этих операций, — со стороны Хосок начинает замечать, что это начинает походить на разговор глухого со слепым, потому что эти двое совсем не слушают, не замечают эмоций друг друга и городят каждый по своему монологу: — Выглядит жуть как неестественно, если даже не уродливо. Я с другого конца зала, как только увидел её, сразу заметил: с лицом что-то не так... тем более, если учитывать, что мы не видели её почти месяц, это объясняет... — Просто предоставь личные дела других людей им самим. — Но с другой стороны, я слышал, бывают же и полезные операции на внешности, верно?.. — Это какие ещё? — удивительно, что Кихён не игнорирует, а цепляется за последнюю фразу. — Я слышал, сейчас можно вставлять железные штыри в ноги, чтобы увеличивать рост, — он оценивающе оглядывает собеседника снизу вверх. — Тебе стоит попробовать — не всё же время на каблуках ходить. Хосоку хочется прыснуть: вовсе не потому, что он считает рост Кихёна хорошей темой для шуток — подобные насмешки вообще не в его духе; просто Минхёк весь день умудряется находить удачные моменты, чтобы цеплять людей за струны нервов, и испытывает их терпение так настойчиво, как будто специально добивается, чтобы все вокруг загорелись желанием его прикончить. Даже Кихён, которого с уверенностью можно назвать умелым манипулятором, сдается довольно быстро под давлением истинного профессионала. — Вот черт, ты меня достал! — он останавливается и резко огибает Минхёка так, что теперь Хосок оказывается по центру. — Уж лучше я с ним буду разговаривать, вместо тебя. — Эй, — блондин хмурится, изображая обиду, затем добавляет с короткой, кривой усмешкой: — Неужели вам не хватает времени наговориться наедине? Минхёку, кончено, невдомёк, что они почти не разговаривают, когда встречаются — но ему и незачем знать. Раньше Хосок не видел никакой проблемы в этом, ему просто не приходило в голову задумываться — но именно теперь, при взгляде на эту шумную дружескую беседу, почему-то проскакивает мысль, что это как-то... неправильно? Ведь не скажешь, что им с Кихёном совсем нечего обсуждать — общие темы у них есть, но они просто... не хотят? Не считают нужным? Теперь, когда Хосок прокручивает в воспоминаниях события последних месяцев, ему становится как-то неловко от мысли, что он ни разу даже не подумал просто спросить при встрече: «как дела?», «тяжело на работе?» или, крайней мере, завести разговор о какой-нибудь бессмысленной сплетне, как это сделал Минхёк. Всякий раз он открывал рот только тогда, когда возникало желание выговориться, выпустить наружу что-то, накопившееся на душе: размышления, тревоги, какие-то особые впечатления. Хосок не может знать, что Кихён думает на этот счёт: считает ли его эгоистом или же ему на самом деле всё равно. Если нужно, он выслушивает всё спокойно и внимательно, но сам никогда не высказывает большого желания побеседовать — хотя Кихён такой человек, о котором нельзя утверждать что-то наверняка, основываясь только на внешнем впечатлении. В конце концов, Хосок никогда напрямую не поощрял его говорить, а у того, может быть, принцип не выскакивать, пока не попросят. В любом случае, этим вечером, ни Хосок, ни Кихён очевидно не в настроении для того, чтобы сотрясать воздух словами — не хочется даже пытаться что-то выдавить из себя, так что оставшуюся часть пути они проводят в молчании; даже Минхёк наконец замолкает, присмирев и окунувшись в себя. «Будет и более подходящее время для того, чтобы нормально поговорить», — решает Хосок, внутренне успокаиваясь, и оставляет свои сомнения на другой раз. Эту тишину, почему-то, не хочется называть мёртвой — в отличие от того, что было в «Серой лошади», в ней определенно что-то есть.***
Хосок довольно быстро ловит себя на мысли, что пора сматываться. Само мероприятие ему не по вкусу, музыка раздражающе скребёт по мозгам, да и какой вообще смысл в том, чтобы толкаться одному среди духоты и потных тел после полуночи?.. Его компания распалась ещё полчаса назад: о местоположении Кихёна с Минхёком он не имеет ни малейшего представления — причин оставаться нет, желания веселиться — тоже. Излишки воодушевления стремительно пропадают там же, откуда появились, а идея вернуться в тихую и уютную квартирку больше не вызывает прежней скуки. И всё бы ничего, но Хосок не уверен, что ему следует так просто уходить: он остался в одиночестве не по своей воле и не потому, что Кихён с Минхёком его бросили — на самом деле, ещё в самом начале концерта их разделила беспощадная толпа, так что, в идеале, им не помешало бы как-нибудь найтись и собраться снова. — Ну и почему со мной вечно происходят подобные вещи?.. — совершенно вымотанный, Хосок кое-как прорывается к стенке, где немного меньше народу: сколько бы он не насиловал свой телефон, Кихён упорно не отвечает на сообщения, а номера Минхёка у него просто нет. Уйти сейчас будет разумно. Хотя Хосоку трудно отделаться от мысли, что некрасиво исчезать без предупреждения, он не хочет жертвовать своим временем и терпением, поэтому смиряется с тем, что искать Кихёна с Минхёком в этой давке — предприятие совершенно безнадёжное, так что решительно разворачивается к выходу. Но буквально через несколько секунд, уже у самой двери, Хосок чуть не ловит сердечный приступ, когда на нём что-то с разбегу виснет — вернее, кто-то: в рукав вцепляются так судорожно, будто пытаются вырвать руку с мясом, и даже в грохоте музыки можно расслышать протяжный, исступлённый стон. Хосок дёргается, смотрит вниз — и облегченно вздыхает, упершись взглядом в розовую макушку. — Ты в порядке?.. — он не уверен, что Кихёну удалось расслышать вопрос — в любом случае, тот мотает головой и уже через секунду буквально выдёргивает его из толпы на улицу. — Прекрасно, свежий воздух, о боже, неужели я наконец дышу, — он запрокидывает голову назад и делает глубокий вдох, затем с разбегу валится на первую попавшуюся скамейку с таким звуком, словно кто-то швырнул мешок картошки. — Хорошо ещё, что я тебя нашёл. Ночь тихая и безветренная, небо чистое, усыпанное звёздами, ещё и луна — почти полная, так что темнота кажется рассеянной, и Хосок замечает, что Кихён выглядит мятым: и его одежда, и он сам — всё словно просунули под пресс и снова накачали воздухом, не сильно позаботившись об опрятности. Кроме того, в той страшной давке каким-то образом пострадала молния на его пальто, слетел замочек: Кихён начинает злиться, когда замечает, и пытается как-то это починить — но у него совсем ничего не выходит. Он резко дёргает всё, что только можно дёрнуть и беззвучно матерится; а у Хосока даже дрожь по спине пробегает от вида внезапной агрессии по отношению к несчастной железке, которой уже вряд ли что-то способно помочь. Сдвинув брови к переносице, Хосок изумленно выдыхает: в то, что обворожительный во всех возможных отношениях ресторанный хостес и это замученное жизнью, раздраженное нечто перед ним — две версии одного и того же человека, с разницей не больше двух часов, оказывается довольно сложно поверить. — Затоптали тебя, да? — непонятно почему, но при виде того, как отчаянно Кихён бесится из-за подобной мелочи, вместо сострадания на лице Хосока возникает беззлобная ухмылка. — Завались, — Кихён мгновенно щетинится, пытаясь разобраться с застёжкой, и всё больше раздражается от того, что ничего не выходит: — Вот ведь чёрт! — он снова откидывается назад, в отчаянии оттягивая края пальто вниз. — А может, Минхёк дело говорит? Возможно, вставить себе штыри в ноги — не такая уж и плохая идея? — Чепуха, — Хосок ещё сильнее хмурится, мотая головой. — Всё равно от этой идеи не было бы никакого толку: ощущение, что ты не на концерте был, а в зоне боевых действий, — он критически оглядывает клуб, размеры которого явно не соотносятся с количеством публики. — У меня весомые подозрения, что билеты на сегодняшний вечер раздавали всем подряд на улице за красивые глаза — а чем ещё можно объяснить подобный ажиотаж?.. Там что, настолько популярная группа? — Да ладно, нормально всё, — Кихён обречённо вздыхает и растекается по скамейке, постепенно приходя в себя. — Забей, это моё проклятие, вместо котла в аду — дополнительное пекло при жизни, что б уж наверняка. — Такого бы не случилось, останься ты рядом, — что-то дёргает Хосока это сказать: он даже не думает, просто произносит на импульсе: — Мог бы просто взять меня за руку. — Вот только этого ещё не хватало. В таких ситуациях бесполезно спорить — Хосок только молча отмахивается; Кихён всегда реагирует так, стоит только ему услышать что-то с намёком на близость, словно близости в их отношениях и без того не выше крыши. Кажется, что для Кихёна держать кого-то за руку — ещё более стыдно, чем трахаться, и Хосок даже понимает в чём-то такой подход — но это не значит, что подобное отношение совсем его не задевает. Не потому, что ему действительно хочется ощутить тепло ладоней Кихёна, и вовсе не из-за страха быть отвергнутым — а только по той причине, что Хосок чувствует себя идиотом, когда протянутая им рука помощи так и остаётся висеть в воздухе без ответа. Хотя, здесь нет его вины. Хосок уже успел уяснить для себя, что любую попытку окружающих поддержать или посодействовать, которую можно хотя бы отдалённо расценить за ущемление достоинства и гордости, Кихён обязательно воспримет в штыки — он соглашается только со спонтанной помощью в ситуациях, когда не может или не успевает отказать — а в остальном полагается только на себя и определенно избегает ситуаций, в которых может стать сильно от кого-то зависим. Поразительная упёртость, почти граничащая с безрассудством. — Хорошая погода, да? — Хосок произносит это не только затем, чтобы сменить тему — ночь на самом деле стоит довольно приятная, и хочется наслаждаться ей вместо того, чтобы лишний раз подпускать к себе раздражение. — Честно говоря, сейчас я не слишком хочу идти домой, — кажется, что Кихён прочитывает его мысли: он долго смотрит куда-то вверх, в чёрное с блёстками небо, а затем выдает, не изменяясь в лице: — Прогуляемся? — Но как же Минхёк?.. — Нашёл тоже, за кого беспокоиться. Хосок понимающе кивает и косится назад через плечо: Минхёк найдет чем заняться, он везде в своей среде — не пропадёт, даже наверняка забудет о том, с кем пришёл сюда, как только втянется в веселье. А оно, кстати, явно не сбавляет обороты, даже нарастает ближе к полуночи: из клуба доносится приглушенный, но бьющий по ушам, невнятный шум — можно даже слова разобрать в этой безумной какофонии, но он не хочет слушать и отворачивается, морщась. Кихён замечает это: — Не нравится рок? — Просто я не в том настроении сегодня. — Мм, вот как, — он тянет без особого интереса и зевает, как бы нарочно высказывая своё невесть откуда возникшее безразличие. — Идём тогда, что ли. В конце концов, Хосок и Кихён покидают шумный переулок: раздражающая музыка остаётся позади — и за поворотом, стоит только отойти подальше, между ними сразу встаёт беззвучная ночь. Город погружен в привычный гул, наполнен звуками, но какими-то отдалёнными; для Хосока воцарившаяся вокруг тишина становится неприятно-тяжелой: ему правда хочется заговорить о чём-нибудь, но умение завязывать беседы никогда не было его хорошей чертой; что до Кихёна, тот и вовсе не настаивает на общении — а держится на несколько шагов впереди и мгновенно попадает в плен к какой-то глубокой апатии, так что с головой уходит в себя и совсем забывает про окружающий мир. Он наконец бросает свои безнадёжные попытки разобраться с молнией и оставляет её расстёгнутой: из-за сгорбившихся плеч, пальто сразу начинает болтаться и виснет на нём, как на вешалке. Минут десять они идут просто чтобы идти, то есть без всякого чувства направления и ориентира; всё это время Хосоку никак не удаётся расслабиться, потому что молчание настойчиво действует ему на нервы. Странное чувство, образовавшее под сердцем липкий комок, не имеет ничего общего с неловкостью — отсутствие слов наедине с Кихёном давно превратилось для него в обыденность — но из-за недавнего замечания Минхёка в голове начинают виться не слишком уместные, глупые и крайне навязчивые мысли. Если подумать, то именно рядом с ним Кихён всегда придерживается этой гнетущей тишины. То есть он, конечно, не становится душой компании в присутствии того же Минхёка, например, и всё-таки рядом с блондином его взгляд, голос и движения обычно сохраняют хоть какой-то оттенок бодрости, и он держит себя в руках. Теперь же, тёмные глаза наполнены вселенской усталостью: в них отражается только желание тупо идти вперед и ни о чём не думать, как будто Кихёну на Хосока искренне наплевать вплоть до того, что он совершенно не замечает его присутствия и ведёт себя так, как будто никто на него не смотрит. «И что я делаю не так?..» — Хосок не может перестать думать об этом, поэтому напряженно потеет в поисках способа завязать хотя бы вялую беседу. Ощущать себя пустым местом довольно неприятно: и хотя он никогда не настаивал на том, чтобы много значить для Кихёна — всё же, при их отношениях... неясно, на что Хосок вообще рассчитывает при их отношениях, но он всё равно не понимает, какой был смысл обращаться к его компании, если Кихён с таким же успехом мог пройтись по ночному городу в одиночестве — поэтому в конце концов напоминает тому о своём присутствии: — Тебе нравится ночь? Тупейший вопрос, конечно, но всё кажется лучше, чем это неприятное молчание — у Хосока действительно очень плохо с тем, чтобы подбирать подходящие темы для разговора, и он не сомневается, что Кихён взглянет на него, как на последнего идиота, в ответ на такую слабенькую попытку; но отступать уже слишком поздно: поэтому остаётся только сделать вид, что эти слова — вовсе не способ прервать молчание, а ему действительно интересно до безумия. — Что это ещё за вопрос такой?.. — в чужом взгляде не возникает раздражения — только растерянность и, почему-то, изумление. Кихён не сразу понимает, что от него нужно, но когда убеждается, что Хосок действительно к нему обратился, его сонная апатия мгновенно сменяется чем-то другим. — Ну же, просто ответь, — тот и сам страшно удивляется тому, что его попытка вернуть Кихёна в материальный мир обретает успех, поэтому тут же ловит ощутимый заряд бодрости: — А то кажется, будто тебя здесь нет. Кихён смотрит на него с недоумением: какое-то подобие вялой улыбки касается губ — он уже хочет что-то сказать, но замирает на вдохе, как будто ловит стремительную мысль, летящую мимо. Ответить достаточно односложно, Хосок и не ждёт ничего большего — но Кихён действительно задумывается, снова уходит в себя без предупреждения; как будто не может выпалить что-нибудь на ходу, а тщательно подбирает слова — так, словно ему на самом деле есть что сказать. В глубине тёмных глаз что-то вспыхивает: Хосок нечасто видел этот взгляд, но хорошо запомнил его — выражение лица Кихёна было таким всякий раз, когда ни с того ни с сего ему ударяло в голову быть откровенным. — Нравится?.. — произносит тот, наконец, глядя при этом вовсе не на Хосока, а куда-то вверх: — Не сказал бы. То есть... конечно, в ней есть что-то хорошее. Тишина, спокойствие, красивые огни и такие вот прогулки — все эти вещи я на самом деле люблю. И всё же, ночью... — кажется, что всё цепенеет после этих слов, и Хосок тоже замедляет шаг в неясном пока предчувствии, — со мной всегда происходит что-то странное, да и весь остальной мир тоже как будто меняется. Когда приближается темнота, придуманное смешивается с реальным, понимаешь? Никак не могу отделаться от ощущения обмана — и мне это совсем не нравится. Не люблю чувствовать себя потерянным и уязвимым. — Сомневаюсь… что понимаю, — признаётся Хосок, теряясь; его напрягает то, с какой тяжестью повисают в воздухе эти слова. — Ночью всё меняется до неузнаваемости: искажаются привычные вещи, звуки, и даже восприятие становится другим; невозможно доверять собственным глазам и разуму, потому что они начинают играть с тобой разные злые шутки. Я имею в виду... все люди испытывают подобные ощущения, чаще или реже. Когда солнце уходит за горизонт, почему-то, гораздо проще поддаться беспокойству и тревогам. В то, что днём кажется ерундой, с приходом ночи начинаешь искренне верить, — Кихён таинственно шепчет и нервно покусывает губы. — Словно с закатом переходишь в другой мир. Снова повисает молчание: Хосок вынужден бросить на Кихёна вопросительный взгляд и остановиться. — Тебе часто снятся кошмары?.. — произносит он, наконец, когда молчание неприятно затягивается. — Я говорю не о кошмарах, — Кихён надавливает на это отрицание, замотав головой. — Не о том, что происходит, когда ты спишь. На самом деле, сон — это спасение, если понимать, что он не имеет ничего общего с реальностью. Из-за проблем с бессонницей... — он спотыкается на средине фразы и фальшиво откашливается. — В общем, я только рад уснуть поскорее, и мне до лампочки, кошмары там или не кошмары — главное чтобы не лежать часами и не смотреть в потолок так, что сна ни в одном глазу. Не говори мне, что у тебя никогда не бывает такого. Понимаешь же... в эти моменты, когда не можешь заснуть, в голову часто лезет всякая чушь, которая жуть как нагнетает. — Честно говоря, я так устаю днём, что теряю последний контакт с реальностью ещё до того, как моя голова успевает коснуться подушки, — признается Хосок, и у него сердце начинает скрести от смутного ощущения беспокойства. — Это значит, что ты счастливчик, — Кихён кисло морщится, и его голос становится тише: — Я бы всё отдал за такую суперспособность. — Но так в чём проблема-то? — Я не знаю... правда без понятия, — он тяжело вздыхает и жмурится. — Днём такое никогда не приходит в голову, но ночью всякие идиотские звуки: вой ветра за тонкими стенами, стучащая по стеклу ветка и чьи-то пьяные вопли в коридоре — всё это начинает восприниматься как-то иначе: разум как будто клинит, и он нарочно начинает искать опасность даже в самых простых и безобидных вещах. Я не могу уснуть из-за того, что все чувства слишком обостряются — но если в квартире стоит гробовая тишина, это ещё хуже. Когда вокруг отвлечься не на что, остаётся только лезть внутрь себя, глубже в ощущения и мысли: когда пытаешься анализировать их, в голове происходит какой-то хаос, — Кихён смотрит на свои руки и неожиданно морщится. — Неважно, отдаю ли я себе отчёт в том, что это полный бред, или нет — не всегда удается провести черту и осознать, что собственный разум меня обманывает, заставляя верить в то, чего нет и быть не может. Я начинаю сомневаться в себе: в том, что сделал и в том, что только собираюсь сделать; выпускаю наружу какие-то навязчивые мысли, страхи, а иногда — просто теряюсь. Могу думать о каких-то жутких вещах или не думать вообще — просто часами смотреть в одну точку, не имея представления о том, для чего встану на следующее утро. Неуверенность и тревожность очень сильно действуют на нервы: в них нет смысла, они кажутся глупостью сейчас, когда я об этом говорю — но грызут каждый раз, когда проклятый сон не хочет приходить... На этом месте, Хосок несильно пихает его в плечо — и заставляет остановиться. Потому что чем дольше Кихён говорит о своих проблемах, тем сильнее дрожит его и без того не слишком твёрдый голос и тем отчётливее ощущается треск в неподвижном воздухе между ними, как будто каждое слово врывается в него и рвёт на части с россыпью искр. Хосок знает: Кихёну многого стоило сейчас поделиться этим — и он правда тронут подобным доверием, но в то же время — искренне недоумевает и теряется от того, что тот так внезапно расчувствовался. С чего это вдруг они заговорили о серьёзных вещах?.. И как вообще ему следует на это реагировать? — Ты очень напряжен, да? — не найдя других слов, Хосок коротко вздыхает и подходит ближе. — Не уверен, что могу до конца понять все твои проблемы — и всё же я достаточно хорошо знаком с тем, что такое стресс и беспокойство. Так что, хотя не мне говорить это... но ты должен найти какой-нибудь способ расслабляться, а иначе вся твоя жизнь рано или поздно может превратиться в сущий кошмар. Хосок и самому себе-то помочь не в силах — что он может сделать для кого-то другого, какой ещё совет дать? И всё же, услышав это, Кихён вдруг улыбается: полупрозрачная тень стремительно, почти неуловимо пробегает по его лицу. — Я ищу способы, — он бормочет себе под нос, перебирая пальцами в кармане. — Пытаюсь как-то справляться с этим. Не скрывая лёгкой ухмылки, Кихён идёт дальше вдоль тротуара, а Хосок задумывается на мгновение, и тогда неожиданная догадка пронзает его. Ну конечно! В день, когда они впервые оказались в одной постели, Кихён произнёс такую фразу, которая почему-то врезалась Хосоку в память: «Я знаю способ, как мы можем помочь друг другу» — и только теперь её значение раскрывается перед ним полностью. Придя к такому выводу, Хосок замечает, что ритм биения его сердца бесконтрольно учащается и во рту почему-то пересыхает, так что приходится подождать немного, прежде чем выходит выдавить из себя: — Когда я рядом, что-то меняется? — спрашивать о подобном неловко, ещё и проклятая тишина давит на нервы, но Кихён не особо явно реагирует и даже не смотрит в его сторону. — В общем, да, — бормочет он. — Не знаю почему, но я всегда засыпаю быстро, когда нахожусь не в одиночестве, так что можешь быть уверен: ты здорово помогаешь. Это намного лучше, чем вообще не спать или напиваться до потери рассудка, шатаясь по барам до утра. Кихён сказал именно «когда нахожусь не в одиночестве», а не «когда я с тобой» — но Хосок, как ни странно, не придаёт этому особого значения. Внезапно, он осознаёт, что в этом они тоже похожи. Продолжая их встречи, он сам отчаянно ищет способы оградить себя от реальности — Кихён тоже бежит от чего-то, но не столь материального: от своих страхов и беспокойства, изводящего по ночам. На самом деле, он с самого начала не скрывал того, что мучается гнетущими мыслями — но, спустя недели, пока почти ничего об этом не напоминало, Хосок почти забыл, какая жуткая неразбериха царит у Кихёна в мыслях и на душе. — Может быть, я могу ещё чем-то помочь?.. — он просто не может не предложить этого, потому что не хочет показаться безразличным — хотя на самом деле, и сам понимает, что от него здесь не будет никакого толку. — Вряд ли, — пассивно отзывается Кихён. — Всё в порядке. — Если это мешает жить, возможно, было бы разумно проконсультироваться у психотерапевта. — Я терпеть не могу врачей, — бросает он неожиданно резко. — Говорил ведь уже. — И всё-таки... — Просто давай оставим всё так, как есть, — Кихён вздыхает, а его голос в считанные мгновения наполняется нешуточным раздражением: — Меня всё вполне устраивает, не беспокойся. Это первый раз, когда за весь вечер — нет, уже за долгое время — между ними повисает какая-то тяжесть. Можно сказать с уверенностью, что существует негласное правило о том, что они не должны вслух обсуждать причины своих отношений — не только с посторонними, но и друг с другом, в первую очередь. Даже если в глубине души им хочется понять больше из того, что происходит между ними и внутри них, что они так настойчиво цепляются друг за друга — это слишком опасно. Стоит только зайти за черту и вынуть наружу проблемы, которые они оба так настойчиво стремятся утопить во всём этом, и спокойствие тоже рушится. Даже если Хосок искренне хочет помочь Кихёну, гораздо больше он боится нарваться на конфликт с ним и лишиться того, что вот уже долгое время помогает ему самому держать себя в руках. Им не обязательно углубляться так сильно. Существует множество других вещей, даже более личных, которые они могут обсудить, не накаляя обстановку. — Осторожно! — Хосок вовремя обращает внимание на яркий свет фар, идущий сзади, прежде чем воздух рвётся на части от оглушительного моторного рёва — но ревущее чудовище из гладкой серебряной стали проносится мимо тротуара с такой ужасающей скоростью, что едва остается мгновение, чтобы дёрнуть Кихёна вбок. — Меня бы не задело, — тот отзывается абсолютно неизменяемым тоном, хотя отчаянно цепляется за куртку Хосока и тянет её на себя: его лицо наверняка становится на пару оттенков беднее, и сердце, должно быть, ухает сразу в почки. Хосок даже не успевает перевести дух, как его уши режет сразу несколько настойных воплей, слившихся в один жуткий грохот, на корню уничтожающий всю атмосферу вечернего безмолвия — пять или шесть мотоциклов, по очереди, несутся на полной скорости мимо них. Он морщится от громкого звука, злится на халатность проклятых ночных гонщиков — а Кихён, оцепеневший поначалу, вдруг оживляется и провожает их горящим взглядом. В последнее время, очень редко на его невыразительном лице можно заметить подобные всплески искреннего восторга. — Вон, эти ребята тоже по-своему развлекаются, — бормочет Хосок, с лёгким недоумением косясь на него. — Небось, сидят в офисе с девяти до пяти, а потом вот… сбивают по ночам всяких лунатиков, которым дома не сидится. — Я так завидую им, — неожиданно шепчет Кихён, всё ещё всматриваясь вдаль, где пропадает последнее эхо. — Очень сильно завидую. — Ну, даже не знаю… — И тебе тоже, — он продолжает, внезапно поддавшись какому-то очень сильному чувству. — Раньше я совсем не понимал этого безумного развлечения: думал, жуть какая, душу на тот свет отдать — раз плюнуть, всё тело болит, в лицо дует, ещё и вонь от выхлопов… А потом однажды прокатился — и всё мне стало ясно. Совсем не ожидал от себя такого — до сих пор не могу принять свои чувства, но мне правда понравилось… в тот день, с тобой. Эта вибрация в мышцах, свист ветра, ни с чем несравнимое чувство головокружительной скорости — уж это в сотни раз лучше, чем просто высунуться по пояс из окна. — Не знаю, — снова повторяет Хосок. — Лично я рассматриваю мотоцикл исключительно как способ быстрого перемещения из точки «А» в точку «Б», а не пропуск на больничную койку. — Возможно, ты удивишься, но в глубине души мне бы и правда хотелось как-нибудь попробовать себя в роли гонщика. — Не сказал бы, что поощряю твоё стремление, но вообще — можешь поинтересоваться этим, раз уж такое дело. — …но я не могу, — в ту же секунду, вырывается у Кихёна негромким шёпотом. — И думаю, что не смогу никогда. — Ты боишься? — Хосок внимательно заглядывает ему в глаза. — Не стоит. Сначала всегда страшно — потом привыкаешь. Иногда, конечно, возникают довольно опасные ситуации… но если соблюдать правила дорожного движения, а не вести себя как те ребята, можно легко втянуться и не пожалеть. Тут всё, конечно, упирается в деньги: сначала покупка, потом обслуживание, ещё и всякие дополнительные… — Это не такой страх, — Кихён решительно качает головой. — Проблема в том, что я себе не доверяю. — В каком это смысле?.. У Кихёна снова не выходит ответить сразу: он долго смотрит перед собой и сглатывает, когда пытается подобрать слова. Эта проклятая тишина, которая выскакивает всё время, уже успела как следует поездить по нервам за вечер — но сейчас Хосок ловит себя на мысли, что он не хочет, чтобы она нарушалась. Возможно, ему не нужно слышать того, что будет сказано дальше — и, скорее всего, он вообще не должен продолжать этот разговор, но уже слишком поздно. В то же время, Кихён расслабляется и фыркает: напряжение уходит с его лица, и голос становится выше, наполняется насмешливыми нотками — но только затем, чтобы смягчить эффект от следующего вопроса: — Как у водителя, у тебя ни разу не возникало желания, скажем, на полной скорости вывернуть в сторону руль? Сначала Хосок немного теряется — но когда до него доходит смысл услышанного, по спине проносится мелкая дрожь, и в груди невольно ёкает. — Ну, если бы однажды возникло — я бы сейчас перед тобой не стоял, — через считанные мгновения в основании горла сам собой собирается липкий ком, и голос деревенеет. — Что за глупость. — А вообще, — Кихён не планирует на этом заканчивать, хотя прекрасно видит, что воздух накаляется после его слов. — Хотя бы иногда, у тебя возникают какие-нибудь жуткие навязчивые побуждения?.. Хосок сам не понимает, как и из-за чего ему удаётся так быстро разозлиться: даже не потому, что эти слова действительно задевают за живое — ведь у него нет никаких причин отвечать Кихёну утвердительно; просто это очень жутко звучит, а у Хосока подсознательный, почти неконтролируемый страх перед подобными вещами. От мыслей обо всем, что даже отдалённо может быть связано со смертельной опасностью и нанесением увечий, его сразу начинает трясти — как будто это всё находится где-то за гранью его восприятия, огороженное прочными стенами и спрятанное под знаком табу. Так было далеко не всегда, но Хосок уже не в первый раз отмечает, что с возрастом он становится всё более чувствительным и мнительным: вместо того чтобы крепнуть, его нервы с каждым годом расшатываются всё сильнее. — Какие, например? — отвечает он, наконец, сильно напрягая голосовые связки. — Глотнуть уксуса? Или, может, спрыгнуть с моста? — Ну мало ли, — Кихён пожимает плечами — но, когда наконец замечает, как побледнело лицо Хосока (и никакая темнота не может полностью этого скрыть), стремительно отступает: — Не бери в голову, меня просто ударило что-то — захотелось спросить. — И кто вообще спрашивает такие вещи?.. Кихёну явно неловко: должно быть, он не рассчитывал на такую реакцию — в любом случае, ему следовало бы лучше подумать, прежде чем бросаться подобными фразами. Хосок никак не может успокоиться и чувствует, как по всему телу расползается склизкая, напряженная дрожь. Кихён... очень непонятный, всё-таки. То строит из себя пример исключительной серьезности, то вдруг начинает высказывать всякие глупости, на которые даже непонятно, каким образом следует реагировать — хотя сильнее всего беспокоит то, что на этот раз всё может выходить за грань простой шутки. Хосок подозревает, что Кихён спрашивал не просто так — ему правда было нужно узнать ответ, и у этого странного интереса есть причина, о которой не хочется даже думать. — Не вообрази себе только ничего такого, — Кихён вовремя останавливает поток его панических мыслей. — Недавно, в процессе работы над одним рефератом, я наткнулся на статью по психологии, описывающую интересный феномен — очень странное свойство человеческой природы, которое до сих пор никто толком не может объяснить. Мне просто захотелось узнать, испытывал ли ты когда-нибудь подобное чувство или нет. — Стремление умереть? — Нет, это не то, — Кихён морщится, замахав руками. — Стремление умереть — это уже суицидальная наклонность, а такие вещи обычно не возникает спонтанно. Я говорю о желании сделать что-нибудь опасное и безумное без всякой разумной причины, настигающее в непредсказуемый момент: резко съехать с дороги, разбить стекло кулаком, перебежать дорогу на красный свет. Просто поддаться моменту и сделать какую-нибудь жуткую глупость, не думая о последствиях. У тебя не бывало такого? — Хочешь сказать, у тебя бывало?.. — Хосок смотрит на него пристально, примораживая взглядом к земле. Насчёт себя он не желает ничего говорить. Возможно, впервые за эти два месяца их тесного общения Кихён пробует поискать у него понимания — но Хосок просто не готов дать его: не из-за эгоизма, а просто от ощущения страха, грызущего изнутри. С каждой секундой, этот разговор вызывает в нём всё больше резкого неприятия и отторжения: ему хорошо живётся и без знания о подобных вещах. — Это не признак сумасшествия, — в то же время, убеждённо заявляет Кихён. — Между прочим, в статье было написано, что навязчивые побуждения — бич современного общества. Как я уже говорил, люди часто обманываются собственным разумом. Это всё из-за стресса. Все проблемы сейчас из-за стресса. — Тебе просто нужно меньше читать и больше спать. — Когда человек измотан проблемами и рутиной, он тяготеет к тому, чтобы сделать что-нибудь до крайней степени безрассудное. Эти желания далеко не всегда воплощаются в реальность — и всё же, примерно пять процентов аварий в наше время происходит не из-за сбоя в технике или человеческого фактора, а потому что в один прекрасный день кому-то в голову ударяет желание съехать в кювет. Как будто люди массово устают от жизни. Это похоже на... — Прекрати, пожалуйста, мне не хочется об этом слушать. — От такой статистики и правда немного жутко, — Кихён не обращает внимания на его просьбу и никак не может уняться: — Знаешь, у меня тоже часто бывает чувство, будто бы я себе не принадлежу. Иногда просто не знаю, что сделаю в следующую секунду. Всё время... будто прямо сейчас могу... — Да хватит! Хосок резко останавливается: он сам очень зол на себя за то, что с такой жестокостью обрывает Кихёна — но не может ничего с этим поделать; ему просто не по себе от его слов, и всё тело покрывается холодным потом. А Кихён, вместо того чтобы обидеться, протяжно вздыхает и смотрит на Хосока со снисхождением — похоже, наконец осознает и принимает его чувства. Пока они молча стоят друг напротив друга и не знают, как нарушить неловкость, застывший воздух разрывает сирена: три полицейские машины легко, почти беззвучно, если сравнивать с недавним рёвом двухколёсных монстров, проскальзывают мимо: Хосок отвлекается на них, чтобы только не смотреть Кихёну в глаза. — Прости, — бормочет он. — Я тоже совсем не понимаю, что со мной происходит. — Это я должен извиняться, — тот снова вздыхает, опуская глаза. — Не стоило, наверное... о таком заговаривать. Тогда, кое-как собравшись с мыслями, Хосок делает несмелый шаг, протягивает руку — Кихён слегка наклоняет голову набок, угадывая его намерение и не противясь ему, но смотрит только на тротуар. Тот проводит ладонью по чужим волосам, медленно и нежно — потому что это единственное, чем он может выразить сейчас свою поддержку: какой-то незамысловатый жест, в который, при желании, можно попытаться много всего вложить. Хосок, вообще-то, не уверен, что Кихён понял его — если честно, он сомневается, что сам себя как следует понимает, но в любом случае, прикосновения к мягким волосам успокаивают ему нервы. — Ну и что мне с тобой делать? — ладонь спускается вниз и скользит по холодной щеке. — Как мне вообще стоит воспринимать подобные вещи?.. — Будешь теперь думать, что скоро мне совсем осточертеет весь мир, и я брошусь под машину?.. — Кихён фыркает, насмешливо сощурив взгляд. Хосок вздрагивает, отворачивается и снова злится: — Не шути о таких вещах! — А ты не принимай всё так близко к сердцу, — тот вздыхает и не глядя нащупывает его руку. — Конечно, я преувеличиваю. В моих планах нет себя калечить и расставаться с жизнью тем более. Просто иногда я слишком устаю, и меня против воли посещают очень странные мысли — было интересно узнать, возникает ли у тебя что-то похожее, вот и всё. — Ты же видишь, что мне это неприятно. — Просто бывает довольно забавно действовать тебе на нервы. Без всяких лишних слов, Хосок вырывает своё запястье, разворачивается и идёт прочь. Он чувствует, что с него уже хватит разговоров на сегодня — но не уверен, хочет ли отделаться от Кихёна совсем или всё-таки ждёт, что тот бросится следом. К счастью, Кихён решает всё сам: обычно он не проявляет подобной настойчивости, но в этот раз ведет себя совершенно иначе — почти не колеблясь, догоняет Хосока, хватает его за локоть и прижимается всем телом так, что у того сердце делает сразу тройное сальто, и всё тело бросает в пот. Хотя и сбитый с толку, Хосок упорно игнорирует это чувство и смотрит в сторону, не представляя, что он теперь должен сказать — но даже не думает о том, чтобы вырываться. Кихён всегда делает, что хочет. Он невыносим, и из-за этого хочется постоянно злиться на него. Но в то же время, Хосок физически не может — сколько бы не пытался, продолжает мириться со всем, что тот выкидывает, и со всеми его словами, потому что даже простые прикосновения рук выносят мозги к чертям — со всеми гнетущими мыслями и последними крупицами напряжения. Всё-таки, молчаливый Кихён нравится Хосоку гораздо больше. Для него хорошо, когда существуют только эти прикосновения: в них нет тревоги и беспокойства, никакого скрытого смыла — и они не вызывают такого страха в душе, как слова. «Просто заткнись» — хочется сказать, и Хосоку противно от собственных мыслей, но теперь, по крайней мере, он понимает причину их появления. Он убеждается: в Кихёне есть что-то, что отталкивает его — какая-то часть внутреннего мира, тайная и мрачная, каждое проявление которой хочется игнорировать. Но если он забудет о ней, то погрузится в плен до конца — и ничего не сможет с этим поделать. — Эй, не обижайся, — в это же время чёртов голос, убивающий нервные клетки пачками, просачивается под кожу, и прерывистое дыхание опаляет ухо: должно быть, Кихён поднимается на носки, пытаясь достучаться до него: — Ты не так меня понял, уймись. — Да ну? — в уже привычном безрассудном порыве, Хосок дёргается и внезапно оборачивается — затем кладет ладонь ему на спину, чтобы тот не попробовал отшатнуться, и смотрит прямо в глаза, пытаясь что-то — он сам не до конца понимает что — разглядеть в их глубине. Кихён замирает от неожиданности: даже сейчас, он всё ещё не может привыкнуть к подобным резким выпадам; а вниманием Хосока полностью овладевают приоткрытые в изумлении влажные губы — и он целует их увлеченно, даже с жадностью, запустив пальцы в чужие волосы. На этот раз, не из-за того, что ему есть, что сказать этим — просто это единственное навязчивое желание, с которым ему не справиться, вне зависимости от времени суток. Знакомая близость всё заглушает: обиду, сомнения и беспокойство — остается только странное ощущение теплоты, душевное спокойствие и эйфория; Хосок тонет в этом ощущении, как и всегда, и ему ничего больше не нужно, чтобы почувствовать себя лучше. Иногда в нём крепнет убеждение, что они с Кихёном — безумно далекие друг от друга люди, не связанные ничем; но стоит только им оказаться рядом, как неведомая сила рвёт в клочки его привычный мир. Даже теперь, Хосоку не удаётся защитить сознание от желания продлить это чувство настолько, насколько возможно, и даже сделать его чем-то большим: углубить, расширить — во времени, значимости и силе ощущений. Сначала он ловит себя на мысли, что ему в сущности наплевать на Кихёна и его проблемы: он не слишком беспокоится о нём и не так уж часто хочет его видеть, а затем — с ещё большим ужасом осознает, что никто другой не нужен ему так сильно; всякий раз он вынужден замечать это временное помутнение и глушить его в самом зачатке: влияние эмоций в нём слишком значительно, но эмоции — всего лишь продукт гормонов и следствие сильной близости. Хосок пытается убедить себя: его поверхностное отношение к Кихёну может меняться хоть по десять раз на дню — а если заглянуть глубоко в душу, там не будет ничего достаточно сильного и значимого; но он уже не уверен в этом так твёрдо, как раньше. Кроме того, ему совершенно не понятно, как реагировать на всё то, что Кихён сегодня сказал ему — и откуда вообще взялась вся эта внезапная откровенность? Изначально, они не предъявляли друг к другу каких-то возвышенных требований, не договаривались о взаимном понимании и не предполагали особого вмешательства в проблемы друг друга — поэтому, если Хосок хочет сделать вид, что ему наплевать, и лишний раз не трепать себе нервы, он не должен чувствовать себя эгоистом. Но что если Кихён обращался к нему за чем-то большим, чем просто за возможностью выговориться? Нет никаких достоверных способов узнать об этом наверняка. Одно можно сказать: Кихён вряд ли обижен, потому что не просто позволяет целовать себя — ещё и сам обнимает Хосока за плечи, затем медленно проводит ладонями сверху вниз, надавливая и цепляясь за ткань кожаной куртки. Но стоит тому прерваться — и Кихён делает решительный шаг назад. На его лице нет недовольства, только беспокойная растерянность, как будто произошедшее сбивает его с толку. — Не надо, мне на работу завтра с утра, — выговаривает он, наконец, резко оправив пальто, которое неудачно приминается. — А это здесь причём?.. — Хосок проводит по губам ладонью и хмурится, внимательно наблюдая за его действиями. Кихён не торопится отвечать. Он нервно смотрит на часы и бормочет: — Уже поздно. Давай пойдём домой. Тихий, мирный — но при этом удивительно неспокойный вечер подходит к концу. Хосок вздыхает и кивает. Он должен выспаться, да и Кихёну явно не помешает отдохнуть. — Ты можешь не провожать меня, — бормочет тот, отворачиваясь. Судя по всему, что-то вновь начинает беспокоить его. — Я и сам в состоянии дойти. — Всё в порядке, — Хосок резко мотает головой. К этому моменту, он почти приходит в себя. — Мне не трудно. — Ты уже заметил, наверное, что ночью я начинаю болтать всякую чушь, — Кихён нервно улыбается, закрывая лицо рукой. — По-твоему, дело во времени суток?.. Они стоят друг напротив друга, и сейчас тишина уже не кажется такой уж гнетущей, странной или неправильной — за ней оказывается скрыто нечто большее, какое-то особое значение и смысл, понятный только им одним. Когда они молчат, то действительно не чувствуют неловкости: не только потому, что так не боятся ранить друг друга — просто без слов им гораздо проще прийти к пониманию, если дело касается серьёзных вещей. А может, проще не замечать — игнорировать тот факт, что они уже начали делать что-то непоправимое. По крайней мере, Хосок так думает. Но у Кихёна, похоже, немного другое мнение на этот счёт. — Я часто молчу не потому, что мне хочется тебя игнорировать, — говорит он ни с того ни с сего, глядя прямо ему в глаза. — Просто я слишком сильно тебе доверяю. Хосок не понимает значения этих слов — но знает, что не должен спрашивать. На данный момент, ему хватает и этого: что бы там ни было, он не может никуда уйти и оставить Кихёна одного — а всё остальное сейчас не важно. Поэтому, Хосок вздыхает немного обреченно, хватает его за руку — тот не возражает — и идёт по направлению к его дому (по крайней мере, надеется, что идёт, потому что очень смутно представляет, где вообще находится), а Кихён закатывает глаза и бормочет: — А ведь у нас впереди долгий путь. — Если опять начнешь болтать какую-нибудь чушь, наверное, это я начну тебя игнорировать. — Прости меня. Хосок вздрагивает и останавливается: смутное предчувствие терзает его — мысль о том, что Кихён извиняется за нечто большее, чем просто пара неоднозначных слов. За что-то, что произошло сегодня — и за то, что вскоре произойдет. — В следующий раз, когда захотим устроить ночную прогулку, нам всё же придётся взять с собой Минхёка, — он бормочет, ускоряя шаг. Думать об этом не хочется. — Если тебе так спокойнее, то почему бы и нет. Это не сможет продлиться вечно. В какой-то момент, даже темноты ночи перестанет хватать для того, чтобы скрывать за собою растущий мрак. Но сейчас, пока у них ещё остаётся время, Хосок продолжит отворачиваться и закрывать глаза. Он будет знать, какие беспокойства Кихён хранит у себя на душе, но не нарушит молчания. Он до сих пор точно не знает, как относится ко всему этому. Но голос, наполненный печальной задумчивостью, и слова «Прости меня» ещё надолго останутся запечатлёнными в его памяти. Сегодня, между ними снова что-то меняется. Стрелка часов замирает на секунду, чтобы затем продолжить ход с удвоенной скоростью. На следующий день они встретятся и ничего не скажут друг другу, как и всегда.
