Sick Boy

      Хосок замечает это перед перекрёстком: светофор загорается красным, и приходится затормозить перед самой разметкой — среди потока машин, громадный чёрный внедорожник уже далеко не в первый раз отражается в зеркале заднего вида мотоцикла: затемнённые стёкла, и водителя почти не видно — нельзя сказать точно, сколько человек сидит в машине.       Хосок достаточно мнительный человек, но, вообще-то, не параноик — вот только беспокойство всё равно вгрызается в его нутро, потому что он готов поклясться: этот внушительный автомобиль, одними только колёсами достающий до половины высоты мотоцикла, впервые возник поблизости ещё минут десять назад — а то и раньше. Машина не спешит разгоняться и тащится на хвосте, проигнорировав уже с десяток возможностей для обгона: Хосок сегодня не стремится к скорости и пропускает всех подряд вперед — вот только не все, похоже, пользуются его вежливостью.       Не хочется трепать нервы поспешными выводами, но Хосок также не может просто махнуть рукой на своё наблюдение: при первой возможности, он наклоняется к рулю и выжимает газ почти до упора — тогда вывески, огни, блестящие в уличном свете гладкие бока не слишком торопливых машин смазываются, но зеркало заднего вида по-прежнему ловит мрачный силуэт на фоне городских огней, точно не спешащий пропадать из виду. И это уже действительно похоже на причину для нешуточного беспокойства. Хосок думает замедлиться и встать к обочине: может, тогда подозрительный автомобиль проедет мимо, но... а если нет? Чтобы опасения рассеялись или подтвердились, нужно идти на риск — но инстинкт самосохранения твёрдо протестует против такой идеи, и рука замирает на рычаге тормоза, как будто в ней заклинило суставы. На полной скорости Хосок проскакивает нужный ему поворот, потому что на ходу соображает: последнее место, куда следовало бы приводить возможных преследователей — это его дом.       «И кому я только нужен?» — такой мыслью он пытается себя успокоить, продолжая беспорядочно кружить по кварталу, после чего всерьез задумывается: что в нём вообще может представлять интерес для потенциального злоумышленника? Пожалуй, только здоровые органы, но это какой-то уж слишком притянутый за уши сценарий.       И нет, Хосок не паникует. Беспокоится немного, нервно сжимает руль вспотевшими ладонями, но не подпускает к себе липкое чувство страха ни на шаг. К счастью, в этом смысле самоконтроль его не подводит: жизнь научила не терять голову в непредвиденных ситуациях — и даже если что-то по-настоящему страшное грозится нагрянуть этим вечером, он уверен, что сохранит разум холодным так долго, как только сможет.       Хосок ещё не покидает квартал, пытаясь найти выход из этой дрянной ситуации, но выезжает на незнакомую улицу: движение здесь становится плотнее — и в голове проносится мысль. Если подумать, внедорожник при всём желании не сможет следовать за мотоциклом повсюду: кое-где ему просто не пролезть — так что можно попытаться проскочить между рядами машин, если те остановятся во время очередного дорожного затора. Но здесь у Хосока возникает сложность: необходимо собрать всё мужество в кулак и идеально подсчитать нужный момент, чтобы быстро и беспрепятственно нырнуть в какую-нибудь подворотню, а оттуда — дворами на другую улицу, подальше отсюда. Ведь как только он ясно даст понять преследователям, что заметил их — те могут выкинуть в ответ всё, что угодно.       «Я вам здесь не герой гонконгского боевика» — честно говоря, до Хосока к тому моменту ещё не совсем доходит реальность ситуации, но так даже лучше: ведь стоит только ему задуматься, как воображение вступит в ход, и теории происходящего, одна страшнее другой, усилят давление страха на разум — вообще, чем дольше будет длиться вся эта неопределенность, тем труднее станет соображать.       Когда движение прерывается из-за очередного светофора, Хосок ещё несколько раз бросает взгляд на зеркало: убедившись, что внедорожник даже не думает никуда исчезать — он подгадывает момент для манёвра. Машины вокруг наконец-то замедляют свой ход: пока между ними остаётся место, Хосок постепенно перестраивается в ряд у двойной сплошной так, чтобы снова оказаться перед пешеходным переходом. Через несколько метров дальше — разворот на противоположную полосу, и кажется, что удача полностью на его стороне. Как только загорится зеленый, он сможет оказаться на встречной, оттуда дворами проскочит в более или менее знакомый район — а там уже никому не удастся его выследить.       Возможно, было бы логичнее прижаться к обочине и свернуть в узкий просвет между двумя панельными домами с этой стороны улицы — но Хосок вовремя ловит себя на мысли, что не знает, сквозной ли там проезд: будет довольно глупо в попытке бегства загнать себя в тупик.       Он сжимает руль так, что белеют пальцы. Кто ни был в той машине и с какими бы целями этот человек (а может быть, люди) ни прицепился к нему на хвост — чтоб ему в люк какой-нибудь провалиться. Буквально исцарапав руль в ожидании зелёного света, Хосок проходится по всем проклятьям, которые знает, и даже по тем, которые никогда до этого не позволял себе произносить вслух: в такой момент, у него ни на что больше не хватает ни сил, ни времени. После — секунда, другая — последний взгляд назад. Внедорожник в той же полосе, но на три машины дальше. Когда светофор даст сигнал к движению, потоку машин потребуется время, чтобы сдвинуться с места — но мотоцикл успеет исчезнуть ещё до того, как преследователь опустит ногу на педаль газа.       Красный свет впереди мигает, и по всем мышцам пробегает напряженная судорога: чтобы успокоиться и действовать по плану, Хосок наклоняется вперед, медленно наполняет воздухом лёгкие... Затем, настает нужное мгновение, и он уже почти решается — но буквально за пару секунд до рывка что-то странное происходит: чёртов внедорожник двигается в бок из своего ряда и выворачивает на встречную. Скрип тормозов, гудки и крики — всё заглушается одним сплошным гулом у Хосока в голове, и ему больше не под силу сдержать волнообразный приступ ужаса, резко накрывший с головой; сердце ударяется в рёбра и замирает, а руки машинально выворачивают руль в противоположную сторону. Всего секунда: внедорожник замирает прямо напротив него — наплевав на правила дорожного движения и создав внушительную преграду для других машин, отрезает запланированный путь к бегству — а Хосок в это время отчётливо видит трех человек сквозь лобовое стекло. В голове — яркая вспышка, белая пустота: опираясь на работу рефлексов, он кардинально меняет направление движения и бросает мотоцикл в противоположную от преследователей сторону — прямо вдоль пешеходного перехода. Хорошо, что все люди к тому моменту уже успевают пройти, но соседние машины пронзительно гудят и едва не таранят его сбоку. К счастью, каким-то чудом Хосоку удаётся проскочить — и он, не помня себя от шока, ныряет в узкую арку между двумя домами, которую заметил ещё до этого, но не стал рассматривать в качестве подходящего укрытия.       Внутри сумрачно и тихо — даже слишком. Руки и ноги не слушаются, не хватает сил взглянуть назад: Хосок заезжает за угол, глушит мотор и соскакивает на землю. Он оставляет мотоцикл около мусорных баков — а сам по инерции бредёт дальше на негнущихся ногах, все ещё не до конца осознавая, что сейчас произошло; просачивается между двух кирпичных стен и только там наконец вспоминает о том, как нужно дышать. Краем глаза он замечает тусклую вывеску какой-то уличной забегаловки, не доходит дотуда метров пять и останавливается напротив решётчатого окна. Итак. Первая мысль, которая выскакивает в опустевшей голове, самая логичная и важная — вероятно, здесь его не найдут. По какой-то причине, преследование резко прекращается: хотя Хосок не оборачивался, он не слышал, чтобы какая-нибудь ещё машина заезжала в переулок следом за ним.       Конечно, всё это очень странно. Просто какое-то безумие.       По спине течет пот, и сердце всё никак не хочет успокаиваться. Панике поддаваться плохо, страх — самый главный враг человека; но какая ещё здесь может возникнуть реакция?! Хосок привык ощущать себя в безопасности: с самого детства его учили не связываться с плохими людьми и не лезть в чужие дела, так что он никогда не позволял втянуть себя в сомнительные предприятия и сам не светился в среде криминала. Это значит, что с ним по определению не должно случаться подобных вещей — такое он до сих пор видел только в сериалах про мафию. Насколько велики шансы, что всё произошедшее сейчас — лишь нелепая случайность? И какова вероятность того, что у неизвестных была конкретная цель в его отношении?..       На подкосившихся ногах Хосок съезжает по стенке вниз и обхватывает голову руками, стараясь склеить воедино рассеивающиеся мысли. Надо успокоиться. Спокойно дышать. Думать о чём-то хорошем. Он понимает, что должен собраться, но ничего не может с собой поделать: тело не слушается — скорее из-за того, что его чуть не размазало в лепешку по асфальту несколько минут назад, чем от ситуации в целом. Но когда он раз за разом прокручивает в голове произошедшее, всё тело начинает лихорадить. Соединить смешавшиеся обрывки образов по-прежнему тяжело, и тягучая боль давит сверху на череп.       В любом случае, он не запомнил ни номера машины, ни марки, ни лиц — ему врезался в память только чей-то лысый череп с красной повязкой, но от этого вряд ли будет много толку, если куда-то обращаться.       «Так, — Хосок наконец нащупывает внутри себя какой-то стержень и рывком встает на ноги: он просто думает о том, насколько жалким выглядит со стороны в этот момент. — Что это ещё за сопли?!»       И всё же, он не успевает толком расслабиться, как резко вздрагивает из-за шороха сбоку: чьи-то шаги слышатся на крыльце — там, где висит та неприметная вывеска, глаза улавливают стройный силуэт в кольце тусклого света. Хотя разум в это же время продолжает на удивление трезво оценивать ситуацию: твердит, что бояться нечего — всё нутро опять замирает в ужасе, и тело готово защищаться от кого угодно и чем угодно, прежде всего кулаками, а может быть даже лежащим на земле кирпичом. Кто бы не решился побеспокоить Хосока в таком уединенном месте, он явно выбрал не лучшее время.       — Эй, здесь кто-то есть? — незнакомец замирает на лестнице и пристально всматривается в темноту: судя по силуэту, это — молодой парень примерно его возраста, в длинном пальто.       Долгое мгновение молчания. Дыхание у Хосока прерывается, и разум вновь пожирает глухой вакуум.       Да быть такого не может. Голос, эхом отдавшийся от кирпичных стен, слишком ему знаком. Без шуток — он готов поклясться, что не ошибся. Неважно, сколько времени прошло с тех пор, как Хосок слышал его в последний раз: именно этот глубокий, бархатный баритон он узнал бы где и когда угодно, вне зависимости от того, в какую жуткую кашу взбиты его мысли. Но это же невозможно. Хосок пытается собраться и осмыслить ситуацию, но приходит только к единственному выводу: всё, что произошло с ним с начала этого вечера, способно иметь лишь одно разумное объяснение: это просто бессмысленный, бессвязный сон.       — Что-о... — человек на лестнице, и вовсе никакой не незнакомец, тоже искренне изумляется, его голос почти дрожит от удивления. Яркий луч фонарика, включенного на телефоне, ударяет Хосоку в лицо, и тот морщится, стараясь покрепче зажмурить глаза: — Да быть не может!       Однажды Хосок уже нарвался на безумное совпадение: в тот раз, когда пришлось вступиться за Кихёна перед тремя сомнительными личностями в пивном баре, их неожиданная встреча была похожа на причудливый каприз судьбы. Но по сравнению с тем, что сейчас происходит, язык не поворачивается назвать тот случай неправдоподобным: по крайней мере, Хосок хоть как-то контактировал с Кихёном до того момента да и жили они примерно в одном районе. Но человек, в чьё бледное лицо он сейчас всматривается, чей голос раз за разом прокручивает в голове, был отделён от него не только пространством многомиллионного Сеула — но и временем, стирающим всякую связь.       — Хосок...       «Я не верю в совпадения, — проносится в голове стремительная мысль, пока он продолжает стоять без движения, только открывая и закрывая рот с выражением рыбы, наглотавшейся свежего воздуха. — Может быть, я просто схожу с ума».       — Хосок! — не проходит и пяти секунд, как внушительная туша виснет на нём, и он чуть не падает — просто потому, что всё тело явно отказывает вместе с мозгами. — Не могу поверить! Это просто... просто чудо какое-то. Я... сейчас... это правда ты...       Хосок действительно не понимает: проблема в его заторможенном восприятии или же парень действительно лепечет какую-то бессвязную чушь; это достаточно долго продолжается — слишком долго, поэтому он поспешно и даже немного резко освобождается от нежеланных объятий. В груди не остаётся ничего, кроме чувства растерянности и раздражения. Дурацкий фонарь по-прежнему бьёт в глаза, и почему-то хочется злиться. Нет, всё же это какой-то бред. Хосок понимает, что должен реагировать иначе, но не ощущает в душе даже намёка на радость.       — Енбин, — поэтому цедит почти по слогам, всё ещё с оттенком недоверия.       Не имеет значения, является ли всё, что сейчас происходит, сном — всплывшее из глубины памяти имя всё равно не приносит с собой в реальность ничего, кроме отторжения и чувства испуга.

***

      — Я... просто покурить вышел, — после пяти минут, странная и даже немного дурацкая, можно сказать, улыбка по-прежнему не сползает со светлого лица.       Хосок отчётливо помнит Кан Енбина: любимца и главного красавчика школы, в которой он когда-то учился, но воспринимает его иначе — как бывшего и бессменного вокалиста, лидера музыкальной группы любителей-старшеклассников с довольно стрёмным названием «Свирепые волки» — той, что получила некоторую известность в узких кругах, несмотря на довольно короткое время своего существования, и была частью их общего прошлого, такого далёкого — совсем ещё юношеского.       Очевидно, что у Енбина, с его выдающимися талантами и качествами, было много поклонников в школьные годы: среди них он носил метафоричные прозвища «ледяной король», «обладатель холодной харизмы» — а редкие ненавистники за глаза обзывали его «бесчувственным бревном». Хосок не видел причин спорить ни с теми, ни с другими: в школьные годы было практически невозможно разглядеть в Енбине яркие проявления чувств, он был весьма спокойным человеком — по этой причине чрезмерное выражение радости, с самого первого мгновения их встречи, полностью сбивает с толку. Полное несоответствие того, что Хосок видит перед собой, и сохранившегося в памяти образа, приводит к замешательству — хотя, казалось бы, куда уж здесь удивляться ещё сильнее.       — А я... шёл мимо, — он растерянно бормочет, потому что сам, вне зависимости от того, что говорится сейчас в голове собеседника, не может даже частично разделить его радость, хлещущую через край.       Это кажется вполне адекватной реакцией. В конце концов, они не виделись больше трех или даже четырёх лет — и не должны были, по всем законом логики, бросаться друг к другу с такими горячими объятиями, помня о том, как когда-то расстались. Если подумать, расставания как такового не было вовсе, просто Хосок как-то собрал свои вещички и буквально сбежал из родного города, где началась и закончилась вся эта авантюра с музыкальной группой, в Сеул — это было после выпускного, если даже не на следующее утро. Тот период его жизни вообще отмечен обилием не самых приятных событий, поэтому желания ворошить память не возникает: даже если связанные с ними эмоции давно остыли и затвердели, прикосновения к старым ранам всегда причиняют боль. И хотя Хосок не раз пытался внушить себе, что винить ему некого и не за что, можно только оставить всё как есть и забыть — такие вещи, как не старайся, не стереть из памяти без остатка.       Вообще, конкретно с Енбином Хосок, кажется, не успел тогда поссориться, но с группой в общем у него были довольно натянутые отношения к выпуску — и он это хорошо помнит. Так к чему теперь эта слёзная сцена воссоединения? Все эти годы Хосок даже не подозревал, что ему придётся встретить кого-то из бывших товарищей — а случись такое, хотел бы пройти мимо, прикинувшись близоруким.       Вот почему реакция Енбина кажется такой странной. Конечно, у многих людей характер может меняться с возрастом, но как правило всё происходит наоборот: кто-то разочаровывается в жизни, сталкивается с трудностями, а кому-то, в конце концов, приходится психологически взрослеть, безвозвратно теряя часть юношеского оптимизма, открытости и энергичности. Но обратную трансформацию Хосок наблюдает впервые, и здесь у него только два предположения: то ли Енбин искренне рад его видеть (что кажется начисто лишенным рациональной причины), то ли у него сейчас исключительно счастливый период в жизни, когда что угодно хочется воспринимать с улыбкой от уха до уха — это пожалуй, более вероятно.       Есть и ещё один повод задуматься. Очень удивительно, что Енбин не находит странным его объяснения: мимо чего Хосок, спрашивается, шёл в узком и глухом переулке? И почему стоял у стенки, смертельно бледный? Тот не спросил этого — возможно, просто не заметил, ослепленный радостью встречи — в любом случае, ему бы следовало изумиться чуть-чуть сильнее. А то выходит как-то странно: Хосок явно теряется и никак не может осознать происходящее, при этом ещё и ёрзает на месте от напряжения, как будто под ним раскалённые угли — а Енбин наслаждается вечером и ведёт себя так, как будто они чуть ли не договорились здесь встретиться, буквально распространяя вокруг флюиды неподдельного воодушевления и счастья.       «Возможно, причина в том, что это не за ним гнались полчаса на внедорожнике», — приходит на ум разумное объяснение, и Хосок пытается подумать о ситуации проще: как бы там ни было, теперь он в полной безопасности, поэтому может перестать быть таким подозрительным и дёргаться без повода — а то создаст о себе неприятное впечатление.       — Судьба — удивительная штука, согласись? — Енбин активно хлещет из стакана что-то, по виду и запаху напоминающее пиво — но он пока не пьян, кажется, просто немного навеселе.       Уже сейчас, Хосок начинает завидовать: вот где бы и ему взять столько невозмутимости.       Надо сказать, что атмосфера в забегаловке характерная: пустота, тишина и приглушенный свет; диваны холодные, твёрдые, столы с разводами — а с кухни несет чем-то мерзким и жирным. Глазам совсем не за что зацепиться вокруг: Хосок готов смотреть куда угодно, но только не в лицо собеседнику. Изначально, он не планировал заходить сюда и разговаривать, но всё произошло слишком быстро, само собой — наверное, он всё ещё был в шоке и не понимал, что происходит, поэтому так легко поддался и даже сопротивляться не стал, когда Енбин схватил его за руку и затащил внутрь.       Неважно, с кем именно Хосок поссорился тогда, четыре года назад — он поступил не лучшим образом со всеми из группы, когда принял решение пропасть и полностью оборвать контакты. Тот факт, что Енбин до сих пор не припомнил ему этого, вызывает массу удивления — как будто они расстались друзьями, без всяких происшествий и недопониманий.       — Вообще, никогда бы не подумал, что вот так тебя встречу, — Енбин продолжает говорить, не ощущая никакого стеснения, как будто ему на самом деле память отшибло, и обильно жестикулирует: — Я много гадал, ещё до переезда: иногда, закрывал глаза и представлял — как ты там, что с тобой стало?.. Невероятно интересно. Поэтому давай не будем терять времени — расскажи побольше о своей нынешней жизни в столице, я жуть как заинтересован.       Очевидно, что просьба исключает право на отказ: Хосок машинально напрягается — чем он может поделиться с этим человеком и что тот вообще ожидает услышать от него спустя столько лет?.. Прежде музыка была единственным, что их связывало — но Хосок давно отдалился от неё, закрыл для себя дорогу в тот мир, оставив лишь слабый просвет в виде редкой практики на синтезаторе — и то лишь благодаря упрямству Чжухона — больше сказать на этот счёт ему нечего. А о том, что происходит в его жизни в последние годы: о том, что со всеми своими талантами и амбициями он просто запер себя в однообразной, действующей на нервы работе и смирился с загнанным, чаще всего подавленным существованием — по понятным причинам, особо распространяться не хочется.       — Хорошо, давай я начну, — молчание неприятно затягивается, так что Енбин без промедления берет дело в свои руки; Хосок опускает фразу «Я не просил», надеясь, что она достаточно явно отражается в его взгляде — но собеседнику явно до лампочки. — Понимаешь, сразу после выпуска...       Хосок хорошо помнит: он сразу невзлюбил Енбина, когда впервые встретил его. И сам с себя тогда поразился, потому что предвзято смотреть на людей и питать отрицательные чувства к другим без причины было совсем не в его духе — но антипатия возникла, и уже ничто не могло на это повлиять. Енбин показался Хосоку высокомерным вначале: из-за того, что не показывал эмоций, открыто гордился своей завидной внешностью, талантами и вообще, очень любил говорить о себе — зачастую то, что другим было знать не так уж необходимо. Даже сейчас, Хосок не уверен, что ему интересно слушать все эти детали не слишком выдающейся биографии бывшего товарища, так что в ход идёт давно выработанное умение пропускать мимо ушей то, что не слишком его волнует — уже после школы оно не раз было опробовано и на Хёнвоне, и на Минхёке — надо сказать, весьма успешно.       — ... я сейчас пою в разных клубах в составе инструментального бэнда, — но слух также натренирован на то, чтобы вычленять из бьющего ключом речевого потока то, что действительно представляет интерес. — На самом деле, мы в основном делаем каверы на популярные песни...       — Вот как, — само собой вырывается у Хосока, и он толком не понимает, почему вообще открывает рот. — Я очень рад, что ты по-прежнему поёшь.       — Ну, я же люблю это, — глаза Енбина загораются ещё сильнее прежнего. — Мой вокал становится лучше день ото дня: если ты сейчас его послушаешь, то с трудом найдешь хоть что-то от прежнего дилетантства.       Хосок любил его голос: без всяких сомнений, с первой же секунды, как только его услышал, был поражен до глубины души, и даже первоначальная неприязнь к самому Енбину не смогла повлиять на это. Вообще, у Хосока любой человек, хорошо владеющий вокалом, автоматически вызывает какую-то особую симпатию — но он никогда не был лично знаком ни с кем, кто пел бы красивее Енбина: голос этого человека завораживал и вызывал дрожь по всему телу, вынимая из души какие-то неведомые, совершенно не объяснимые чувства. Он прошибал насквозь — и вшивал слова песен под корку мозга.       Если подумать, то именно с вокального таланта Енбина всё и началось. С самых малых лет тот часто выступал с каверами на школьных фестивалях, где был буквально окружен восхищением со всех сторон — и поэтому, стоило ему однажды загореться желанием выйти за рамки чужого творчества и начать петь что-то своё, как рядом выстроилась целая очередь желающих поспособствовать. Кто-то мечтал разделить место под солнцем с настоящим талантом, а кому-то хотелось реализовать свой собственный потенциал — за право приравнять свои способности к вокалу Енбина началось чуть ли не реальное прослушивание. На самом деле, в школе действительно хватало людей, способных довольно сносно играть на музыкальных инструментах, и были даже весьма талантливые личности. Входил ли Хосок в их число? Вряд ли. Он попал в команду не потому, что его навыки игры на синтезаторе были какими-то заоблачными — а совсем по другой причине.       — А ты... сейчас, сочиняешь ещё что-нибудь? — спрашивает Енбин, как будто у Хосока на лице написано всё, о чём он думает — изнутри что-то скребет, и он отворачивает голову, пряча неожиданный стыд в глазах.       — Что-то давно уже ничего не выходит, — бормочет, лишь бы не молчать. Сказать, что он совсем с этим завязал много месяцев назад, почему-то не получается.       Глупо отрицать, что когда-то именно Енбин сыграл ключевую роль в его судьбе. Так вышло, что именно он первым заметил в Хосоке то, что другие на протяжении лет оставляли без внимания — хотя, в то время это было лишь баловством: попытки создания мелодий для развлечения в подвальной школьной студии и целые тетради, исписанные лирикой для песен, которую было безумно стыдно перечитывать. Енбин оказался до такой степени впечатлен всем этим, что стал убеждать Хосока в его исключительном таланте композитора и продолжал убеждать месяцами: Хосок до сих пор не знает, было ли это ложью, лестью или же тот на самом деле так считал — но он ещё не раз признавал в будущем, что без этой настойчивой поддержки бросил бы ещё раньше своё странное хобби. Хосок всегда был строг к себе, но строгость в рамках творчества заходила в нём просто за все разумные пределы. Несмотря на то, что Енбину — человеку с по-настоящему выдающимся талантом, признанным многими — нравилось то, что Хосок пишет, и хотелось исполнять это перед публикой, он не мог отделаться от мысли, что творит какую-то ерунду, до самого конца.       — А ведь такой талант пропадает, — вот и сейчас Енбин давит в себе тяжелый вздох и закатывает глаза. Хосок пожимает плечами.       Теперь, ему становится ясно: одна из причин, почему встреча с Енбином вызывает такое отторжение в нём — это стыд. Потому что он так и не воспользовался как следует возможностью, которую тот ему подарил. Признать свою полную несостоятельность, глядя в глаза человеку, который когда-то искренне в него верил, возлагал на него надежды — невероятно трудно. А ещё, несмотря на подобную связь, друзьями не разлей вода они так и не стали. Их прежние отношения были основаны на взаимовыгодном сотрудничестве: так вышло, они не могли без талантов друг друга. Енбину нужны были песни, чтобы как следует использовать свой вокальный потенциал, а Хосок нуждался в человеке, способном доносить до людей то, что рождалось в его голове — вот и всё, кажется. Через это они, конечно, обрели понимание и сработались — но душевной привязанности друг к другу так и не ощутили.       Ну, и третья причина.       Хосок давит тяжелый вздох — конечно, он пытается убедить себя, что ему всё равно: музыка осталась в его прошлом, как перевернутая страница дневника, и нет ничего страшного в том, что в этой сфере он так и не преуспел; но есть ли у него достижения хоть в чём-нибудь другом? Енбин продолжает петь, потому что любит это — а что любит Хосок? Нравится ли ему сочинять музыку так же, как раньше?.. Он даже не думает проверять, но в любом случае — ничего не возникает в голове, кроме этого, и сердце начинает ныть от тоски. Наверное, он просто завидует: в глубине души, ему тоже хочется достичь чего-то значимого в любимом деле — но любит ли он вообще хоть что-нибудь в этой жизни на данный момент? В уныние вгоняют именно такие мысли.       — Как-то много всего навалилось, — у него с языка срывается ещё одна ничего не значащая фраза, нужная только затем, чтобы заполнить пустоту в воздухе и сердце — а ещё, так он хотя бы может создать впечатление человека, который невероятно занят по жизни.       Тогда же, в голову ударяет весьма заманчивая идея: может, плюнуть на всё и сказать Енбину правду, от начала и до конца: поделиться проблемами, сомнениями, трудностями — почему-то, быть откровенным с теперь уже практически чужим человеком не так страшно и стыдно; Кихёну он в последнее время старается не жаловаться, а душа по-прежнему ноет и ищет совета. Но в итоге Хосок не поддаётся порыву, потому что так унижаться — ещё чего не хватало. Душу можно и стенам излить, если уж совсем прижмёт, а со старыми знакомыми, особенно после длительного расставания, принято говорить о поверхностных вещах, лучше — каких-нибудь хороших, но ничего хорошего Хосоку на ум сейчас не приходит, поэтому он очень вяло поддерживает разговор.       — Честно говоря, я слышал, что ты в клубе работаешь, — но Енбин чудесным образом оживляет беседу одной короткой фразой.       Если бы Хосок пил что-нибудь в тот момент, то непременно бы подавился — даже, пожалуй, специально, чтобы только выразить своё возмущение. Очень часто в последнее время он не может отделаться от мысли, что на каждом заборе можно найти надписи с подробностями его жизни и биографии: иначе как так выходит, что столько людей — Кихён, Минхёк, теперь Енбин — узнают о нём что-то без его ведома? Он как находка для шпиона, хотя ему даже и скрывать-то нечего. В любом случае, вроде говорят, что Сеул — это мегаполис, а выходит, что какая-то большая деревня: либо так, либо что-то здесь всё-таки нечисто.       — Ну, я же в этой сфере сейчас занят и тоже в окрестностях обитаю, так что нечего удивляться, — объясняет Енбин, заметив его замешательство, и снова улыбается: именно тогда Хосок впервые замечает что-то натянутое в этой улыбке. — Узнал случайно и о вашем клубе, и о тебе... какое-то время назад, даже думал зайти, поздороваться, но всё откладывал: честно говоря, мне было как-то неловко встречаться... А теперь, раз уж всё само собой вышло, я понял, это судьба и шанс, который нельзя упускать.       — Но для чего оно тебе?.. — вырывается у Хосока, и он машинально хлопает себя по губам. Енбин несколько раз моргает в замешательстве и слегка хмурит лоб.       — Просто интересно, — наконец легкомысленно пожимает плечами и даже как будто не обижается на такое резкое высказывание. Но затем всё-таки добавляет с нажимом: — Я сейчас так сильно трачу твоё время?       Укол вины заставляет Хосока качнуть головой. Он не может просто послать человека, с которым ему не хочется разговаривать — это не только грубо, но ещё и довольно глупо. Ясное дело, что по ходу этой беседы в нём поселяется мерзкое чувство зависти и обиды: Хосок просто не может перестать сравнивать себя с Енбином — и ему явно не хочется осознать в какой-то момент, что тот преуспел в жизни больше него и живёт счастливее; страшно задуматься о том, что когда-то он сам сделал неверный выбор. Но надо согласиться, что с этим уже ничего не сделаешь. Чтобы не показывать своё разочарование и грубость, Хосоку всё-таки нужно как-то отреагировать: либо отойти от темы, либо солгать.       — Ничего особенного. Работа как работа. Неплохая. Сложно иногда, но меня устраивает, — и ничего больше. Обыкновенный ответ — уклончивый и лживый одновременно.       Енбин смотрит некоторое время перед собой, как будто даже не на него, а сквозь, и медленно наклоняет голову набок. Неясно, то ли он поверил, то ли всё-таки сомневается — но Хосоку по правде всё равно, что тот думает: главное, что нет необходимости вдаваться в детали. Он почти смиряется с происходящим, позволяет себе расслабиться и даже успевает подумать, что в этом разговоре не может быть ничего плохого: надо только быть вежливыми и ограничиваться общими фразами, ничем себя лишний раз не компрометируя — но именно тогда Енбин спрашивает ни с того ни с сего:       — У тебя начальник... Младший из братьев Сон, верно?       — Да и старший, в общем, тоже, — Хосок растерянно моргает, снова ощутив себя как-то неуютно из-за того, что собеседнику известны такие конкретные подробности. — Неужели знаешь его?..       — Видел как-то, — бросает Енбин, и не совсем понятно, кого из братьев он теперь имеет в виду. — Приятный парень.       — Ага, — Хосок всё-таки решает, что речь идёт о Хёну.       Итак. В конце концов, они всё равно останавливаются на его работе — о музыке ничего больше не пришлось говорить, но пока не совсем ясно даже, что лучше. Кажется, что в этом отношении Енбин интересуется даже сильнее, чем ему следовало бы, и это чувство только усиливается, когда он продолжает череду странных вопросов:       — А ты не думал уйти из чужого подчинения и попытаться работать на себя, может быть, в каком-то другом месте?..       «И ты туда же?..» — его внутренний голос неожиданно даёт о себе знать, состроив до крайности едкий тон, а в памяти резко всплывает последняя, не слишком приятная беседа с Джисоном — хотя речь в тот раз шла не совсем об этом, посыл в чём-то схож. Как бы то ни было, Хосок пока не очень понимает, к чему здесь подобный вопрос.       — Я уже давно наблюдаю с тяжестью на сердце за тем, как сфера нашего бизнеса приходит в упадок: в последнее время люди начали предпочитать клубам всякие рестораны и караоке, — он морщится и на всякий случай уточняет: — Это не я сказал, а статистика. Глупо отрицать, что спрос на подобные заведения неуклонно снижается, а вдобавок к этому, аренда по городу растёт и поставщики наглеют, потому что заботятся только о собственной выгоде. Страшнее этого только заметное ужесточение контроля со стороны муниципальных властей, постоянные проверки и обыски полиции в связи ростом числа уголовных преступлений. Более того, в этих сложных условиях, львиную долю всей прибыли неминуемо забирают себе крупные заведения... что-то вроде... той же самой «Пьяной вишни»...       Знакомое название, сорвавшееся у Енбина с языка, заставляет Хосока встрепенуться: что-то много всего в последнее время оказывается связано с этим местом — такие частые совпадения просто не могут не напрягать.       — Всего лишь пример, — быстро добавляет тот. — Просто я слышал, что тамошний владелец — жуткий человек, который вполне серьезно настроен держать в страхе всю округу. Это, в общем, вполне объяснимо: кто-то в его статусе явно не намерен становиться банкротом, потому что за все годы в «Пьяной вишне» такой разносторонний бизнес наладился, что страшно представить, — он выразительно откашливается и понижает голос: — Готов поспорить на что угодно, там крутятся просто огромные деньги, и далеко не все из них — на легальной основе.       — А этот человек вообще... кто? — Хосок прерывает его: прежде он даже не думал интересоваться чем-то кроме имени владельца конкурентного заведения, хотя, возможно, стоило бы. — Я имею в виду... откуда он вообще взялся? Это его собственный бизнес? У Бокджу есть какие-то влиятельные сторонники или связи, может быть, в правительственных органах? Сколько у него ещё заведений, кроме «Пьяной вишни»?       — К сожалению, личность дядюшки Бокджу покрыта завесой тайны, — вздыхает Енбин, качая головой. — Мы только знаем, что он приходится родственником семье Им, которая владеет в городе сетью частных банков — дальним или близким, это тоже не очень понятно, но думаю, что деньги и связи у него должны водиться... так что, на вашем месте, я бы как следует поостерегся. В его интересах цепляться за любую возможность держать «Пьяную вишню» на плаву, особенно в нынешних условиях, и приумножать свою прибыль. Мне даже кажется, он только наживается на катастрофах малого бизнеса тем, что скупает разорившиеся заведения и расширяет тем самым сеть своего влияния в районе. А вы как раз довольно близко к нему стоите. Того и гляди, до вас дотянется своими загребущими руками. Серьезно, таких людей... понимаешь же, что чревато не воспринимать всерьез.       Хосок судорожно вздыхает и грузит себя беспокойством: он, конечно, знал, что «Пьяная вишня» головы на три выше в плане развития и влияния, что там вечно происходит что-то незаконное, что Им Бокджу не ровня ни ему, ни Хёну, ни Джисону — он знал всё это, но никогда всерьез не задумывался о той опасности, которая исходит от этого места. Если бы он подумал об этом раньше, ни за что не позволил бы Чжухону занимать оттуда деньги. В лепешку бы расшибся, но замял бы это дело, пока что-нибудь не случилось. А теперь... действительно, всё ли пойдёт как надо?       — И зачем ты говоришь мне это? — стараясь контролировать возникшее напряжение, Хосок смотрит на Енбина в упор. Меньше всего он ожидал, что встреча со старым школьным товарищем способна обернуться подобной темой, и ему совершенно не ясно, в чём здесь всё-таки смысл.       — Просто интересно, — Енбин заметно расслабляется, затем сужает глаза и добавляет полушепотом: — Есть у вас какой-нибудь план, что со всем этим делать?..       Хосок ничего не сказал бы, даже будь у него чёткая стратегия: такой информацией с посторонними обычно не делятся — в любом случае, у них только Джисон определенно что-то задумал, но пока не совсем понятно, на пользу это или во вред, так что причин для беспокойства действительно выше крыши. Вообще, он никогда всерьез не верил, что с клубом что-то может случиться, до недавнего момента — но после пожара и сегодняшнего инцидента начал осознавать, что должен как можно скорее снять розовые очки и взглянуть на мир как-то иначе. Не следует думать, что опасность будет обходить его стороной просто потому, что он ведет тихое, безобидное существование и не суется первым в плохие дела. Судя по тому, что происходит вокруг, плохие дела сами его найдут, когда будет нужно.       — Вполне возможно, в сложившемся положении вам следует рассмотреть вариант... продажи заведения, пока оно ещё чего-то стоит?... или перемены сферы деятельности, например? — говорит Енбин, не дождавшись ответа, и Хосоку становится как-то не по себе от его прямоты. Он только теперь замечает, что к этому моменту с лица собеседника незаметно, как краска с холста, сползает прежняя веселость — оно становится пустым и каким-то плоским.       — Подобные решения остаются не за мной, — выговаривает он с твёрдостью в голосе, довольно холодно, и таким образом даёт понять, что закрывает эту тему.       — Да-да-а?.. — хотя Енбин и расслабляется, улыбка не встает на прежнее место — видимо, застревает где-то по пути, потому что он пытается быть добродушным, но что-то определённо мешает ему.       Атмосфера между ними портится. Хосок смотрит на дверь: кажется, разговор ещё не закончен — но он бы с радостью ушёл уже сейчас. Стоит ли соврать про неотложные дела? На часах только девять вечера: можно сказать, что он поедет в клуб разбираться со всеми этими проблемами или что-то вроде того. Но Хосок остаётся и не сразу отдаёт себе отчёт в причине: вместо того, чтобы как-то замяться и покинуть напрягающую компанию, идёт к барной стойке, заказывает бутылочку соджу и возвращается. Совсем не потому, что ему действительно хочется выпить: просто в продаже из безалкогольного, почему-то, только вода — судя по местной санитарии, наверняка из-под крана — даже чай и тот кончился. Хосоку становится сложно просто сидеть и ничего не делать, а кроме того, у него горло явно пересыхает от напряжения. Разбавленный алкоголь неприятно обжигает горло и желудок, но это всё же лучше, чем вообще ничего.       — Кому-нибудь ещё известно?.. — бормочет он очень тихо и сбивчиво, в явном смущении, не заметив, что Енбин впервые на его глазах ушёл в свои мысли. На самом деле, этот вопрос вертится у него на языке уже какое-то время, но только теперь возникает достаточно решимости озвучить его вслух.       — В смысле? — тот не сразу понимает и растерянно щурится, отодвинув в сторону пустой стакан.       — Я имею в виду... — Хосок осекается. Предположение ударяет ему в голову, и он осторожно спрашивает: — А ты вообще... с другими нашими... как-то... ещё держишь контакты? Или тоже всё?       — А-а-а, — тянет Енбин, догадавшись о чём идёт речь, и на всякий случай уточняет: — Тебе интересно, говорил ли я ещё кому-то из нашей группы, где тебя сейчас можно найти?..       Хосок слабо кивает. Енбин — это ещё ничего, но в их пятерке были люди, с которыми он не согласился бы встретиться ни при каких обстоятельствах, и ему нужно подтверждение того, что этого точно не произойдет. Тот понимает причины его беспокойства, поэтому не скрывает усмешки и, возможно, даже намеревается неприятно пошутить — но что-то снова останавливает его. Ни с того ни с сего, Енбин плотно сжимает губы, едва заметно бледнеет — тем не менее, в итоге он говорит совершенно спокойным тоном:       — Я никому не сказал, — но облегчение, как оказалось, настигает Хосока раньше времени. — Впрочем... ты должен знать кое-что. Сынхун приехал в город со мной, и недавно он начал работать в «Пьяной вишне». Может так выйти, что вы пересечётесь, рано или поздно — тебе следует быть готовым к такому повороту событий.       Хосок даже откашливается, нервно стирая со лба пот. Из всех людей, которых он предпочел бы не видеть до конца своих дней, на первом месте, несомненно, будет именно Сынхун. Или Чунён. В связи с определенными обстоятельствами, эти двое в голове Хосока отныне и навсегда будет идти неразрывной парой.       — Хосок-а, — в воцарившейся тишине что-то готово вот-вот разорваться, и его будто током бьёт от этого обращения, в то время как Енбин невозмутимо продолжает: — Я понимаю, ты не рад тому, что я сейчас сказал — и у тебя есть веские причины так себя чувствовать. Но что тут можно поделать?.. Возможно, вам с Сынхуном уже давно бы следовало обсудить некоторые вещи.       — Не думаю, что в этом есть смысл, — Хосок отвечает спокойно и, на удивление, не врёт. Он в самом деле так себя чувствует: ему не больно, не грустно — просто как-то противно. — Всё это было так давно.       Енбин долго смотрит на него, хмурит лоб, делает глоток из своего стакана — и только затем спрашивает:       — Знаешь, мне вот интересно, — его глаза сужаются: — Как часто ты произносишь эту фразу?       Хосок действительно задумывается: пожалуй, частенько — особенно перед Хёнвоном, когда тот начинает доставать его с проклятыми ошибками юности. Ведь Хёнвон тоже знает всё, что было с ним тогда, три или четыре года назад, в общих чертах: хотя в то время они мало общались, просто учились в одном классе — слухи расходятся быстро, а неожиданное исчезновение Хосока сразу после выпуска наделало в школе много шуму. Он узнал об этом, когда поступил с Хёнвоном в один колледж и по счастливой случайности разделил с ним комнату в общежитии.       Вообще, если подумать, вся жизнь Хосока — это одни сплошные случайности. И все они, при этом, почему-то не устают напоминать ему о том, чего он помнить совершенно не желает.       — Не надо больше про Сынхуна, — бурчит Хосок, наконец. На самом деле, ему действительно плевать, и не хочется портить себе настроение. — Что насчёт Тэджуна?       — Ничего не слышал о нём. Мы расстались после выпуска, как и с тобой. Кажется, он уехал учиться в Америку, как и собирался.       Сухо ответив на вопрос, Енбин поднимает голову и смотрит на него в упор, будто ждёт ещё чего-то. Да так, наверное, и есть: Хосок всё же должен, пожалуй, упомянуть и последнее имя, которое уже ненароком вспомнил, но он даже не может заставить себя произнести его вслух.       — Не спросишь про Чунёна?       — Не спрошу, — Хосок не хочет переступать через себя и думает о том, что не так уж и страшно показаться невежливым, когда доходит до чего-то подобного: — Про него тоже ничего знать не хочу.       — Какой ты всё-таки злопамятный, — Енбин как-то неприятно цедит эту фразу, почти скалясь, и Хосок замечает, что у того едва заметно подрагивают руки.       — Я-то?.. — бормочет он, слегка сбитый с толку.       Лицо у Енбина с бледного становится почти серым, приобретает цвет застывшей штукатурки, и в голосе при этом чувствуется какой-то надрыв: Хосок инстинктивно улавливает — что-то здесь не так, и его сердце начинает биться быстрее в нехорошем предчувствии. Стремительные метаморфозы в настроении собеседника пугают и настораживают — слишком резко, слишком неожиданно между ними накаляется воздух, как будто кто-то перевернул на сто восемьдесят градусов невидимый рычаг. Хосок думает, что поведение Кихёна не всегда можно предугадать — но даже того ни разу не бросало за раз в такие противоположные крайности. Енбин меняется на глазах: как будто всё веселое и радостное, что в нём было, сожгло невидимое пламя, а на виду остался только серый пепел. Сощурив помрачневший взгляд, плотно сжав губы, он судорожно выдыхает и наконец говорит:       — Я боюсь, если не скажу тебе про Чунёна сейчас, ты больше нигде о нём не услышишь.       — В каком смысле?.. — Хосок сглатывает: он уже о чём-то догадывается — но пока не хочет доверять своим смутным предчувствиям.       Енбин делает глубокий вдох ещё раз, но это не помогает — у него в горле словно что-то скребёт, поэтому голос становится похож на запись с испорченной плёнки; между слов то и дело проскакивает интонация, настроение которой не получается уловить: кажется, что он пытается говорить без напряжения, почти легкомысленным тоном, но в то же время его лоб покрывается каплями пота и руки совершают какие-то странные, нервные жесты.       — Возможно ты слышал что-то об этом... — Енбин начинает, подняв стакан, чтобы прочистить горло: но к тому моменту он уже выпивает всё оттуда без остатка, поэтому просто скребет ногтем по стеклу. — О том, что около четырёх месяцев назад в стенах «Пьяной вишни» произошел вопиющий, ужасный и совершенно выходящий из ряда вон инцидент, дикость обстоятельств которого способна поразить кого угодно. На самом деле, я правда не знаю, почему подробности происшествия так активно старались замять: даже сам Им Бокджу, уже нами ранее упомянутый, запретил о нём распространяться, хотя прежде обилие жутких историй и сплетен вокруг его клуба не было проблемой — скорее даже, маркетинговым ходом; но хорошо, что слухи имеют свойство просачиваться и оседать в головах людей. Я изо всех сил старался разыскивать любые крупицы информации, имевшие отношение к тому дню, — он так крепко сжимает пальцы на стакане, что тот едва не трескается, и Хосок инстинктивно вжимается в спинку дивана. — Если ты не в курсе, то ситуация такова: одним вечером, практически сразу после закрытия клуба, двое молодых сотрудников о чём-то сильно повздорили между собой. Причем, не просто поругались, обменялись оскорблениями, надавали друг другу пощечин и всё в таком духе — а сразу прибегли к нешуточной грубой силе: и это не было какой-то обыкновенной рукопашной дракой, которые время от времени случаются то там, здесь — скорее, настоящим... гхм... не побоюсь сказать, животным побоищем не на жизнь, а на смерть. Говорили, на записях с камер видно, что оружия в распоряжении у участников конфликта не было, но в ход пошли подручные средства: бутылки, вилки, табуретки — всё, что только можно себе представить. Не знаю точно, что за месиво там творилось, потому что сам я этих записей не видел, но результат налицо — два трупа. Эти двое прикончили друг друга в течение пяти минут без малейших колебаний, гонимые неясной злобой и ненавистью, удивительно жестоким образом. У одного пробит череп, у другого — перерезано горло. Жуткая... уверен... была картина...       В памяти Хосока всплывает теперь уже далёкое воспоминание: тёмный подъезд, его растерянность и странные слова, произнесенные ни с того ни с сего неожиданным вечерним гостем: «Я слышал, буквально вчера оттуда пару человек вынесли вперед ногами…». Это как раз было около четырех месяцев назад — и очевидно, что в тот день, когда жизнь Хосока начала переворачиваться с ног на голову, Кихён говорил именно об этом.       — Так вот... — Енбин шумно сглатывает и отводит взгляд. Ему требуется довольно внушительная пауза, чтобы договорить: — Я бы хотел, чтобы ты знал... что Чунён был одним из тех парней.       До Хосока далеко не сразу доходит: требуется время, чтобы переварить услышанное — первые секунд тридцать, он всё ещё толком ничего не осознаёт, поэтому остается сидеть без движения, глядя прямо в одну точку и медленно моргая. Пока Енбин продолжает бледнеть на глазах и пытается сделать хоть что-нибудь, лишь бы его губы не дрожали, Хосок задает самый идиотский вопрос, потому что его разум просто не способен сделать подобное заключение без чужой помощи:       — Так значит... Чунён мёртв?       — Я сказал тебе только что, — Енбин цедит, шевеля одними губами, а затем повторяет то же самое, но уже во весь голос, даже практически кричит с надрывом — и его трудно винить за такую несдержанную реакцию. В голове Хосока звенит раскатистое эхо: ему бы тоже следовало почувствовать что-то, хоть какую-то боль под сердцем, но вместо этого там распахивается громадная чёрная дыра, заполнившая пустотой каждый сантиметр его грудной клетки.       Чунён мёртв. Он умер, его больше нет, вместо него — лишь горстка серого пепла. Человек, с которым Хосок провел немало дней, недель, месяцев: тот, с кем он не раз разговаривал по душам, с кем ночевал рядом в соседнем спальном мешке и с кем какое-то время делил одни и те же стремления в жизни; в конце концов тот, кого Хосок чуть не придушил из-за какой-то ерунды — он исчез из этого мира. Навечно. И хотя ему с раннего детства известно, что такое смерть: знать о том, что она за всеми рано или поздно приходит, здесь и там — это одно, а столкнуться с ней, услышать о том, что она нанесла удар где-то рядом: не в смысле физического расстояния, а психологической близости — совсем другое. Хотя, казалось... не было человека на всём белом свете, которого Хосок ненавидел бы сильнее Чунёна за все двадцать два года своей жизни, в то же время (возможно, как раз поэтому) ему так жутко и неестественно думать о нём, как о ком-то, кого больше нет в этом мире.       — Как думаешь, это нормально?.. — Хосок сбрасывает с себя оцепенение, потому что слышит дёргающийся голос Енбина сбоку: — Скажи мне, разве это нормально, что жизнь молодого парня, при всех его амбициях, мечтах и поставленных целях — в один момент просто обрывается тем, что он падает на пол с перерезанным горлом?! — Хосок даже не улавливает момента, когда фальшивое спокойствие рушится и слёзы начинают собираться у Енбина в глазах. — Чунён жил, сражаясь и страдая... всегда... и несмотря на трудности, он много смог достичь... мечтал о большем... хотел быть счастливым: преуспеть в музыке, найти любимого человека и своё место в жизни, чтобы приносить пользу другим и начать делать значимые вещи для мира; быть тем, кого люди надолго запомнят. И... — кажется, что на несколько секунд даже его дыхание прерывается. — Я в самом деле никогда не смогу забыть его. Каждый раз, думая о Чунёне, я понимаю, насколько всё-таки несправедлив наш мир.       — Это... — Хосок долго не может подобрать нужное слово, испытывая на себе давление и пронизывающий взгляд. — Ужасно.       — Ужасно?! — подобное определение явно не кажется Енбину подходящим: — И это всё, что ты можешь сказать?!       Хосок нервно сглатывает: дело не в том, что он бесчувственный и не в том, что ему всё равно — просто эмоции никак не способны уложиться ни в одно известное слово. Он действительно не любил Чунёна, не хотел видеть того в своей жизни — но не желал ему такой судьбы. Никогда. Этот человек, запечатленный в неприятных ему воспоминаниях, останется там навеки, и от этой мысли у Хосока по всему телу пробегают мурашки, как будто он сам его уничтожил, заключив в своей памяти тот отвратительный образ. Наверное, Чунён не был таким уж плохим человеком, если забыть о личной обиде — по крайней мере, точно не заслужил своей участи. Мало кто заслужил.       «Мы хотели стать музыкантами. Когда-то, мы оба мечтали о том, чтобы приносить вдохновение и счастье людям», — шепчет внутренний голос: впервые, уже за долгое время, лишенный всякой неприязни и ненависти — ослабевший и растерянный.       — Мне правда жаль, — наконец, Хосок бормочет вслух, опустив голову — а Енбин продолжает взглядом рвать его на части, как будто это он во всём виноват.       Ах да. Теперь Хосок вспоминает: сколько бы у Енбина не было недостатков, кое-что в нём можно считать достойным настоящего восхищения — громадная преданность этого человека друзьям и близким не знала границ. Он всегда очень болезненно относился к конфликтам, старался со всеми держать хорошие отношения и больше всего на свете боялся потерять кого-то, кто был ему дорог. Когда в группе начались разногласия, именно он, в первую очередь, места себе не находил: даже когда сделал вид, что смирился с концом их совместной деятельности, продолжал цепляться за остаточное ощущение дружбы. Хосок и Тэджун отпали быстро, отвлеченные своими проблемами, но с Чунёном у Енбина были почти что братские отношения — и совсем не удивительно, что тот не может отойти от его смерти даже теперь, когда прошло уже столько времени. Да и как от подобного... вообще можно оправиться?       — Послушай, — Хосок вздыхает, надеясь успокоить его, хотя боится разозлить ещё больше. — Ты должен понять. То, что случилось с Чунёном... мне действительно трудно переварить это, — он очень осторожно подбирает слова, но почти сразу понимает, что ему не следовало и пытаться: — На самом деле, то ведь был не совсем несчастный случай... то есть... я хочу сказать... ведь они сами друг друга...       — Ты хочешь сказать, что он сам виноват?! — Енбин вскакивает, хватает стакан и ударяет им об стол — тот только чудом не разбивается. Его лицо уже буквально зеленеет: от злости, от горечи, от ужаса — невозможно понять. Всё меняется слишком быстро, не выходит толком среагировать, и Хосок просто замирает в лёгком испуге: — Я... правда не могу поверить... что всё так просто. Я знал Чунёна: в здравом уме, он бы ни за что на подобное не решился — его спровоцировали, обманули, как-то подставили... Ты же понимаешь, здесь всё не просто так — а иначе зачем ещё все эти секреты и попытки Бокджу замять дело?! От меня что-то скрывают: и если я пойму, что именно, то наверняка найду разумное объяснение случившемуся с Чунёном. Смогу хоть как-то очистить его запятнанное имя...       — Тебе нужно успокоиться, — по-настоящему испугавшись этого безумного всплеска эмоций, Хосок протягивает руку и медленно проводит пальцами по его дрожащему плечу. — Я понимаю, что тебе тяжело, но...       — Ты же всегда терпеть его не мог! — Енбин резко сбрасывает с себя ладонь и почти впивается в неё ногтями. Он уже вряд ли вполне осознаёт, что несёт: — Ты помнишь, какими были последние слова, которые ты сказал ему?! После вашей ссоры, тебе наверняка плевать на него и на то, что с ним стало! Ты даже близко не можешь понять мои чувства!       На самом деле, Хосок не помнит, о чём они с Чунёном говорили, когда в последний раз виделись, и как смотрели друг на друга — в его памяти о том дне только чувство ненависти, горечь на языке и жгучая обида. И теперь, это уже ничем не перекрыть: даже если Хосок захочет извиниться, он не сможет — навечно останется врагом в чьем-то застывшем сердце.       — Хватит! — Хосок повышает голос: происходящее начинает откровенно напрягать его, и слова Енбина, определенно, задевают за душу.       — Я знаю наверняка, здесь что-то нечисто, — шепчет тот, уже каком-то в полубредовом состоянии. — Я уверен, здесь замешано что-то ещё. Или даже кто-то... — он осекается на этом моменте, резко хватает Хосока за плечи, тянет его куртку на себя, и наконец, буквально прожигает насквозь отчаявшимся, красным от боли и слёз взглядом: — Я сделаю всё, но выясню — обязательно разберусь во всем этом, с начала и до конца. И... если кто-то окажется причастен к смерти Чунёна, запомни мои слова — я убью его своими руками.       — Ты просто сходишь с ума, — выдыхает Хосок, аккуратно высвобождаясь.       Енбин роняет голову на стол: его плечи трясутся, и голова дёргается из стороны в сторону. Но Хосок ничем не может ему помочь. Он чувствует себя совершенно беспомощным и бессильным, поэтому опускает голову и отходит назад.       — Не нужно было... с тобой об этом заговаривать... — бормочет Енбин, размазывая по подбородку слёзы. — Не нужно было... я думал, что сдержусь, но... не понимаю, что со мной творится.       — Прости. Прости, я правда ничего не могу сделать, — Хосок чувствует, что если всё так продолжится, то сходить с ума начнёт уже он сам. — Прости.       — Уходи. Просто исчезни.       — Извини ещё раз, что так вышло.       Хосок мотает головой, разворачивается в сторону выхода: он едва успевает сдвинуться с места — как последние слова Енбина, конкретно к нему не обращенные, а просто выброшенные в воздух — настигают в затылок, словно ножевой удар. Хосок невольно дёргается: вовсе не потому, что раньше он не понимал той правды, которую только что услышал — просто никогда не думал о том, чтобы примерить эту фразу на самого себя. На протяжении жизни, он не расставался с удобной мыслью о том, что беды и ужас будут всегда обходить его стороной. Но сегодняшний день показал, что настало время менять свой взгляд на вещи.       Этот мир слишком тесен — не для восьми миллиардов людей, но для бесчисленной горечи, которой, без сомнения, может хватить на всех.

***

      «Нам не дано знать, в какой момент мы можем навеки лишиться того, кто нам дорог».       Сказать, что Хосоку становится хреново — это как вообще ничего не сказать, и он даже не знает, куда здесь ещё может быть хуже. Его шатает из стороны в сторону, как контуженного: потеет спина, в горле пересыхает, а на языке чувствуется рвотный привкус, смешанный с мерзким послевкусием из-за дешевого алкоголя. И он даже не может объяснить толком, почему именно так себя чувствует: как будто всё наваливается разом — и в этом липком комке омерзительных эмоций невозможно разобрать ничего конкретного. Разум заполняет какая-то серая, вязкая субстанция: затекает во все щели, блокирует органы чувств — оглушительный визг тормозов буквально раскалывает череп на части, когда Хосок оказывается на проезжей части и даже не замечает этого. Приходится оглядеться.       «Ну и где я вообще?..»       Район, конечно, знакомый — но конкретное место он вспоминает не сразу; а когда нащупывает в голове хотя бы относительные ориентиры, то ещё минут пятнадцать бредет вдоль тротуара, бездумно читая магазинные вывески и разглядывая проезжающие машины — просто затем, чтобы отвлечься от мыслей в собственной голове. Вскоре, впереди сбоку начинает белеть подозрительно знакомый куст искусственной магнолии, и Хосок понимает, что очень даже угадал с направлением, хотя до последнего не отдавал себе отчёта в том, куда именно идёт.       Если бы в этот момент что-то дёрнуло его остановиться и как следует оценить ситуацию, он не переступил бы порог этого ресторана ни за что на свете — но тело продолжает делать что-то своё, не советуясь с мозгами, и восприятие происходящего явно затормаживается. Хосок опоминается уже в коридоре: он замирает в нескольких шагах от дверей, не замечая ни подозрительного взгляда охранника, ни шумящей вокруг толпы. Сейчас народу внутри ещё больше, чем в прошлый раз, когда он приходил сюда вместе с Минхёком: все толкаются, смеются, размахивают руками — его несколько раз задевают плечом, и он слышит в свою сторону грубости. На этом фоне, только одна безумно нелепая мысль всплывает в голове: как же странно, всё-таки, устроен мир. Пока кто-то один страдает, другие веселятся. В то время как чья-то жизнь обрывается навсегда, люди вокруг не знают ни о чём и наполняют свои собственные жизни развлечениями. Их не интересует то, что окружающие чувствуют и чем мучаются: они не знают и не хотят знать, что лежит на душе у человека напротив, конкретно у него на душе — сейчас, для них он не более, чем раздражающее препятствие.       «И почему я так удивляюсь этому?»       — Эй, — кто-то пихает его в бок, и Хосок сам не понимает, как от такого легкого толчка его почти относит к противоположной стенке. — У тебя в голове программа зависла, или ты смысл жизни решил познать прямо посреди коридора?       У Хосока такая неразбериха творится в мыслях, что он даже не сразу узнает голос Кихёна — да что там, не сразу замечает его самого, а ещё какое-то время пытается связать между собой каналы восприятия и разобраться, где проходит граница смешавшегося сознания с реальностью. И как только ему это удается, панцирь поверх оцепеневшего разума окончательно лопается: Хосок просыпается, встряхивает головой, оглядывается — и только теперь отчётливо осознает, где и с кем оказался.       — Ты теперь и сюда тоже станешь ходить, как ко мне домой?.. — Кихён продолжает, не дождавшись ответа: на этот раз Хосок почти сразу улавливает смысл его слов.       Он медленно, судорожно вздыхает: вообще-то, во взгляде Кихёна не так уж и много недовольства, да и его голос звучит почти без претензии — но Хосок всё равно ловит себя на мысли, что ему не следовало сюда приходить. Кихён не любит, когда к нему навязываются, и терпеть не может, если отвлекают от работы; они и в нормальном-то настроении не всегда могут понять друг друга, а сейчас у Хосока такое чувство, будто он даже сам себя толком не понимает.       Хосок вечно убеждает себя, что страдать о том, не зная толком, о чём — это просто верх глупости, но всякий раз, встречая подавленное состояние, он не делает буквально ничего, чтобы отогнать от себя эту проклятую меланхолию. В любом случае, когда он так себя чувствует, ему нельзя заговаривать ни с кем — а в особенности с Кихёном, и действовать тому на нервы: тот не поймёт его и не захочет понимать, потому что Хосок и сам не захотел в тот раз, когда Кихён пытался поделиться с ним своими гнетущими мыслями во время ночной прогулки. Им не стоит дважды наступать на одни и те же грабли. Поэтому лучшее, что он может сделать сейчас — это вернуться к безопасному одиночеству, не выносить тревоги за пределы своей головы и не портить настроение другим. Хосок перетерпит это, уже завтра ему наверняка станет лучше — а если сейчас он продолжит светить своей кислой рожей, ничем хорошим это явно не кончится.       — Аа, я передумал, — Хосок бормочет, совсем не заботясь о том, как это выглядит со стороны, а стремится, в первую очередь, предотвратить последствия своего необдуманного поступка: — Пойду лучше отсюда.       Он быстро выпрямляется, делает шаг в бок — у Кихёна на лице отражается искреннее, просто какое-то дикое недоумение: хочется верить, что после этого он махнёт рукой и не станет ничего спрашивать: поток посетителей только продолжает усиливаться, поэтому вряд ли ему стоит позволять себе подолгу отвлекаться на посторонние вещи. Хосок даже не думает о том, как объяснит всё позже: в любом случае, он буквально уверен, что Кихёну не захочется прямо сейчас разбираться с тараканами у него в голове — но Кихён, как всегда, удивляет: оправившись от растерянности, делает резкий рывок назад и рукой загораживает ему дорогу перед самым проходом.       — Разве я тебя выгонял?.. — ни с того ни с сего, изумление и нешуточная обида появляются в его взгляде.       — Вот и не надо, — у Хосока крайне идиотское чувство, и он сам откровенно теряется, не зная, как ему реагировать. — Я ведь сам уже ухожу.       — И какой тогда смысл?.. — Кихён решительно блокирует его очередную попытку протиснуться к выходу. — Ты какой-то странный.       Хосок поджимает губы и отворачивается. Конечно, он странный: на самом деле, он просто не в себе и даже не представляет, что может с этим сделать — и как ему вообще удержать себя от дальнейших необдуманных слов и поступков.       — Ну хорошо, допустим, я пришёл попить кофе, — приходится сказать первое, что приходит на ум, хотя с ситуацией это тоже как-то не вяжется. — А потом вспомнил, что у меня денег нет.       — Какая-то слабая отговорка, — Кихён складывает руки на груди и смотрит на него прямо, из-под опущенных бровей. — Не тянет.       — А что ты хочешь услышать?.. — Хосок бормочет, отчаявшись: он даже не знает, каким образом может спасти эту максимально неловкую, совершенно выходящую из-под контроля ситуацию.       Всё ещё не отводя от него пристального взгляда, Кихён задумывается секунд на десять, затем прикусывает губу, чтобы не улыбнуться, и наконец выдает всё с тем же спокойным лицом — но крайне драматичным тоном:       — Ну, возможно, что-то наподобие... «Знаешь, я думал о тебе с самого утра, и навязчивое желание встречи терзало мне сердце; сколько бы я не сопротивлялся ему, так и не нашёл в себе сил противостоять влечению, — он прикладывает ладонь к сердцу, почему-то справа, и выразительно шмыгает носом, — я был готов бросить все свои дела и оказаться здесь, даже если знал, что наша встреча продлится всего минуту». Вообще, я и ожидал от тебя чего-то подобного — а ты меня разочаровал. Как-то грустно даже.       Именно после такого заявления, Хосока совсем выбивает из колеи, и он всерьез задумывается, что, возможно, вовсе не сам сходит с ума — а это мир вокруг него съезжает с катушек. У него даже близко не было мысли, что среди всех безумно шокирующих событий вечера самым странным окажется именно это. И дело даже не в том, что Кихён сказал что-то подобное, хотя категорически отрицал наличие между ними всякой романтики и всегда сам бесился с подобных выражений; важнее то, что Хосоку совсем не почудилась неожиданная теплота в его голосе, и он с искренним изумлением понимает — Кихён действительно рад его видеть. От этой мысли в душе что-то пробуждается, и на мгновение Хосок даже забывает о том, как ему плохо.       Кихён доволен своим коротким драматичным выступлением: в какой-то момент, наблюдая за меняющимся лицом напротив, он не может сдержать эмоций, поэтому отходит, пряча сдавленный смех в ладони. Хосок пару раз моргает и окончательно теряется: когда в последний раз он видел на лице Кихёна, в его глазах, что-то настолько же искреннее и светлое? На протяжении нескольких недель, каждый раз, стоило им оказаться рядом, Кихён был холоден и максимально сдержан в эмоциях, если даже не мрачен: из-за этого, какая-то тяжесть всё время давила Хосоку на сердце, он чувствовал себя неловко и неуютно — но сейчас ничего такого нет, и Кихён на самом деле выглядит расслабленным. Сама атмосфера между ними в одно мгновение становится лёгкой и непринужденной: от этого чувства приятно мутит рассудок, и с души как будто падает камень.       Хотя, вообще-то, за сегодня Хосоку уже попался один такой нетипично радостный, и ничем хорошим это не кончилось, поэтому неожиданно позитивному настроению Кихёна он пока не доверяет — но всё равно не может сдержать своего искреннего изумления, глядя на него.       — Боже, ну у тебя и рожа, — наконец, выговаривает Кихён, когда ему надоедает смеяться, а затем его взгляд скользит по толпе посетителей у входа: — Впрочем, как хочешь. Я одарил тебя минутой своего внимания — если тебе этого хватит, скатертью дорога.       Разумеется, теперь Хосок не может просто так его отпустить.       — Честно говоря, я не в духе сегодня, — бормочет он, опустив голову и мягко, даже слегка неловко придержав Кихёна за плечо. — Чувствую себя просто отвратительно.       — Да я и сам вижу, не слепой, — фыркает тот, закатив глаза. — Но подумай: тебе вряд ли станет лучше, если просто уйдешь сейчас.       Хосок осознаёт, почему эти слова звучат настолько болезненно для него. Он правда больше всего на свете хотел бы разделить с Кихёном этот вечер, раз уж тот не против: в спокойной обстановке, без всякой неловкости и непонимания, и без страха как-то испортить их отношения — они могли бы просто поговорить о чём-нибудь, посмеяться или поделиться друг с другом хорошими впечатлениями. Именно так они делали, когда только встретились, сидя у Кихёна в квартире во время его болезни — и, честно говоря, Хосок искренне скучает по тем временам. Но сейчас он правда не уверен, что в состоянии держать себя в руках и ни на что не сорваться: он боится, что из-за своего нестабильного состояния может сделать или сказать что-то глупое. Он никак не может заглушить в себе это страшное чувство отвращения ко всему вокруг, которое буквально пожирает его изнутри.       — Вот и хорошо, — не совсем понятно, что Кихён имеет в виду под этой фразой, но он не дожидается возражений, хватает Хосока за рукав и буквально тащит за собой в гостевой зал, через шумные столы с посетителями: те отрываются от своих дел и провожают их недоуменными взглядами — Кихён игнорирует это и пытается разбавить молчание фразой: — Знаешь, мне все сегодня все почему-то говорят, что я привлекательно выгляжу.       Хосок быстро скользит взглядом сверху вниз по его фигуре: вроде бы, ничего необычного, всё как и в прошлый раз: тот же пиджак, та же прическа и те же высокие сапоги. Но он просто не понимает намёка — поэтому Кихён хмурится, тяжело вздыхает и внимательно смотрит на Хосока в ответ: наверняка что-то жуткое видит в его лице или взгляде и, понимая всю запущенность случая, сразу теряет часть своего позитивного настроя.       — Тебе чего-нибудь надо? — его тон звучит устало и слегка раздраженно.       — Кофе... наверное.       — Ну, кофе ты себе и сам можешь сварить, — Кихён машет рукой куда-то в угол, где Хосок замечает два потёртых диванчика, низкий столик и, собственно, кофемашину — должно быть, это специально обустроенное место для отдыха персонала, которое в данный момент пустует.       — Аа... — он наконец понимает, что должен что-то сказать, но при этом понятия не имеет, что.       — Мне сейчас некогда, — едва придумав, куда пристроить Хосока, Кихён нервно оглядывается, закусывает губу и качает головой. — Насладись пока своей собственной компанией.       Махнув рукой напоследок, тот всё-таки уходит, почти бегом, чтобы дальше разбираться со своими обязанностями — Хосок провожает его тоскливым взглядом в спину и погружается в холодное, молчаливое одиночество. На самом деле, он знал, что всё именно так и будет: Хосок безнадёжно плох в построении удачной коммуникации, особенно если его внутреннее состояние призывает только к тому, чтобы забиться в угол, рыдать в салфеточку и шипением не подпускать к себе никого на пушечный выстрел — возможно, слишком преувеличенно, но эта мысль его искренне веселит. Кроме того, выясняется, что кое-что Хосок делает ещё хуже, чем разговаривает с людьми: у него выходит чертовски отвратный кофе, и дело тут даже не в том, что машинка навороченная, с целой кучей каких-то бесполезных кнопок — просто этим вечером, кажется, ничто не способно пойти как надо.       Таким образом, спустя пять минут из кружки отчётливо несет горелым, а от него — безнадёжностью. Скорее бы этот вечер кончился.       — Ох, какими судьбами, — Хосок дёргается и едва не проливает на себя кипяток, услышав бодрый голос сзади: ну слава небесам, хоть что-то в этом мире всегда остаётся одним и тем же — улыбка Минхёка дежурно сияет на своём месте, и блондин подсаживается рядом, искоса глядя на испорченный кофе, а затем выдает максимально прямо: — Что-то ты какой-то вялый сегодня, хён. Что-то случилось?       — Как всегда весёлый, но какой-то нетипично-проницательный, — бормочет Хосок себе под нос, хотя ещё секунду назад у него не было намерения озвучивать свои мысли. — В смысле, бывало и лучше, но ты не обращай внимания — иди лучше работай, не отвлекайся, — и добавляет про себя: — «А то пожалеешь».       — Хм, — Минхёк недоверчиво качает головой, затем косится куда-то назад — точно так же, как Кихён сделал перед тем, как исчезнуть — и добавляет интригующим полушёпотом: — Дорогой клиент, вы заинтересованы в особом сервисе?       — Каком ещё сервисе?.. — Хосок инстинктивно напрягается, даже не пытаясь скрыть своего замешательства и раздражения.       — Поговорить с тобой хочу, — он загадочно улыбается, — но здесь за это платят.       — Мне твоей трескотни хватает и за бесплатно.       Хосок мысленно бьёт себя по лицу: нет уже никаких сил контролировать собственный язык и не выпускать наружу возникшую непонятно откуда желчь — но Минхёк, к счастью, бронебойный в этом смысле, и его обычно не задеть даже прямым оскорблением. В ответ на его резкость блондин только изумленно качает головой и открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — но пронзительный женский голос со стальными нотками гремит среди ясного неба (а точнее, доносится из-за угла), буквально пригвоздив его к месту:       — Какого черта ты снова там прохлаждаешься?! — даже у Хосока волосы везде дыбом встают, как будто это на него сейчас заорали, и все возможные слова застревают в горле. — Ещё раз увижу, что ты от работы отлыниваешь, и будешь всю ночь тут торчать!       — Я уже иду, нуна! — лицо Минхёка за десять секунд становится сравнимо по цвету и текстуре с мраморным кафелем: он явно разрывается между тем, чтобы сообщить Хосоку какую-то важную новость и спасти свою шкуру от наказания.       — Потом поговорим, — вздыхает Хосок, наконец.       Но Минхёк качает головой. Прежде чем уйти, он берет со стола пустую кружку: не ту, что с остатками кофе, а действительно пустую, что была здесь ещё до Хосока — и наклоняется к его уху, шепнув одну-единственную фразу:       «Я всё-таки иду на свидание с Хёнвоном», — очевидно, он надеется, что такой поворот событий приведет Хосока в шоковое состояние, тем более здесь определенно есть, из-за чего — но явно выбирает не тот день и не то время. Без разницы, что бы там ни ударило Хёнвону в голову (очевидно, кирпич и никак не меньше), к этому моменту Хосока не способно изумить буквально ничто в этом мире. Он только одно думает, неожиданно и с досадой: кто-то где-то умер, а у кого-то, вот, свидание. Действительно, когда размышляешь об этом, чувствуешь себя как-то странно.       Чтобы не подпускать к себе все эти идиотские мысли, Хосок пробегает взглядом по залу в поисках Кихёна — только это и может отвлечь его сейчас: тот отыскивается около дальних столиков, в компании трех пожилых женщин, которые пьют чай и, похоже, о чём-то его расспрашивают — тот отвечает, улыбаясь, и весь буквально светится изнутри.       Хосок быстро выясняет, в чём заключается работа хостов в этом заведении. Кто-то один, должно быть, всегда дежурит у гардероба, а внутри самого зала постоянно находятся четыре человека: прямо сейчас это Кихён, Минхёк и ещё две девушки в точно таких же расшитых форменных пиджаках — женская форма отличается от мужской только наличием юбки до колена. Все они должны не просто встречать посетителей на входе и проводить их к нужным местам — их главная задача состоит в том, чтобы развлекать гостей, по возможности окружая каждого из них персональным вниманием. «Развлечение», чаще всего, подразумевает под собой разговор: хосты либо подходят к столикам и заводят беседу первыми, когда видят, что кто-то заскучал, либо гости сами их подзывают, если чего-то хотят. От них, в общем, требуется быть улыбчивыми и обходительными буквально каждую секунду, очень много говорить, показывать своё расположение каждому посетителю и, время от времени, предлагать напитки или еду.       Если бы кто-то сказал Хосоку несколько месяцев назад, что Кихён может быть хорош в подобной работе, он бы только скептически поднял бровь — но сейчас для него совершенно очевидно, что такая роль подходит Кихёну идеально. Он вежливый и коммуникабельный, когда хочет, прекрасно умеет манипулировать восприятием людей о себе и приковывать чужие взгляды. Ему совсем не трудно заставить себя слушать — а ещё он весьма увлеченно слушает других. Когда какая-то одинокая девушка, вот уже минут десять крутящая в руке пустой бокал, потерянно оглядывается, Кихён замечает её и присаживается рядом: то, с какой трогательной нежностью он обращается к ней, почти вызывает в Хосоке чувство ревности. Кихён очень внимательный и он точно знает, как создать наилучшее впечатление о себе у любого человека, вне зависимости от его пола, характера и возраста.       Хосок понимает, что не он первый и не последний, кто купился на эту улыбку, на жесты, на образ: Кихён позволяет ему гораздо больше, чем всем этим людям вокруг — но в сущности, если взглянуть правде в глаза, у него такая же роль — клиента, просто с особым статусом. Он пользуется услугами Кихёна и его вниманием взамен не на деньги, а скорее по бартеру — как бы странно это ни звучало в подобном контексте. Эти мысли вызывают неоднозначные чувства, конечно, но глупо не признавать, что в них есть и правдивое зерно.       «И всё равно я ничего не могу поделать с этим», — Хосок тяжело вздыхает и продолжает наблюдать, потому что это действительно приносит ему удовольствие.       Хотя в рабочее время Кихёну наверняка приходится изображать на лице улыбку вне зависимости от того, что он на самом деле чувствует, сегодня от него так и веет искренней, неподдельной радостью. Что бы он ни делал: любой жест, любое его слово — всё выходит ещё легче, естественней, чем обычно, и мгновенно притягивает внимание. Минут через пять, он оставляет ту девушку и подходит к кому-то ещё. Так происходит несколько раз — Хосок даже сбивается со счёта, сколько столов Кихён успевает обойти за полчаса и со сколькими людьми заводит беседу. Пораженный его способностью так непринужденно общаться с кем угодно, Хосок делает себе ещё один кофе — этот получается даже хуже, чем прежний, но он не обращает внимания. От Кихёна трудно оторвать взгляд. На фоне бледных стен, бесконечных столов, множества лиц посетителей — он выделяется. Кажется, что этим вечером всё в зале ресторана крутится вокруг него.       Если подумать, то Кихён действительно своего рода создатель настроения. То, что он сам чувствует, неизбежно проецируется и на окружающих: Хосок не может быть спокоен, когда рядом с ним находится Кихён в подавленном настроении — но стоит тому развеселиться, как сам мир вокруг начинает играть совершенно иными красками. Даже сейчас ему уже не так отвратительно просто потому, что он может наблюдать за тем, как Кихён с головой погружен в работу, и видеть его искреннюю улыбку.       — Хреновый из тебя бариста, — он настолько уходит в свои мысли, что даже не замечает, как Кихён собственной персоной возникает рядом с ним, берет со стола кружку со злосчастным кофе и делает оттуда глоток. — Боже, что за дикая дрянь.       — Ты всегда привлекательно выглядишь, — ни с того ни с сего, выдает Хосок и сам поражается с того, что ему наконец удаётся сказать хоть что-то адекватное. — Вот... что я имел в виду.       — Ой, да проехали уже, — тот со всей силы пихает его в бок и отворачивается, но Хосок всё-таки успевает заметить тень ликования, мелькнувшую у него на лице. — Мне удалось выпросить перерыв, и на какое-то время я полностью в твоём распоряжении, так что давай лучше отойдём куда-нибудь.       Хосоку приятно льстит то, что из-за него Кихён всё-таки оторвался от работы — но, стоит им выйти через неприметную серую дверь в коридор со служебными помещениями, как он догадывается, что, возможно, дело не только в этом. Закрыв за собой дверь в гостевой зал, Кихён мгновенно меняется в лице: и выглядит действительно изможденным. У него как будто даже лицо бледнеет, взгляд немного теряется, и плечи становятся сутулыми — хотя его радостное настроение никуда не уходит, усталость бросает тень. А когда они заходят в одну из комнат, почти не обставленную мебелью, но буквально заваленную вещами: какой-то одеждой, обувью, косметикой, журналами, даже посудой — Кихён падает на диван, среди мятых одеял и рубашек, и закрывает глаза.       — Я должен заглушить эти голоса, — он выражается довольно расплывчато, но Хосок, кажется, понимает — садится рядом и берет его неожиданно холодную руку, после чего сцепляет их пальцы. Кихён тоже зажимает кулак и роняет голову ему на плечо.       — Ты как-то сказал, что часто молчишь, потому что доверяешь мне, — бормочет Хосок, тоже очень устало, рассеянно глядя куда-то под потолок. — И я наконец увидел... думаю, что теперь я точно знаю, что ты имел в виду тогда.       Кихён лишь что-то нечленораздельно мычит в ответ.       — Каждый день тебе приходится разговаривать с совершенно незнакомыми людьми, с десятками и, может быть, даже сотнями людей... готов поспорить, все они рассказывают сотню совершенно ненужных, бесполезных подробностей своей жизни, может быть, ищут у тебя утешения, совета, ноют тебе о своей нелёгкой судьбе, к которой ты не имеешь совершенно никакого отношения — будь уверен, я понимаю, — он понижает голос почти до шепота и крепче сжимает руку Кихёна в своей. — Поэтому можешь молчать со мной сколько угодно, если захочется — я не обижусь. Обещаю.       — Что поделать, такая уж профессия, — бормочет тот, не открывая глаз, а затем, хоть и с обреченностью, но всё-таки улыбается: — Чтобы быть хорошим хостом здесь, в этом ресторане, надо иметь очень подвешенный язык: уметь говорить о чём угодно, когда угодно и с кем угодно. Неважно, какие у клиента запросы и что ему хочется обсудить: какая на вкус радуга или как ему перестать резать себя по ночам — серьезно, я не шучу сейчас — мы всегда открыты к принятию и пониманию, в этом наше... особое кредо, я бы сказал, по сравнению с другими заведениями подобного плана. У нас не существует запретных тем, и мы готовы работать с каждым. Вот почему люди чаще приходят в это место не в поисках компании в лице образованного, приятного в общении парня или девушки айдольской внешности — они хотят выговориться и требуют, чтобы их выслушали.       — Уверен, всё это страшно угнетает.       — Ты прав, по какой-то причине, многим гостям хочется говорить со мной о своих проблемах и тревогах: если они приходят сюда не в первый раз, начинают чувствовать какую-то... душевную связь? — голос Кихёна становится ниже, мрачнее. — Но что же я сам чувствую по этому поводу? Не знаю. Возможно, я просто бесчувственный, но, если честно, мне уже давно всё равно.       Эти слова заставляют сердце Хосока ёкнуть, и из его груди вырывается тяжелый вздох. Если задуматься, ничего противоестественного либо предосудительного здесь нет: он уже определил для себя сегодня, что все сплошь и рядом так поступают.       — Иногда мы должны игнорировать тьму в сердцах других, чтобы сохранять собственное душевное равновесие, — добавляет Кихён, в какой-то степени, проливая свет на все эти раздумья о сущности человеческого безразличия.       Хосок, в конце концов, соглашается: тот, мимо кого каждый день проходят целые толпы, просто физически не способен хранить в себе переживания и боль каждого отдельного человека. Но... не значит ли это, что Кихён полностью охладел к чужим чувствам?       — Я уверен, тебе тоже есть чем поделиться со мной: сказать, например, что ты готов сдохнуть сейчас, прямо на этом самом месте, будь у тебя такая возможность, — Кихён наконец открывает глаза и пробует поймать его взгляд. — Даже с помощью кофе, вон, пытался отравиться — до того жизнь печальная довела.       — А я смотрю, у тебя хорошее настроение сегодня, — Хосок хмурится и поджимает губы: с одной стороны, он чувствует себя слегка задетым, с другой — хочет незаметно переменить тему.       — Вообще, исключительно хорошее, — соглашается Кихён.       — Даже как-то неприлично.       Тот фыркает, резко отстраняется и вскакивает на ноги — Хосок не хотел сказать ничего грубого, просто так и не смог смириться с тем, что из них двоих только ему одному настолько отвратительно из-за ощущений внутри: может быть даже, он опять завидует. В ответ на это, Кихён не злится, но смотрит прямо и высокомерно, теперь сверху вниз — и его взгляд как будто становится острее.       — Знаешь, на самом деле, какая бы муха тебя сегодня не укусила... — пауза. — Кто бы там у тебя не умер — понимаешь ли, честно говоря, плевать я хотел на это с высокой башни. Все кругом страдают, у всех свои проблемы: куда не глянь, везде одно и то же. И если ты будешь так активно показывать всем вокруг, насколько тебе хреново — только создашь впечатление человека, который ни о ком больше не печется, кроме себя, — Кихён наклоняется, кладет руки Хосоку на плечи, и у него на лице возникает эта странная, загадочная полуулыбка, от которой мурашки бегут по коже. — Слушай, ты слышал сегодня голос начальницы, когда она кричала на Минхёка? Она, вообще, хорошая женщина, великодушная — но в то же время строгая и просто жутчайшая, когда дело доходит до наших с ним косяков. Я на каких-то пятнадцать минут у неё отпросился — больше не могу. Так что, я был бы безумно рад, если бы ты... хотя бы на это время перестал вариться с головой в своих проблемах — и уделил немного внимания мне. Я же не так уж часто об этом прошу. Пожалуйста... если тебе не трудно.       Хосок не понимает, почему эти резкие и даже немного грубые слова заставляют его улыбнуться. Если подумать... да, пожалуй, Кихён даже прав по-своему — и Хосоку становится стыдно из-за того, как он себя ведет. Вместо того, чтобы так сильно зацикливаться на тревогах в своей голове, он должен окунуться в реальность и насладиться моментом: хотя ему совершенно не ясно, что между ними сейчас происходит и из-за чего Кихён так расслаблен, так открыт перед ним в этот вечер, Хосок не может не признать, что это одна из лучших вещей, что случалась с ним за последнее время. Вздохнув, он обнимает Кихёна за плечи и притягивает к себе — тот устраивается у него на коленях и прислоняет голову к груди.       Потому что Хосок действительно не знает, удастся ли им ещё посидеть вот так. Честно говоря, он боится даже предположить, что может случится с кем-то из них завтра, или послезавтра, или через неделю. Этот страх не возникает из ниоткуда: после того, что он сегодня услышал... «Нам не дано знать, в какой момент...» — Хосок встряхивает головой и старается не думать об этом. Он обнимает Кихёна сильнее, и его пальцы, внезапно, начинают подрагивать.       «Значит, ты и правда так сильно дорог мне».       Кихён утыкается носом в его плечо и замирает: словно готов уснуть в такой позе, а Хосок не может внятно описать свои чувства — он понимает, что хочет каждую минуту, проведённую вместе, сделать такой, чтобы потом не о чем было жалеть. Он готов даже затолкать самого себя поглубже: того себя, который всё время поддаётся эмоциям, творит под их воздействием какую-то чушь — если Кихёну так будет лучше, Хосок заставит себя измениться. Он не знает, правильное ли это решение, но сейчас ему банально страшно что-то испортить: для него это — поистине незабываемый момент, и все его мечты только о том, чтобы он никогда не кончался.       — Я бы вечность так пролежал, — бормочет Кихён в унисон его мыслям, отказываясь шевелиться, и только крепче сжимает объятия. — Но время беспощадно. Мне пора идти.       — А ты всё-таки милый, когда не бесишься, — Хосок улыбается, наконец, совершенно искренне, ни капли не принуждая себя.       — Наслаждайся, пока можешь, — доносится в ответ с усмешкой. — Не знаю, когда в следующий раз у меня будет похожее настроение.       — И в чём же его причина, если не секрет?..       Кихён с неохотой отстраняется от него и садится рядом, пригладив растрепавшиеся волосы, затем коротко усмехается и говорит:       — Просто зарплату с утра выдали.       — И всё? — Хосок удивленно хлопает глазами.       — Вполне самодостаточная причина, как я считаю.       — Вот уж не думал, что твоё душевное состояние до такой степени полагается на деньги.       Кихён фыркает, словно говоря «Поживи сначала с моё», встаёт и отходит; Хосок тоже поправляет одежду и оглядывается: даже комната теперь выглядит для него как-то иначе, будто в ней за несколько минут становится уютнее и теплее. Не хочется никуда уходить. Не хочется ничего делать. Зачем вообще сталкиваться с этой проклятой реальностью и разгребать накопившиеся проблемы, когда он мог бы просто взять и остаться здесь? И неважно, что теперь ему хочется продлить вечер, который ещё каких-то полчаса назад он мечтал стереть из своей жизни — что-то изменилось, в считанные минуты, только благодаря Кихёну: пожалуй, никто кроме него не способен так умело манипулировать его настроением. Но Хосок и не возражает: он таким отчаянием думает об том, что уже очень скоро опять останется один, что даже не сразу замечает устремленный к себе осуждающий взгляд.       — Между прочим, раз уж у меня появились деньги, я даже думал угостить тебя чем-нибудь сегодня — если у тебя и правда с собой ни воны — бокалом вина, например.       — Но ты мне даже кофе сварить поленился.       — Ну так вино же варить не надо, — замечает Кихён, вполне справедливо. — Просто, если вспомнить, ты довольно сильно тратился на меня... так что... — он снова хмурит брови и качает головой. — Вот только потом я заметил, что от тебя и так уже несет чёрт знает чем. Серьезно, хён, сейчас всего десять — и где ты уже успел нажраться?.. Даже горький кофе не смог заглушить твоё... гхм... восхитительное амбре изо рта.       — Ааа... это... — Хосок страшно смущается и прикладывает ладонь к губам. — Не бери в голову. Так получилось, что я немного выпил сегодня.       — Совсем не идут тебе подобные вредные привычки, я уже вроде говорил, — Кихён обреченно вздыхает и отмахивается. — Ладно, не страшно. Может, в другой раз куплю тебе какого-нибудь лимонада, для профилактики алкоголизма, — он бросает быстрый взгляд на часы. — Так, время, вообще-то, уже близится к позднему: я освобожусь где-то через час, если никаких непредвиденных обстоятельств не возникнет. Не то что бы, конечно, я просил тебя ждать, но... слушай, а ты вообще как: пешком или на транспорте сюда приехал?       Этот, казалось бы, незамысловатый вопрос вызывает у Хосока явное замешательство. Ну, в ресторан-то он пешком пришёл, однозначно — но уходил до этого из клуба явно не на своих двоих, если вспомнить. Хосок весь вечер был не в себе — это понятно — и всё же... сейчас, он просто не может поверить в то, что до него наконец доходит. Как... Как можно было забыть про мотоцикл?!.. Хосок даже кошелек нигде не терял за всю свою жизнь — настолько он был аккуратен со своими вещами. А тут... просто в голове не укладывается.       Кихён быстро ловит полнейшую растерянность в его глазах и сразу интересуется, в чём дело — а когда Хосок всё-таки решает объяснить ситуацию, очень сбивчиво, то у того даже глаза лезут на лоб от шока.       — Слушай, ты что, совсем идиот?! — Кихён берется за голову, ошарашенный до глубины души, а затем хватает его за плечи. — Хоть я и сказал, что мне плевать на твои проблемы... знаешь, забудь сейчас нахрен, что я сказал, и объясни честно: что сейчас вообще происходит в твоей жизни?! Неужели всё настолько плохо?       — Всё... в порядке, — Хосок не особо хочет распространяться: в то же время, он усиленно вспоминает дорогу к тому месту, где оставил свой мотоцикл, и искренне надеется на то, что хотя бы не забыл заглушить мотор.       — Что б я ещё где-то увидел такой порядок, — от Кихёна невозможно просто отмахнуться: если он твёрдо решил что-то выяснить, приходится говорить — и причём правду, потому что в придуманные на ходу отговорки он явно не поверит.       Хосок начинает с того, что осторожно описывает, в общих чертах, что произошло с ним сегодня на дороге: внедорожник, погоню и даже своё вынужденное бегство... Кихён слушает рассказ внимательно и почти не моргает — в какой-то момент, его лицо становится чуть-чуть бледнее, чем до этого, и взгляд замирает на одной точке. Хосок не обращает внимания на это вовремя, поэтому говорит дальше: он не хочет сильно расписывать свою беседу с Енбином, но упоминает о том, что встретил старого друга и поговорил с ним не слишком по-дружески, поэтому и чувствует себя не слишком хорошо.       Ещё, ему правда не хочется ничего упоминать о Чунёне — но пожалуй, это ключевая деталь, без которой рассказ не будет полным.       — Помнишь... ты как-то сказал мне... что в «Пьяной вишне» случился один инцидент... — Хосок всё же решает коснуться этой темы — но мгновенно осекается.       Это длится всего мгновение — но Кихён действительно дёргается от его слов: на мгновение его взгляд расширяется, что-то неясное проносится в нём — и тут же затухает. Хосок не может не заметить этого, хотя и пытается убедить себя, что ему просто показалось. Как бы то ни было, уже в следующее мгновение тот возвращает лицу прежнюю невозмутимость, и даже его голос звучит как обычно.       — О чём это ты?.. — шепчет он, отворачиваясь.       — А что? — Хосок машинально напрягается в ответ.       — Нет, ничего, я просто удивился, — он тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу, как будто стирает со лба пот. — Так что...       — Неважно, забудь, — почему-то Хосоку кажется, что теперь, будучи прерванным, он всё равно уже не в состоянии ничего сказать по этой теме.       Кихён шепчет что-то вроде «о боже мой», резко разворачивается и подходит к дальнему шкафу: он долго ищет что-то в ящиках, вытаскивает наружу бумаги, книги, канцелярские принадлежности — и наконец, в его руках оказывается небольшая картонная коробка. Разобравшись с упаковкой, он вытаскивает оттуда прямоугольный предмет чёрного цвета, с серебряной этикеткой: Хосок не сразу понимает, что это такое, а когда до него доходит, то он даже открывает рот в нешуточном изумлении.       — Я бы не сказал, что это похоже на подарок... — Кихён бормочет, при этом настойчиво пихая ему в руку эту странную вещь. — Но возьми, пригодится. Время сейчас... я бы сказал, довольно неспокойное, так что... почему бы и нет.       — Откуда у тебя электрошокер? — Хосок серьезно недоумевает, глядя на него.       — Подарили как-то, а я всё не знал, куда его деть, — в ответ это Кихён давит из себя улыбку. — Может, тебе пригодится. Раз уж в твоей жизни подобные вещи происходят...       — А я думал, ты предложишь мне обратиться в полицию.       Кихён тупит взгляд в пол, немного стыдливо, и качает головой. Его взгляд мрачнеет.       — Я боюсь, что в некоторых ситуациях полиция не сможет тебе помочь, — он кладет руку ему на плечо. — И никто не поможет, кроме тебя самого. Вообще, всегда следует быть готовым к чему угодно, а электрошокер в кармане — при многих обстоятельствах, весьма надёжное и полезное средство.       — Да я... вроде и так могу за себя постоять, — Хосока искренне пугает подобное заявление. — К чему эти дополнительные меры защиты?       — Всё равно бери, — Кихён продолжает настаивать. — Лишним не будет, мало ли что.       Он нервно сглатывает — кажется, они делают это вместе, а затем одновременно вслушиваются в гнетущую тишину. Хосока просто распирает от нехороших предчувствий: что бы всё это ни значило, ему откровенно не нравится то, какой поворот принимает их разговор и интонации Кихёна, всё менее твёрдые с каждой фразой.       — Послушай, — он спрашивает осторожно, без претензии, но с чувством явного напряжения. — Ты о чём-то нехорошем знаешь... или мне кажется?       — Я знаю только то, что в последнее время в нашем районе стало неспокойно, — бормочет тот, с участившимся дыханием, и повторяет, для верности: — Это всё, что я знаю.       Хосок только печально вздыхает. Он и сам уже понял, что деньки для них настали какие-то напряженные. Хочется верить Кихёну — всё равно ни за что не угадаешь, лжёт он или нет — но его внезапный подарок, в любом случае, может оказаться полезен в будущем. Не стоит бояться этого, лучше просто принять как факт. Мир, в котором они живут, очевидно, сумасшедшее место. Всё что угодно может произойти здесь без предупреждения, и на спокойствие можно даже не надеяться.       Кихён замечает, что Хосок окунулся в свои мысли, и несколько раз хлопает его по плечу. Вернувшись к реальности, тот действительно изумляется, когда видит в глазах Кихёна искреннее беспокойство. Хотя тот пытается быть невозмутимым внешне, именно взгляд выдает его.       — Я так взволновал тебя своим рассказом? — Хосок хочет разрядить обстановку улыбкой — но для этого, пожалуй, уже поздновато.       — Просто это действительно страшно.       Страх на лице Кихёна тоже можно увидеть нечасто. При Хосоке такое случалось лишь однажды: когда тому пришлось отбиваться от нежелательного внимания в клубе, и он едва не прикончил другого человека разбитой бутылкой — но там была такая ситуация, в которой трудно реагировать как-то иначе; а здесь... в конце концов, даже когда Кихёна приставили спиной к стенке и собирались избить до полусмерти, он не был испуган ни капли. Сейчас же, они вдвоём, в маленькой комнате, в ресторане — в полной безопасности, и всё же его взгляд выражает нешуточную тревогу. Хосоку не по себе от этого, и он снова обнимает Кихёна за плечи, затем коротко целует его в висок.       Он не может сказать, что с ними всё будет хорошо. Он и сам ни капли в это не верит.       — Пожалуйста, хён... — Кихён шепчет, кусая губы. — Я только хочу сказать тебе... Будь осторожен.       — Да, — кивает тот. — И ты тоже.       Сейчас, он обнимет Кихёна крепче, чтобы только запомнить ощущение, которое зародилось между ними этим вечером. Хосок вдруг осознает: кажется, он ещё ни за кого в жизни не боялся так сильно, и что-то ему подсказывает — нечто похожее чувствует не он один.       Даже если завтра всё будет хорошо, они не забудут. В глубине души, с этого момента, они оба чего-то ждут.       Как будто их мир, давно кренящийся набок, только ждёт момента, чтобы окончательно рухнуть.