Sick Boy

      Хосок не может объяснить себе толком, с какой целью приходит в это место и что надеется здесь найти: даже когда останавливается перед низенькой оградой местного семейного кладбища и когда наконец замечает белеющий среди травы надгробный камень, он всё ещё топчется на месте в нерешительности. Спонтанная поездка в родной город, отложенные на время дела и это совершенно смутное влечение, без конца твердящее ему: ты должен сделать это, я не знаю, зачем, но ты должен — вот уже неделю вгрызается в душу как ненасытный червь; и хотя в последние дни Хосок чувствует себя лучше — он знает, что не избавится от хандры целиком до тех пор, пока не вытравит из себя остатки этих противных эмоций.       Сердце настаивает, что сделать это можно лишь одним способом.       Честно говоря, Хосок затевает эту авантюру в смутной надежде на какое-нибудь внезапное просветление: ему хочется верить, что момент, когда он пришёл сюда, может стать отметкой на линии его жизни, шагнув за которую, он не только перестанет возвращаться раз за разом к навязчивым мыслям о погибшем Чунёне и подпитывать нервозностью поселившийся в душе неясный страх, но и отпустит прошлое, которое по-прежнему продолжает досаждать в гнетущих воспоминаниях — хочется видеть это в качестве символического акта вроде тех, что показывают в фильмах.       Обычно, все подобные сцены выглядят так: человек приходит на кладбище, говорит нужные слова и сразу же чувствует облегчение — но с Хосоком, почему-то, не срабатывает такой сценарий: ничего особенного так и не происходит — он просто видит перед собой крошечный квадратный камень, оградку с табличкой и букет цветов. Он всё ещё не чувствует в душе ничего, кроме опустошения и усталости.       — Как же холодно, — произносит, зачем-то, вслух. В десяти минутах ходьбы от Хосока нет ни единой души, а ему страшно хочется разделить с кем-то ещё своё разочарование.       Солнце, похоже, берет выходной на сегодня, и холодное дыхание с гор забирается под куртку: Хосок чувствует себя странно, морщась от касаний порывистого ветра и безотрывно глядя чуть-чуть вперед и вниз. Грязно-белый надгробный камень почти не выделяется на фоне земли: если бы не эта железная оградка, могила попросту слилась бы с окружающими булыжниками — удивительно, как он вообще нашёл её, не заблудившись.       Хосок помнит, что у Чунёна была, в каком-то смысле, традиционная семья: оба его родителя занимались фермерством, ходили в буддистский храм по выходным, жили на самом краю города — и нет ничего удивительного в том, что у них принято хоронить всех почивших родственников поближе к природе — там, куда ещё не добрались автомагистрали и высотки. Должно быть, так поступали и некоторые другие семьи в округе, потому что маленькие, аккуратные могилки виднелись то тут, то там: импровизированное кладбище не занимало много места и почти не бросалось в глаза.       Эта могила, пожалуй, — самая маленькая из всех, которые Хосок видел по пути сюда: если бы ему не сказали, где именно её искать и на каком расстоянии от дороги, он бы вряд ли дошёл до этого места, потому что широкая тропа закончилась ещё метров за пятьдесят, сменяясь извилистой, протоптанной в сухих зарослях тропкой. Хотя могила выглядит свежей и ухоженной, в то же время — какой-то неказистой, неполноценной: кажется, что её соорудили в спешке и без особого старания, а просто так, для галочки, соблюдая все положенные формальности. Только одни цветы: свежие и благоухающие, обёрнутые в толстую бумагу и перевязанные белой лентой — хотя бы немного оживляют эту удручающую картину.       В конце концов, Хосок не может больше стоять и смотреть: он опускается на корточки, затем касается пальцами лепестков, как будто пытаясь собрать с них остатки тепла, увядающей жизни — ему холодно и внутри и снаружи; взгляд в это время падает на надпись, выбитую неровными чёрными буквами на надгробной табличке: имя, фамилия и две даты, разделенные промежутком — вот и всё, что оставил после себя человек, совсем недавно тоже бывший частью этого мира.       Возможно, родители Чунёна видели в смерти своего сына нечто недостойное, порочащее их имя, поэтому старались запрятать память о нём как можно дальше от людских глаз, в глубокую рощу, где однажды даже ей суждено исчезнуть, растворившись в однообразном, сером ландшафте. Но разве может чья-то смерть быть связана с чувством стыда или позора? Хосок закрывает глаза и попробует представить: возможно, отец и мать Чунёна не хотели, чтобы их сын уезжал в Сеул, и всеми силами старались отговорить его от этой затеи: просили поддерживать семейное дело и искать счастье рядом с ними — а он, с присущим себе упрямством, не стал ничего слушать, потому что твёрдо вознамерился пробовать силы в столице и даже, может быть... сбежал ради этого из дома?       Да уж, это звучит правдоподобно: сколько Хосок помнил его, Чунён жил с прочно укрепившейся мыслью о собственной вседозволенности и всегда поступал так, как сам считал нужным, почти не считаясь с мнением окружающих. Такое поведение трактовалось вовсе не осознанным желанием зла для других: просто материальная бедность, которую Чунён испытывал с самого раннего детства, и подростковые трудности, тоже связанные с многочисленными лишениями, не могли не развить в нём чувство жадности до вещей, до людей и амбиций — неосознанное стремление владеть всем, к чему только дотягивались руки, стало неотъемлемой частью его характера.       У их острого конфликта с Хосоком мог быть только один исход: на самом деле, Хосок ведь тоже всегда терпеть не мог, когда кто-то смел посягать на то, что он считает своим.       Если всё же предположить, что Чунён в самом деле не поддерживал связь с родным домом в погоне за успехом в Сеуле, как могли отреагировать его родители на то, что первым известием от сына за несколько лет для них стало сообщение, что его больше нет в живых? Тем более, когда смерть произошла при таких скандальных обстоятельствах, как драка в ночном клубе: разные люди могли бы по-разному воспринять эту новость. Одни бросились бы в раскаяние и стали винить себя за малую настойчивость, за недостаточное упорство в попытках удержать близкого человека от глупостей, за неправильное воспитание, в конце концов — а у других в душе ещё сильнее укрепилась бы чувство злости, осуждения, обиды. «Я говорила, он так закончит, если не будет меня слушать» — можно представить, что-то подобное сказала его мама и зарыдала в исступлении, швырнув в стену семейный портрет.       Но в конце концов, всё это только домыслы и фантазии. В реальности всё могло быть совсем иначе — но факт того, что семья Чунёна явно не позаботилась должным образом о его похоронах, виден невооруженным глазом, и от этой мысли Хосоку грустно. Наглядное свидетельство, что кто-то может оказаться забыт так просто, ложится на душу камнем — и только эти цветы, оставленные неизвестно кем, а ещё искренняя скорбь Енбина, которую Хосок запомнит надолго, вселяют надежду на то, что человек не может бесследно исчезнуть из памяти других, когда его душа покидает этот мир.       Хосок оставляет у ограды крошечный траурный букет, привезенный из Сеула, разворачивается и уходит. Ему кажется до последнего, что он ещё захочет произнести хоть какие-нибудь слова скорби перед могилой — но именно тогда случайная, но в то же время очень значимая мысль озаряет его. То, что Чунён умер, не снимает с него вину за все поступки, которые он совершал во вред другим, и за все грубые слова, которые говорил людям и Хосоку в том числе. Очевидно, даже если бы они встретились раньше — ещё когда Чунён был жив — всё равно, не смогли бы помириться и простить друг друга, а значит, что чувствовать вину нет смысла. Хосоку жаль, что жизнь бывшего друга закончилась так — но сам он не имеет к этому никакого отношения, и извиняться ему тоже не за что. Чунён был ответственен за собственную жизнь до последней секунды, и это то место, в которое он сам привёл себя. Хосок может только пожелать: если всё-таки существует нечто вроде загробного мира, пускай Чунён осознает там все свои ошибки — а у него самого, к счастью, пока ещё есть время, чтобы сделать из всей этой ситуации хотя бы один очевидный вывод.       Пока ты жив, имеет смысл вести себя по крайней мере так, чтобы после смерти твой прах не зарыли где-то у чёрта на рогах, придав всеобщему забвению. Жизнь — действительно внезапная штука: никому не известно наверняка, когда и как ты закончишь, но в твоих силах максимально повлиять на собственную судьбу и на отношение к тебе окружающих.       За этот день, Хосок твёрдо уверяется в одной вещи: он будет стараться, чтобы на протяжении времени, отведённого ему, быть как можно дальше от пути, на который Чунён однажды шагнул — и с которого сошёл, исчезнув бесследно в окружении холода и голых камней.

***

      — Прости, — Хосок вздрагивает, когда в долгий момент тишины слышит за спиной удрученный голос матери. Она мнёт в руках газету и старается не смотреть ему в глаза. — Если честно, я давно знала. Мне приходится общаться с семьей Чунёна по работе и, когда были похороны... — она замирает, нервно сглатывая. — Прости, что не позвонила тебе. Просто не хотела огорчать.       — Всё в порядке, — он улыбается, с полной искренностью, и кивает: честно говоря, Хосок счастлив, что мама так поступила — но разве он может прямо сказать ей об этом? — Я сходил и как следует с ним попрощался.       — На самом деле... — она неожиданно подрывается с места, проходит к застеклённому шкафу в конце комнаты и достаёт старую шкатулку, забитую какими-то письмами, свидетельствами, квитанциями — в основном, бесполезной макулатурой, которую просто жалко выкидывать. — Я тут недавно... убиралась и нашла несколько фотографий. Подумала, может ты захочешь их сохранить.       Хосок аккуратно берет в руки снимок: одно из воспоминаний школьных лет — и сердце его невольно пропускает несколько ударов сразу. Свет, концертный зал и пять улыбающихся лиц — ему не хочется вновь погружаться в то время. До нынешнего момента, Хосок даже не допускал к себе мысли, что здесь, в его родном доме, на обрывках бумаги могло сохраниться то, что он однажды вырывал из своей памяти клочьями. Но мама же ничего не знает. Он ничего не рассказывал ей. Честно говоря, он мало что ей рассказывает. Больше, чем кого бы ни было, именно её Хосок стремится оградить от всех своих проблем — и на протяжении лет упорно делает вид, что всё в порядке. Точно так же поступит и теперь.       — Спасибо... это действительно ценность, — он натягивает на себя маску фальшивой благодарности, за которой прячет своё смятение. Эта фотография, вместе с остальными, кладётся во внутренний карман его сумки — и он не уверен, когда захочет заглянуть туда вновь. — Теперь... я должен идти.       — И ты даже не останешься на ужин? — добрые карие глаза омрачаются удивлением и грустью.       — Прости... у меня назначена встреча на сегодняшний вечер.       — И с кем это тебе важнее проводить время, чем с собственной матерью? — она складывает руки на груди и смотрит исподлобья — жуткий взгляд, от которого в дрожь бросает всякий раз, когда он направлен прямо в душу.       Хосок нервно откашливается и отводит глаза. Он слышит протяжный, удрученный вздох и старается не сгореть от стыда, когда отвечает мысленно на её вопрос. Каким бы взрослым и ответственным человеком он ни выставлял себя перед друзьями, однокурсниками и компаньонами по работе в Сеуле, здесь Хосок всё ещё провинившийся школьник — стыдное чувство, но что с ним сделать?.. Он явно не из тех людей, что могут позволить себе плевать на окружающих, особенно на мать, которая в одиночку его растила и заботилась о нём изо всех сил от колыбели и до самого колледжа. Немного... нет, всё же довольно ощутимо совестно огорчать её, но Хосок не может поступить иначе. Только не сегодня.       — От Сеула до Аняна полчаса на метро, если не меньше, — говорит она, качая головой. — Но ты всё равно почти не бываешь дома.       — В последнее время, мне приходится много работать.       — И у тебя на всё один ответ.       Хосока гнетёт чувство вины, стягивающее удавкой область под сердцем — не в первый раз, а почти постоянно, в течение нескольких последних месяцев. И всё же он чувствует, что мама обижается не всерьёз: ей просто грустно отпускать его от себя — как и во всякий другой раз. Наверное, будь её воля, она бы даже не дала ему уехать в Сеул после школы, но это давнее и взвешенное решение, которое они приняли вместе. Хосок до сих пор не может сказать с уверенностью, жалеет ли он о нём, и даже не может предположить, чем обернуться его стремления — но, как бы то ни было, чувствует благодарность. Ему приятно думать о том, что где-то в этом мире есть место, куда он сможет вернуться в любое время и где его действительно будут ждать, несмотря ни на что.       — Я люблю тебя, — уже на пороге он берёт мать за тонкие плечи дарит ей самое нежное объятие, на которое только способен, а затем коротко целует её на прощание в щёку.       — Да иди ты уже, — она пихает его в грудь ладонями и отворачивается — но Хосок замечает тёплую улыбку на просветлевшем лице, поэтому смеется в кулак и, не беспокоясь ни о чём, спешно покидает родной дом.       Сколько же пройдёт времени, прежде чем ему удастся вернуться сюда снова? Останется ли он прежним человеком — или мир, открывший перед ним свою непредсказуемость, успеет глубоко потрясти его жизнь? Хосок очень соврёт, если скажет, что не испытывает тревожности.       По дороге в Сеул, облокотившись щекой на окно поезда, он закрывает глаза и думает о невесёлых вещах.       «Сначала я утверждаю, что буду внимателен с близкими, останусь хорошим в их глазах — но уже через каких-то полчаса отказываю собственной матери в том, чтобы хоть раз за несколько месяцев полноценно разделить с ней ужин».       Он успокаивает себя тем, что для очередной поездки домой может выбрать любое время: ну ладно, на самом деле — далеко не любое, учитывая его плотный график, но возможность для этого ещё выпадет, и явно не одна. А вот Кихён далеко не каждый день ни с того ни с сего может дёрнуть его прогуляться: раньше, если они и проводили время совместно вне квартиры кого-то из них, причины у этого были исключительно спонтанные. Встреч с изначальным намерением куда-то пойти вдвоём у них ещё не было, и не известно, будут ли ещё — Хосоку просто не хочется упускать этот редкий шанс. Хотя, вообще-то, он даже толком не может объяснить себе, зачем ему вообще сдалась эта прогулка; и того, что творится в голове Кихёна, он тоже не знает. Их общение, выходящее за рамки отношений в постели — одна из самых непредсказуемых вещей на белом свете, и нет никакого шанса предугадать даже с очень смутной вероятностью, что может произойти в тот или иной раз. Проведут ли они вечер в гармонии или снова попробуют испортить друг другу нервы — Хосок готов рискнуть. В любом случае, он понимает, что время, проведенное с Кихёном, при любом исходе не может пройти для него впустую.       Он снова солжет, если скажет, что эта мысль ни капли не волнует его.

***

      «И какого, спрашивается, чёрта я так торопился?..» — Хосок переводит дыхание, бегло скользит взглядом по сторонам и, не заметив никого на парковочной площадке перед рестораном, подпирает спиной фонарный столб. Вообще-то, Кихён производит впечатление весьма пунктуального человека — но не сегодня, видимо. Хосок и сам опоздал минут на десять, потому что забирал из дома мотоцикл: кожаный браслет с ключами зажигания и от гаража, кстати, болтается у него на запястье теперь, как наглядное знамя идиотизма, и связка раздражающе позвякивает при каждом движении — но только так Хосок может быть уверен, что даже в белой горячке не сможет нигде оставить свой транспорт. Кихён наверняка будет ржать в ответ на его изощренную меру предосторожности, но да ладно.       — Ой, простите пожалуйста, — не проходит и минуты, как Хосок вдруг слышит позади себя не слишком громкий, чуть-чуть хрипловатый женский голос. Он оборачивается и видит незнакомку: возраст чуть за тридцать, длинное пальто с мехом, массивная бижутерия, косметика и крашеные, уложенные волосы — бедностью, короче, не пахнет, а скорее наоборот: несет внушительным таким достатком. Хосок не знает, откуда у него эта странная привычка: при первой встрече с человеком сразу оценивать его материальное положение, а только потом — всё остальное. Должно быть, в нём есть некая регулирующая поведение установка, которая работает не столько в зависимости от возраста или социального статуса собеседника, сколько в соответствии с предполагаемой толщиной его кошелька.       — Добрый вечер, — честно говоря, он немного теряется, потому что красивые и богатые девушки среднего возраста с ним на улицах обычно не заговаривают.       — Ты же друг Кихёна, да?.. — и вопрос прямо в лоб, избегающий лишних предисловий.       В продолжающемся смятении, Хосок отвечает медленным кивком — ну, пускай уж будет друг, окружающим незачем вдаваться в подробности. Лёгкая улыбка на ярких губах незнакомки сбивает его с толку.       — Это, наверное, очень странно, — бормочет она, с оттенком растерянности в голосе. — Сама не знаю, зачем к вам подошла. Просто... ах, будем считать, меня это удивило.       — О чём это вы?.. — Хосок недоумённо склоняет голову набок.       — Пару дней назад, когда я вас впервые увидела... могу сказать, это было довольно неожиданно, потому что на моей памяти Кихён ещё никого из посторонних не приводил в ресторан, — из этого короткого объяснения, Хосок догадывается, что женщина тоже тут работает, хотя он точно не видел её, когда был внутри. — На самом деле, я действительно не помню, чтобы на моих глазах он общался с кем-то, кроме персонала или клиентов — не стану утверждать, что он не общается совсем, потому что не слежу за ним постоянно, разумеется, но...       — На самом деле, вы правы: у него не то что бы много приятелей, — подтверждает Хосок и задумывается на секунду, затем прикладывает ладонь к подбородку и позволяет себе спросить: — Вы давно знакомы?       — Около двух лет.       Можно предположить, что примерно столько Кихён успел проработать в ресторане — на вариант временной занятости, чтобы просто сводить концы с концами, не похоже. У него почти полный посменный график на должности: он постоянно отдаёт здесь уйму времени и сил — выходит, Кихён работает хостом уже довольно давно. Другие постоянные сотрудники, скорее всего, должны знать его весьма неплохо — во всяком случае, гораздо лучше, чем Хосок успел узнать всего за каких-то три-четыре месяца, притом что большую часть этого времени их общение вряд ли можно называть общением в полном смысле этого слова.       — В жизни, Кихён не слишком коммуникабельный человек, — всё же говорит он, чтобы как-то разбавить воцарившуюся тишину.       — Да, но с его склонностью привязываться к людям я удивлена, что у него почти нет друзей.       Эта фраза приводит Хосока в замешательство: при нём ещё никто не характеризовал Кихёна подобным образом (хотя, впрочем, и некому особо было), а сам Кихён уж тем более ничего такого о себе не упоминал — но собеседница говорит это убеждённо, как ясный и не подлежащий сомнению факт. На самом деле, Хосок никогда не видел в Кихёне человека, способного ощущать настоящее чувство привязанности к кому-то — двигаясь по жизни, он создает впечатление ветра в чистом поле, который мечется повсюду, прибиваясь то туда, то сюда — где лучше себя ощущает и как только взбредет в голову. Хосок уже в который раз обращает внимание, что его тянет метафорично сравнивать Кихёна с явлениями природы: то с огнём, то с водой, а теперь вот с ветром: нельзя отрицать, что в его поведении и образе жизни действительно присутствует нечто стихийное. Хосок, конечно, не может утверждать, что Кихён действительно не привязан вообще ни к кому — это было бы слишком резко — но он явно ставит под сомнение его способность проникаться к людям искренними чувствами.       — Мне удаётся наблюдать за ним уже довольно долгое время, — произносит женщина, наверняка обратив внимание на его смятение, — и я то и дело ловлю себя на мысли: есть серьёзная разница в том, как Кихён подходит к дежурным задачам общения с клиентами, и тем, как он выстраивает вокруг себя связи личного характера. У Минхёка, например, такого нет: он одинаково приветлив со всеми, будь то первый встречный или друг, и совершенно открыт в эмоциональном плане — по этой причине, он почти у всех вызывает интуитивное расположение к себе и доверие. Минхёк хорош в том, чтобы привлекать новых клиентов и делать так, чтобы непривыкшие к обстановке посетители чувствовали себя максимально расслабленно рядом с ним. Но что касается Кихёна, — она делает короткую паузу, — несмотря на всю его вежливость и учтивость, при первом знакомстве он может показаться слегка... холодным? Отстраненным? Ему нужно время, чтобы привыкнуть к человеку и допустить его в зону комфорта: только в таком случае он способен расслабиться и хотя бы немного открыться. И... если от Минхёка часто можно устать из-за его прямоты — то, чем дольше общаешься с Кихёном и чем больше он позволяет узнать о себе, тем приятнее находиться в его компании. Тот факт, что именно на Кихёне держится большинство наших постоянных клиентов, говорит сам за себя: он — тот, кто может надолго удержать около себя человека, лишь однажды сократив дистанцию с ним.       — Ну... допустим, — соглашается Хосок, и всё же не совсем понимает, какой вывод должен сделать из всей этой информации. — Хотя это не совсем то, о чём вы сказали... пожалуй, я не сомневаюсь в том, что люди привязываются к Кихёну из-за того, какой он есть — но насчёт того, чтобы он сам привязывался к другим...       — Я думаю, это работает в обе стороны, — собеседница по-прежнему говорит очень уверено. — Решившись принять кого-то в свою жизнь, он вряд ли легко оборвёт всё: как мне кажется, Кихён — тот, кому комфортно окружить себя со всех сторон прочными связями.       Хосок не говорит и не показывает этого внешне, но относится к услышанному очень скептически. Он вспоминает слова, которые слышал от самого Кихёна: про то, что ему в сущности плевать на проблемы своих клиентов и про то, как он устал от пустых разговоров с ними — ещё задумывается о том, что именно Кихён стал инициатором их связи, которую явно язык не повернется назвать прочной. И всё же... разве у человека, вынужденного делить с ним рабочие будни в течение долгого времени, могло сложиться о нём совершенно не верное впечатление? Нельзя просто однозначно заключить что-то без всяких на то причин.       — Не знаю даже, с какой стати я тебе про это рассказываю, — женщина снова смеется, приложив ладонь к лицу, и как-то машинально сходит с вежливого тона. — На самом деле, мне просто хотелось поговорить. Было безумно интересно, что за человек такой вдруг удостоился внимания Кихёна, который всех обычно держит на вытянутой руке, вот и подошла поинтересоваться.       — И как вам впечатление?.. — Хосок выдыхает с насмешкой, заинтересованно приподняв бровь.       — Не уверена, что на данный момент могу сделать однозначный вывод, — признаётся она. — Хотя Кихён довольно осторожен с людьми, так что, думаю, мне стоит доверять его выбору.       — Ну... спасибо, наверное.       Хосок хмурится, вдумываясь в эти слова: короткий диалог оставляет после себя чувство лёгкого недоумения. Ситуация складывается неловкая: странно услышать подобные рассуждения от человека в первую же минуту знакомства — но кажется, что собеседница действительно считает необходимым поделиться своими мыслями и указать Хосоку на то, в каком уникальном положении он оказался. Она так отчётливо выделяет фразы «с его склонностью привязываться...», «...ему нужно время...», «Кихён осторожен с людьми», что Хосок на подсознательном уровне прощупывает скрытый подтекст — всё это похоже на предупреждение. То, как она говорит о Кихёне, напоминает отношение заботливой старшей сестры к младшему брату — в голосе чувствуется теплота и опека — а если прислушаться, можно ощутить даже расплывчатый намёк на угрозу. Незнакомка смотрит на него слишком пристально, и Хосок уже не так твёрдо уверен в том, что та не подозревает об истинной природе их с Кихёном отношений. Очевидно, что она считает Кихёна очень чувствительным и... неужели опасается, что Хосок может быть чем-то опасен для него?..       Хосок уверен почти наверняка, что безобиднее него только пятилетние дети. И к тому же, он абсолютно точно не видит Кихёна доверчивым и привязчивым — но возражать не хочет и просто радуется тому, что на работе того окружают в действительности пекущиеся о нём люди — кто бы мог подумать? — возможно, Кихён вовсе не такой одинокий, каким хочет казаться. В любом случае, даже если эта женщина в самом деле испытывает недоверие, она так ведёт себя не потому, что хочет задеть — а исключительно из благих намерений: Хосок может понять её, поэтому взглядом намекает, что ему всё ясно.       — У Кихёна сейчас тяжелое время в жизни, — и всё-таки, следующая фраза рушит спокойствие в его душе. — Как бы.... ничего не случилось.       И только Хосок собирается уточнить, что под этим имелось в виду, как краем глаза замечает собственной персоной героя этой беседы: Кихён выходит из ресторана не один, а в чьей-то компании — какой-то очень подозрительной компании, при виде которой у Хосока по мышцам пробегает напряженная судорога, и губы бледнеют, сжимаясь в тонкую линию. Какой-то парень, возможно, их возраста или даже немного старше, буквально не даёт тому прохода на лестнице: говорит что-то, не переставая, чуть на шее не виснет, а ещё пихает в руки какой-то чёрный пакет — Хосок в самом искреннем негодовании себя спрашивает: какого, собственно, чёрта к Кихёну вечно кто-то липнет, ещё и прямо в его присутствии — это уже конкретно так напрягает, что даже начинает бесить: где вообще у того спрятан магнит, который притягивает к себе всяких сомнительных личностей? Возникает желание крепко схватить Кихёна за запястье и оттащить, попутно испепелив взглядом навязчивого поклонника: Хосок так бы и сделал, наверное, если бы тот не ретировался сам — то ли Кихён сам отшил его какой-нибудь меткой фразой, то ли всё дело в том, что незнакомец всё-таки смог впихнуть ему свой пакет.       — Кто это был? — Хосок не контролирует резкости в своём голосе: никаких «привет» при этом — сразу допрос в лоб, как будто они женаты уже лет пять и не нуждаются в лишних церемониях. Через мгновение он успевает одёрнуть себя: раньше бы у Кихёна вызвала раздражение его прямота — но тот, как и в прошлую их встречу, почему-то перестаёт воспринимать внезапные выбросы негодования в штыки.       — Что, зубы заскрипели? — он только ехидно усмехается и пихает Хосока в плечо. — Расслабь булки. Просто очередной почитатель из числа постоянных клиентов, ничего необычного — я ж капец как популярен тут, а чего ещё ты ожидал?       Как он и думал, Кихён сразу же обращает внимание на браслет с ключами и с издёвкой хвалит за оригинальное дизайнерское решение — но Хосоку не до того: он с самом деле на взводе после увиденной картины. Вот только, есть ли у него вообще повод, а главное — право реагировать так? Возможно, ему вовсе не следует заводиться и предъявлять из-за какой-то мелочи, когда они даже не встречаются.       — А тебе не показалось, что тот парень был уж слишком... напористым? — и всё-таки, у Хосока никак не выходит просто махнуть на увиденное рукой.       — Ещё как показалось, — Кихён внезапно выдает, поморщившись, и косится назад через плечо. — Да он почти меня облапал! Фу-фу. Что за мерзость. Терпеть не могу этих нарушений личного пространства, когда лезут без всякого уважения... честно сказать, меня бы даже обрадовало, если бы ты догнал этого бестактного негодяя и врезал ему по почкам пару раз, чтоб больше неповадно было.       Чего-чего, а вот такого поворота событий Хосок явно не ожидал.       — Не стану я... вот так просто людей избивать, — поэтому он резко сдаёт назад, растерявшись. — На меня ж заяву в полицию накатают, а я проблем с законом не хочу.       — Ну, так неинтересно, — бормочет Кихён, не скрывая разочарования в голосе. — На кой чёрт ты мне вообще нужен, если даже врезать никому не можешь, во имя защиты моей чести?       Хосок вздыхает, думая про себя: ну вот и подтверждение налицо — в каком же месте я опасен? Когда он видел издалека, что Кихён удостоился чьего-то излишнего внимания, то был готов решиться хоть на сворачивание шеи — а на деле, очевидно, не зашёл бы дальше словесной угрозы: целенаправленно бить по почкам не стал бы даже в крайнем случае. И, кстати, то, что Кихён на полном серьёзе выдвигает такие радикальные предложения, явно не характеризует его как человека с тонкой душевной организацией.       — Ну да ладно, впрочем, лучше скажи вот что: о чём это ты там сейчас беседовал с моей начальницей?.. — Кихён прерывает его раздумья, обратив на себя внимание резким щелчком пальцев.       Хосок вспоминает о женщине, с которой разговаривал пару минут назад, растерянно оглядывается и только теперь замечает, что её уже и след простыл — пока всё внимание поглотила покоробившая его сцена на крыльце ресторана, та растворилась в вечернем сумраке, не сказав на прощание ни слова. И, прежде чем Хосок успевает придумать, что ответить Кихёну, он ещё раз прокручивает в мыслях вопрос — и на него накатывает искреннее изумление.       — Твоя начальница... Та, что ли, которая на Минхёка благим матом орала, пока я у вас сидел?.. — поймав легкий кивок, он шокировано трясёт головой. — Да быть не может. На вид такая милая и приятная женщина...       — В наше время каждый второй — двуличен, — замечает Кихён с усмешкой: — Ты бы тоже этому поучился, полезное всё-таки качество, — затем он не выдерживает и добавляет негромким шёпотом: — Вот она бы не постеснялась кого угодно порубить на фарш, по одной только моей просьбе, готов поспорить...       «Охотно верю», — бурчит Хосок про себя, наградив его кислым взглядом.       — А что в пакете-то? — спрашивает, уже вслух.       — А чёрт его знает, давай проверим, — почти лопаясь от предвкушения, Кихён заглядывает внутрь — и не разочаровывается, даже довольно присвистывает. — Ну, тысяч на тридцать вон потянет.       — Чего-чего?       В пакете обнаруживается кое-что интересное: весьма недурное вино и коробка конфет — оригинальностью подарок не блещет, но Кихён определенно не расстраивается и даже, кажется, мигом забывает про то, что ещё минуту назад желал оставить навязчивого дарителя без здоровых почек. Он быстро объяснят Хосоку, что подачки со стороны гостей для хостес в их заведении — в порядке вещей. Формально, они запрещены, конечно, но всё равно — постоянная практика, так как правила мало кого волнуют: клиенты любят его, и для них это — хороший способ открыто выразить свою благодарность. Временами, по словам Кихёна, такие подарки буквально спасают его от голодной смерти. Хосок думает о том, что это, наверное, очень странно, когда у тебя из нормальной еды в холодильнике кроме риса с плесенью больше жрать нечего и приходится запивать своё горе бокальчиком какого-нибудь «Брунелло ди Монтальчино», а то и чем покруче. В любом случае, даже если Хосока чуть-чуть подбешивает то, что кто-то другой делает Кихёну настолько внушительные знаки внимания, он вовремя затыкается, потому что у него самого определенно нет возможности позволять себе нечто подобное, даже изредка — и будет не очень красиво осуждать Кихёна за что, что тот принимает чужие подарки, когда как он сам способен потратиться для него, максимум, на набор продуктов для рамена.       — Ладно, — в конце концов, Хосок просто решает выкинуть из головы всё, что происходило до этого момента, и наконец подобраться к насущному: — Может, скажешь теперь, для чего тебе так внезапно понадобилось моя компания? Внутренний голос нашёптывает, что-то здесь должно быть нечисто.       — Да нет, — Кихён пожимает плечами. — Просто прогуляться захотелось.       В ответ Хосок смиряет его искренне изумленным, но крайне недоверчивым взглядом.       — И всё-таки, — он намекает, что не сдвинется с места, пока не поймёт истинную причину, потому что хорошо развитое чувство подозрительности не даёт ему принять ответ Кихёна за чистую монету. — Ну не может всё быть так просто.       — Подумать только, неужели всеми своими действиями я в конце концов довёл тебя до паранойи? — Кихён закатывает глаза со вздохом, но всё-таки проливает немного света на ситуацию: — Тот район, в который мы поедем... дело в том, что мне бы не хотелось появляться там одному. Твоё присутствие меня успокоит, — Хосоку это ни о чём не говорит, он ещё больше теряется. — Поймешь, когда приедем. Всё хорошо, не парься. Этот вечер обещает быть довольно расслабляющим.       Даже если Хосок не готов поверить ни единому слову, он всё равно ничего не добьётся расспросами: остаётся только смириться, махнуть рукой и наконец отойти, чтобы завести мотоцикл. И стоит только мотору зарокотать от поворота ключа в замке зажигания — он наблюдает нарочно — как взгляд Кихёна вспыхивает искрами, от предвкушения ему даже приходится закусить губу, чтобы сдержать улыбку. Хосок тоже чувствует невольный прилив светлых эмоций, когда убирает пакет с кихёновой «добычей» в сумку, привязанную за сидением специальными креплениями: что ж, даже если не дорогими подарками — то кое-чем другим он всё же может его порадовать. Этим — только он и никто другой.       Прежде чем бросить шлем Кихёну в руки, Хосок интересуется:       — Можешь хотя бы сказать мне: наша спонтанная прогулка не займёт слишком много времени?       — Не думаю, что очень много... — Кихён слегка хмурит лоб. — А у тебя что, какие-то планы на ночь?..       — Да не то что бы, — Хосок пожимает плечами, и именно тогда у него сам собой вырывается показательный зевок. — Просто хотел лечь спать пораньше.       — Хм... — тот делает несколько понимающих кивков подряд, вертя шлем в руках, а затем добавляет, как бы невзначай: — А я думал, когда мы закончим, ты не откажешься зайти ко мне.       — Прости, я что-то не в настроении сегодня, — Хосок, в общем, понимает, что тот имеет в виду.       Кихён явно остаётся неприятно ошарашен и даже сбит с толку ответом, хоть и старается сохранять безразличный вид — Хосок смотрит на него извиняющимся взглядом: кажется, это первый раз, когда он так прямо отказывает, но за последние дни в непонятном подобии депрессии, пока кругом и даже внутри него творилось чёрт знает что из-за всех этих пространных размышлений о подстерегающей повсюду смерти и всяких призрачных опасностей на каждом шагу, единственным неконтролируемым позывом его организма было лечь и сдохнуть (звучит излишне драматично, но без преувеличенных страданий Хосок не Хосок); он даже голода толком не чувствовал — чего уж там говорить про другие, более изощрённые желания. Не в обиду Кихёну: он здесь никак не виноват — просто крайне неподходящее время, и психическое здоровье явно на грани срыва. На самом деле, не особо понятно, обижается Кихён в итоге или нет: но когда они занимают свои места на сидении и Хосок уже хочет нажать на газ, тот внезапно выдаёт фразу:       — Видимо, правду говорят, что стресс влияет на потенцию.       — Господи, пожалуйста, заткнись и поехали, — Хосок не знает, он краснеет больше от злости или неловкости: в этот же момент, своенравные руки Кихёна оказываются у него под курткой, сцепляясь впереди на поясе — так крепко, до мурашек — когда тот нарочно прижимается всей грудью к его спине, воздух из лёгких Хосока вылетает с судорожным вздохом.       Во время их прошлой поездки, мог ли он предположить — когда ловил и упивался каждым мимолётными прикосновением — что через каких-то три месяца их отношения с Кихёном изменятся настолько, что подобная близость станет в порядке вещей? Нет, Хосок не позволял подобных мыслей: в тот раз, он ненавидел себя и свои чувства, хотел закопать их как можно глубже и уничтожить, лишь бы избавиться от мучения — но теперь... ему кажется, с каждой новой встречей он лишь сильнее подогревает их, и ему это даже нравится — до тех пор, пока не приходят мысли о последствиях.       — Я уж было подумал, что сегодня у тебя настроение лучше, чем в прошлый раз... — ни капли не тушуясь, Кихён кладёт голову ему на плечо, а затем бормочет тягуче на ухо, опаляет чертовски горячим дыханием шею: — Но, очевидно, думать так было ошибкой.       — Меня уже дня четыре тошнит от жизни, не переставая, — Хосок морщится, не стерпев этого замечания. Он правда старается сохранять спокойствие и даже пребывать в хорошем расположении духа — честно говоря, он ведь даже почти поверил, что его хандра прошла — но Кихён как будто нарочно продолжает указывать на обратное. — Да, ничего плохого ведь не происходит: никаких прямо совсем уж острых проблем, кризисов — и я не так плохо живу, серьезно, но почему всё равно ощущаю себя так, будто меня выпотрошили пару раз и кое-как сшили обратно?       — Для начала, попробуй бухать поменьше — должно помочь.       Хосок стремительно раздражается: да разве Кихён делает попытку хотя бы слегка проникнуться его чувствами? — только и может, что на каждое слово вставлять свои едкие комментарии. Что-то мерзкое и кипящее опять лезет из него наружу, затыкая рассудок: раздражение вспыхивает от короткой искры и разрастается в считанные мгновения — всё оборачивается тем, что Хосок в остервенении жмёт на газ, чтобы только ничего больше не слышать, и не сразу соображает, что Кихён там, сзади, чуть приступ не схватил от его внезапности. Ещё немного, и он бы точно переломил Хосоку пару рёбер, потому что вцепился в него самой отчаянной хваткой, на которую только был способен, чтобы не кувыркнуться назад по инерции.       — Блять, ну ты кончено псих дёрганный, — цедит он сквозь зубы дрожащим голосом, когда через несколько метров того всё-таки дёргает опомниться и затормозить. — Нервы надо лечить. Хочешь, хорошего успокоительного посоветую?..       — Секундочку, — Хосок делает глубокий вздох, отчаянно стремясь к внутреннему покою — и начисто игнорирует его возмущение. — Ты ведь так и не сказал, куда мы едем.       — Ох... В сторону твоего дома. Я скажу, где остановиться, только если будешь ехать плавно — а не так, как будто стремишься свалить таким образом от всех своих проблем.       Хосок кивает и на этот раз набирает скорость постепенно — а то такими темпами у Кихёна тоже нервы станут ни к чёрту. Он понятия не имеет, за какими целями тот хочет наведаться в его район, но зато где-то к середине поездки до него внезапно доходит, что может значить фраза «мне бы не хотелось появляться там одному». Всё потому что не так далеко от дома, где Хосок снимает квартиру, находится тот самый бар, в котором на жизнь и здоровье Кихёна когда-то покушались сомнительные личности — неужели он опасается, что нечто подобное может случиться вновь?.. Хосоку неприятно думать об этом: он бы не хотел, чтобы сегодняшний вечер обернулся проблемами — и просто пытается поверить, что Кихён нуждается в компании, потому что не хочет дёргаться от неприятных воспоминаний, связанных с тем местом.       В любом случае, ему приятно, что в этой ситуации тот целиком полагается на него.       Дорога до места назначения проходит для них обоих в сплошном удовольствии: Кихён не может держать своих восторгов от чувства скорости, Хосок — от рук Кихёна, приносящих жар и ощущения сладкой близости его тела. Он не разгоняется слишком сильно, стремясь растянуть время: на этот раз, Кихён держится гораздо увереннее и даже успевает смотреть по сторонам — он просит остановиться, когда они съезжают с главной улицы, и произносит «это здесь». Мотоцикл тормозит у обочины, и Хосок удивленно оглядывается. Он сразу узнает это место.       — Я был тут. Однажды... — бормочет машинально и тут же замолкает.       — Я был здесь в последний раз больше года назад, — говорит Кихён, в свою очередь, спрыгивая на землю. — Это очень хорошее место.       Воспоминания о дне, проведенном в этом парке, Хосок сохранил в голове до мельчайшей подробности: особенно потому, что они связаны с Кихёном напрямую и содержат в себе множество долгих, трудных размышлений — их результатом стал внезапный душевный подъем, эйфория чувств и твёрдое намерение как-то изменить свою жизнь, а в первую очередь — отношение к ней. Какое-то время назад, стоя здесь же под воротами и наслаждаясь редкими часами одиночества, Хосок думал о том, что его мир перевернулся, и был, казалось тогда, совершенно готов к этим переменам — но в итоге, чем отличается он сегодняшний от себя же, только три месяца назад? Существенно, ничем. Если подумать, он пришёл к тому же, с чего начал: к постоянной усталости и загруженности, к тревогам и беспокойству о своём будущем — вполне возможно, всё стало даже ещё хуже, учитывая обстоятельства. Теперь, Хосок чувствует себя странно: он как будто сделал круг, разбив вдребезги все свои ожидания лучшей, более счастливой жизни, о которой задумывался здесь.       Но в то же время, кое-что делает этот день на целую сотню пунктов лучше — от одного присутствия Кихёна, всё меняется: разочарование Хосока не сжирает его целиком, и он успокаивается, когда понимает, что больше не один. То озарение трехмесячной давности толкнуло его хотя бы к одной ключевой перемене: он не просто сделал свою жизнь лучше, решившись на одну из самых рисковых авантюр — рядом с Кихёном, его дни окрасились совершенно новыми красками. И Хосок не променял бы это ни на какое другое чувство: он не мог бы быть счастлив даже при полной внутренней гармонии, если бы Кихёна не было рядом в этот вечер. И мысль уже только об этом заставляет его испытать новый душевный подъем, заглушивший напрочь всё разочарование.       — Помню, однажды я думал о том, что летом здесь должно быть очень красиво, — Хосок бормочет, проходя через украшенные белыми лентами чугунные ворота, и изумленно оглядывается по сторонам. — У меня даже проскочила мысль, что было бы неплохо нам вместе побывать здесь... но сейчас ещё весна, и ты сам меня притащил... — он наконец задаётся вопросом: — постой, сегодня что, какой-то праздник?..       Хосок сразу замечает, как по сравнению с прошлым разом преобразовался окружающий пейзаж: не только потому, что деревья расцвели и покрылись зачатками листьев, а облезшие прежде обочины укрыли мягким ковром россыпи цветов — повсюду, куда бы он ни бросил взгляд, теперь мерцает удивительное белое сияние. Фонари горят ярко, высвечивая нити с искусственными белыми бутонами роз над головой, а откуда-то спереди доносятся звуки музыки — в ещё, кругом целые толпы людей, и все наслаждаются жизнью: молодежь гуляет парами, девушки в длинных платьях танцуют с лентами около мраморного фонтанчика, старики устраивают пикник на траве, и дети носятся кругом, бросая в воздух лепестки, подхватываемые ветром.       — Ежегодный фестиваль, — объясняет Кихён с улыбкой, и в его голосе звучит удивление: — Поверить не могу, что ты не знал о нём, если давно живёшь здесь. Говорят, когда в воздухе начинает пахнуть летом и ночи становятся короче, одним ясным вечером люди с окрестностей приходят в этот парк, чтобы совершить обряд очищения... Сейчас, это звучит как-то... религиозно — но на деле все просто едят и выселятся, как на празднике — а потом запускают по реке бамбуковые фонарики с белыми парусами, как знак очищения от всего, что тяготило их на протяжении года: от проблем, грехов или тоски по ушедшим близким — смотря что у кого на душе.       — Серьезно, в первый раз слышу, — бормочет Хосок растерянно.       — Это локальное мероприятие — для посвященных, можно выразиться. Не знаю, даже, кто и когда его затеял: я просто как-то листал фотки в интернете и наткнулся на новостную статью о нём — захотелось самому сходить в этот раз, — он тоже внимательно смотрит по сторонам, и все эти огни будто зажигают его изнутри. — Так что, как видишь, никакого подвоха — а хорошая возможность залечить потраченные нервы. Как я и сказал, вечер обещает быть расслабляющим.       С этими словами он ускоряет шаг и ныряет в шумную, радостную толпу — Хосок идёт следом, всё ещё шокированный окружающей красотой: ощущение такое, будто бы даже небо меняется под воздействием иллюминаций — оно мерцает, усыпанное звёздами, напоминая купол над снежным шаром, вместо снега в котором — сверкающие белые блёстки. Но сильнее всего греют душу улыбки, которые можно увидеть повсюду: посетители парка, вне зависимости от пола из возраста, находят чему порадоваться: еде, развлечениям, общению друг с другом — и Хосок действительно не помнит, когда в последний раз он видел столько улыбающихся людей за раз. Но что важнее всего, ему удается наблюдать за Кихёном, пока тот полностью разделяет всеобщее настроение: что-то расцветает в нём, под влиянием всей этой магической атмосферы, и даже в тёмном взгляде отражаются огни. Хосок не осознает момент, когда искренняя улыбка Кихёна заставляет его сердце замирать и наливаться теплом так же, как все эти лампы вокруг наливаются белым пламенем — почему он испытывает такое счастье просто оттого, что видит её?..       — Ого-о, смотри, что там! — Кихён хватает его руку, резко тянет на себя, не прекращая показывать куда-то вперед: они идут, а парк всё не кончается, и продолжает удивлять по мере углубления в сторону набережной. Хосок теряется: ему кажется, что сейчас Рождество, а иначе откуда ещё взяться всем этим светящимся скульптурам из дерева, металла и камня: крылатые ангелы, цветы, животные... Похоже на арт выставку в музее. — Давно не видел такой красоты. В самом деле.... Как сильно у меня забилось сердце!       Они останавливаются около инсталляции с птицами: Хосок успевает удивиться, что те не улетают при их приближении с веток — и только потом до него доходит, что они не живые, а искусно сплетённые из поблескивающей на свету белой проволоки. Пока Кихён достаёт из кармана телефон и делает с его помощью снимок или даже несколько, Хосок продолжает смотреть на птиц — ему отчётливо кажется, что глазки, сделанные из черных блестящих камушков, пронзают его насквозь.       После этого Кихён фотографирует ещё много всего: людей в красивой одежде, украшения и даже ларьки с едой. Его буквально прорывает на эмоции восхищения от всего вокруг, чем он не стесняется делиться с Хосоком — а тот явно ловит ощущение когнитивного диссонанса со всего происходящего. Словно его засунули в какой-то девчачий мультфильм, где всё розово, сладко, и герои не просто говорят, а поют — не существует зла, страданий и непонимания, только полная гармония, дружба и любовь. Хосок не знает: всё ли дело в том, что везде по воздуху витает заразительная атмосфера позитива, или в том, что Кихён так счастлив рядом с ним; в какой-то момент он почти готов заплакать от внезапно накатившего облегчения: если бы не навязчивый страх того, что какая-нибудь мерзость снова вылезет и всё испортит, он отдался бы этому чувству всецело и почувствовал бы себя самым счастливым человеком на земле. В этот короткий вечер, на какие-то мгновения, Хосок снова готов поверить, что жизнь — прекрасна.       — На самом деле, я рад, что ты всё-таки пошёл сюда со мной, — когда ноги устают от ходьбы, и хочется отдохнуть от буйства красок, они пристраиваются на скамейку в углу, и Кихён первым начинает разговор: — Даже без всяких фонариков, я чувствую, что в каком-то роде очистился от негатива. Ходить на такие вот фестивали — ещё один прекрасный способ укрыться от реальности, как думаешь?       Хосок действительно не привык видеть Кихёна таким: ещё никогда при нём тот так искренне не радовался чему-то и не выглядел настолько вдохновленным. Честно сказать, Хосок даже не был уверен в его способности проникаться подобными чувствами до этого момента — внезапное открытие кажется даже слегка шокирующим. В итоге, при своей холодной и неприступной оболочке, Кихён оказался куда более сентиментальным человеком, чем он предполагал.       — Так значит, у тебя тоже такое ощущение, будто мы с тобой сейчас в каком-то безбашенном сне? — в порыве неясных светлых чувств, Хосок замечает, что у Кихёна развязался шарф, и поправляет его, хотя ему вообще не очень понятно, зачем так сильно утепляться, когда на дворе май. — Может, мы сейчас закроем глаза, потом снова откроем — и проснёмся.       — Даже если это так, я не буду расстраиваться, ведь это один из лучших снов... если не во всей моей жизни, то за последние пару лет точно, — он мягко убирает его ладонь со своей шеи, но не отпускает её. — Правда, спасибо. Даже если нам суждено проснуться, я буду верить в то, что мы могли бы встретить рассвет вдвоём... я правда был бы рад этому.       Хосок долго думает об этой фразе, глядя куда-то в случайную точку пространства, без чёткой мысли и направления. Теперь... он уже не уверен в том, что было для него так очевидно и истинно всего лишь пару часов назад. Он не хотел верить в это, но... может быть, начальница Кихёна всё-таки права, и то, что сейчас между ними происходит — и есть тот самый шаг в зону комфорта, о котором она говорила? Конечно, Кихён продолжает язвить и подшучивать, но он больше не огрызается без причины, не зажимается и совсем не прячет своих чувств — медленно, но уверенно раскрывает перед Хосоком всё больше настоящего себя, и его доверие, как и чувство расслабленности, тоже растёт. В их сегодняшнем общении заключено так много всего светлого, непринуждённого, теплого — того, что Хосок уже ощущал когда-то, с другими людьми, с множеством других людей, поэтому понимал, как это бывает — и если бы он смотрел весь вечер со стороны, то ни на секунду не стал бы сомневаться в глубине и искренности их взаимных чувств.       Он совершенно не осознает теперь, что между ним и Кихёном за отношения. Он теряется и не может понять, можно ли назвать это настоящей привязанностью — или же чем-то большим. Единственное, что Хосок понимает однозначно — это то, что чувства, которые он испытывает к Кихёну теперь, совершенно отличаются от тех, что были прежде, и источник их тоже меняется: в прошлом абсолютно поверхностные, сейчас они идут откуда-то из глубины. Чем больше он думает об этом, тем сильнее в душу ввинчивается неясный страх; чем ближе он к Кихёну, тем сложнее ему держать свою голову на месте.       — Кстати, — тот вдруг подаёт голос, задумчиво глядя куда-то в небо. — Ты в курсе, Минхёк с Хёнвоном сейчас тоже где-то гуляют? Они наконец-то организовали себе это спонтанное свидание — и я бы всё отдал, лишь бы посмотреть, к чему это их привело.       — Честно говоря, я до сих пор не могу поверить, — бормочет Хосок, напрасно силясь представить, что эти двое, которые даже в одной комнате не могут находиться, чтобы не начать пререкаться друг с другом, могут точно так же сидеть где-нибудь на лавочке и мило беседовать. — Это последнее, чего я вообще мог ожидать от них. И ладно Минхёк: он, кажется, любитель острых ощущений — но что вообще у Хёнвона на уме?..       — Я не удивлен, что ты не знаешь. Выглядит так, будто вы отдалились в последнее время.       — Это потому что... — Хосок хочет добавить «...тебя слишком много в моей жизни», но вовремя затыкается. — ... он раздражает.       — И ты его раздражаешь. Настолько, что он подумал: «а не сблизиться ли мне с Минхёком» — Минхёк то, хотя бы, не дерганный.       Хосок фыркает и отворачивается. Он и сам прекрасно понимает, что их отношения с Хёнвоном пребывают в статусе кризиса и пока не спешат восстанавливаться до прежнего доверительного уровня — но представить, что друг согласился проводить время с Минхёком только по этой причине... верится слабо. Он же не надеется, что таким образом заставит Хосока ревновать?..       — А ты... — он оставляет Хёнвона с его непонятными загонами в покое и перескакивает на другую тему, потому что сейчас кое-что другое кажется ему более важным: — ...по-твоему, мы сейчас тоже на свидании?       — Ты можешь называть это как хочешь, — Кихён безразлично пожимает плечами. — Если тебе нравится думать о нашей сегодняшней прогулке, как о романтическом свидании, я не возражаю — просто считай так, как удобно.       — Нет, я спросил, как ты к этому относишься, — Хосок чётко выделяет нужное слово, решаясь на следующий шаг, но Кихён уворачивается от ответа не слишком изощренно:       — Я не забочусь о таких вещах. Мне всё равно.       — То есть?       — Мне всё равно, что ты думаешь: о наших отношениях или обо мне вообще — ты можешь видеть всё это так, как тебе нравится. Я же рад тому, что ты остаешься рядом, пока мне это нужно — а всё остальное не имеет значения, в этом и суть.       Так или иначе, все дороги ведут к тупику. Хосок просто не в состоянии понять, за кого Кихён его принимает: этой фразой, он снова обозначил, что в их отношениях не может и даже не должно быть ничего прочного, однозначного: Кихён хочет видеть Хосока рядом, пока ему это нужно — но что будет, когда эта необходимость пропадёт, не объясняет. Всё указывает на то, что Кихён просто наслаждается моментом: он счастлив сейчас, но явно не заботится о будущем — и позволяет Хосоку думать о себе как угодно, возможно, потому что сам ничего конкретного не ощущает к нему в ответ. Сейчас, Хосок снова готов сказать со всей уверенностью, что между ним и Кихёном ни о какой привязанности и речи идти не может — но нет гарантии, что уже через каких-нибудь полчаса это мнение не переменится вновь.       Подавив в себе мучительное желание откинуться назад с изможденным вздохом, Хосок отмечает, что вниманием Кихёна завладевает что-то в стороне: около киоска с мороженым, куда устремлен его взгляд, происходит умилительная картина: купив большое эскимо на палочке, какой-то взлохмаченный парень, скорее всего старшеклассник, бежит через всю тропинку к своему брату, другу, парню — кто их вообще знает — и с широченной улыбкой, захлёбываясь от радости, вручает ему лакомство со словами «это тебе, хён!». Лицо у того краснеет: он с раздражением что-то орёт, но младший ничуть не теряется и только сильнее упорствует со своим мороженым; а на его лице издалека, читается такая искренняя и всеобъемлющая забота, что у Хосока невольно улыбка расцветает на губах. Но в глазах Кихёна — он успевает уловить на мгновение эту странную эмоцию — мелькает что-то печальное, глубокое, и его лицо замирает, став мрачным и бледным.       — Ты чего это? — растерявшись, Хосок привлекает его внимание взмахом ладони.       — Ааа... А? — тот жмурится и трясёт головой. — Да я... ничего, просто задумался.       — Мило, — Хосок снова переводит взгляд на ту парочку и замечает, что «хён» уже успел засунуть куда подальше свою гордость и просто наслаждается мороженым, игнорируя очередные всплески эмоций тонсена. Что-то дёргает его спросить: — Хотел бы так?..       — Я... — какое-то время Кихён молчит, напряженно глядя в одну точку, затем морщится. — Определенно, это самая худшая идея — встречаться с кем-то, кто младше меня.       Хосок растерянно пожимает плечами, но решает не вдаваться в подробности. Он сам встречался с людьми, которые были старше его на несколько лет — и младше тоже, всякое бывало. Но у него нет однозначного ответа, какие отношения лучше: странно подгонять всё под какие-то конкретные возрастные рамки, потому что, в конце концов, всё зависит только от самих людей и от того, как они относятся друг к другу.       — И всё-таки, как насчёт мороженого? — Хосока, почему-то, тянет расщедриться на внезапные угощения.       — Я не стану есть холодное на улице, — Кихён отрезает всё ещё с оттенком какого-то странного напряжения, и на секунду замолкает, как будто вслушиваясь в эхо от своих слов. — Если... если хочешь сделать доброе дело, купи мне лучше кофе.       Хосок ничего не спрашивает и берёт для него американо в бумажном стаканчике, хотя совершенно не понимает, как при майской духоте, в шарфе, да ещё и в пальто, Кихён умудряется пить горячие напитки. Ещё минут пять Хосок задумчиво потягивает ледяной, как прибрежные воды Арктики, лимонад, который купил для себя: приятно просто сидеть и ни о чём не думать, наблюдая за суетой людей вокруг: за тем, как они живут, общаются и о чём говорят друг с другом. Ему даже кажется, что он готов сочинить в рамках этих наблюдений сотню историй: про людей, которые смогли оставить за воротами свои проблемы, тяжести и невзгоды, лишь на один вечер — про тех, кому удалось ухватиться за крошечное счастье в окружении белых огней. Хосок вспоминает, как сильно любит фантазировать: во времена, когда он писал музыку, его мелодии всегда рождались из чего-то подобного — из случайно замеченных явлений и слов, на мгновение повисающих в воздухе. Раньше, кажется, он мог видеть их. Он мог видеть гораздо больше лежавшего на поверхности.       Но сейчас Хосок не может разгадать Кихёна, смысла всех его намерений и слов: куда бы ни пропала вся его прежняя чуткость, сейчас он не до конца понимает даже собственные чувства. Впрочем, в такой расслабляющей атмосфере тяготить себя какими бы то ни было терзаниями совсем не хочется, и он решает: пусть всё продолжится так. Кихён тоже может думать, как хочет: называют они это свиданием или нет — имеет значение только то, что сейчас им хорошо друг с другом, а всё остальное — куда менее важно.       — Уже скоро совсем стемнеет, — Кихён неожиданно бормочет, смотрит вверх на сгущающиеся в небе сумерки и тут же морщится от яркого уличного освещения. — Ещё немного, и будут запускать фонарики.       Хосок тоже замечает, что народ вокруг оживляется: люди начинают оставлять свои дела и собираются группками, стекаясь толпой к речному берегу, к вымощенной камнем набережной чуть-чуть пониже: от парка её отделяет редкая роща, пронизанная паутинкой извилистых тропинок, по которым толпы двигаются к реке. Бамбуковые фонарики, как оказалось, выдают бесплатно волонтёры, и Хосок тоже берет парочку на всякий случай.       Людей вокруг действительно много: всюду стоит шум разговоров и топот — и он уже заранее готовит себя к грядущей тесноте, но Кихёна подобное положение дел совершенно не устраивает: вместо того, чтобы идти за всеми, он выбирает другое направление — и спускается по гладкому склону параллельно реке, поманив Хосока следом.       — Я знаю одно хорошее место, — объясняет он, углубляясь в рощу. — Там не должно быть никого, побудем наедине.       Этим местом оказывается старый катерный пирс, метров на десять врезавшийся в речные волны: тропы к нему нет, и только небольшой просвет среди деревьев является ориентиром. Кихён объясняет, что узнал об этом месте из интернета: случайно наткнулся на фотку в инстаграме, когда просматривал материалы с прошлогоднего фестиваля, и попросил фотографа объяснить дорогу. Пожалуй, они могли встретить здесь кого-то ещё, но им везет: от пирса веет одиночеством и холодом. Атмосфера праздника остаётся позади — там, откуда по-прежнему доносятся музыка и смех; однако то, что Хосок и Кихён оказываются отрезаны от всех в своём тихом углу, их только радует.       Вход на пирс перекрывает ржавая железная ограда, и Кихён без проблем перелезает через неё, не поколебавшись и даже не задумавшись: под его ногами глухо трещат отсыревшие доски, а воздух густо пропитан влажностью. Встав рядом, Хосок оглядывается: после слепящего сияния фонарей, окружающий сумрак буквально надавливает, пусть даже в пяти метрах, подвешенная к столбу, одиноко мерцает старая лампа. И хотя небо ясное, звёзд почти не видно: искусственный свет глушит их — только луна, одиноко висящая на небе, отбрасывает на зеркало реки, покрытое лёгкой рябью, серебряно-голубоватый свет.       В тишине раздаётся внезапный щелчок: это Кихён фотографирует что-то за спиной Хосока, вытянув вперед руку.       — Ты целый день делаешь снимки, — Хосок говорит это из искреннего интереса: — Сколько их у тебя уже?..       — Сотни две за сегодня набралось, думаю, — небрежно бросает Кихён и добавляет, как будто тот ещё не понял: — Мне нравится фотографировать.       Хосок спешно оглядывается, натыкается взглядом на какие-то ящики, нагромождённые друг на друга у самого края пирса, и с разбегу запрыгивает на них, чтобы сесть. Он смотрит на воду, прослеживает глазами тонкую лунную дорожку до самого горизонта, и говорит, не поворачивая головы:       — Никогда не понимал этого, — Хосок подвигается, чтобы освободить Кихёну место рядом, и подаёт ему руку: — Уверен, ни одна фотография не способна запечатлеть и половины той красоты, что я сейчас вижу, — он не осуждает, не стремится задеть, просто ему действительно не совсем ясно, чего такого особенного в фотографировании. — Вообще, как по мне, снимки — всё равно что искусственный слепок с модели. Они безжизненны. Просто плоские картинки.       — Сами по себе, фотографии, конечно — это куски бумаги или набор пикселей на экране, — соглашается Кихён, но добавляет, не выпуская телефон из рук. — Люди сами наполняют их смыслом: глядя на снимок... на самом деле, мы вряд ли увидим что-то поразительное, ведь наши глаза способны воспринимать и более впечатляющие картины — но не зрение здесь играет роль, а некая особая сила в нашей голове: именно к ней мы получаем ключ. Прелесть фотографий не в том, что они передают формы объектов и краски, — он делает паузу и становится похожим на профессора, читающего лекцию на каких-нибудь специальных фотокурсах, — а в том, что способны хранить в себе эмоции одних людей, а также напрямую обращаться к чувствам других. Нажимая на кнопку камеры, мы ловим и запечатываем момент собственной жизни, когда что-то ощущали — а возвращаясь к нему в виде снимка, испытываем эту эмоцию вновь. Как машина времени или пропуск в иной мир. Шанс заново пережить самые выдающиеся события своей жизни — или пропустить сквозь себя чужие.       В ответ на это Хосок задумчиво мычит, и ему на ум сразу приходит мысль о фотографиях, которые он получил от матери и запихал в сумку утром, стремясь убрать с глаз долой — не сам их вид вызывает в нём напряжение, а эмоции, которые могут подняться в душе и воспоминания, что всплывут, стоит только окунуться в прошлое, отследив мысленно нить тех давних событий. Хосок понимает, что фотографии обладают силой — они заключают в себе разное: и хорошее, и плохое — не будучи при этом плохими или хорошими сами по себе. Всё зависит только от отношения человека и его восприятия: в этом смысле, Хосок соглашается с Кихёном — но как это связано с тем, что обязательно нужно двадцать раз фотографировать одну скульптуру с разных ракурсов, ему по-прежнему не понятно.       — Ах да, — Кихён неожиданно придвигается к нему, вытягивает руку вперед и, прежде чем Хосок успевает сообразить, делает фотографию их обоих с передней камеры. — Сохраню, пожалуй, для коллекции.       — И какие эмоции ты надеешься испытать, когда в будущем посмотришь на моё перекошенное лицо?       Какое-то время Кихён молчит. Он не удаляет фотографию, а всё-таки добавляет её в альбом, к большой досаде Хосока, который вообще терпеть не может то, как получается на снимках. Но он не успевает возмутиться, потому что ловит взгляд Кихёна: рассеянный и печальный, а затем — какую-то вялую и в то же время тёплую улыбку, мелькнувшую на его лице. Чувство невыносимой тоски, в то же время какой-то тупой безысходности, захлёстывает его: он пока не может сказать, откуда то взялось — но подмечает его существование уже не в первый раз. Похоже на смутное ожидание чего-то грустного и неотвратимого.       — Однажды наступит момент, когда я захочу забыть тебя, — в конце концов, произносит Кихён: и его голос звучит до ужаса спокойно: — Не знаю, сколько пройдёт времени прежде, но это обязательно случится... мы с самого начала договорились так. Сегодня, и многие вечера до этого, я чувствовал себя хорошо благодаря твоему присутствию, но всё-таки... это не что-то, что могло бы продлиться вечно — вот так я это вижу.       — И тогда ты удалишь эту фотографию, — у Хосока невольно ком встаёт в горле, хотя слова Кихёна и не удивляют его ничуть, ведь он ждал их, на самом деле, вот только ему всё равно не удается избавиться от неконтролируемого спазма под сердцем. — ... вместе со всеми воспоминаниями?       — В том-то и дело, что не удалю, — Кихён качает головой. — Есть у меня принцип: всё, что я когда-либо снимал, оно — неприкосновенно. Это значит, ничто из этого не будет стёрто, вне зависимости от того, сколько неприязни и боли приносят мне воспоминания, связанные с теми или иными фотографиями. Плохие воспоминания или хорошие, они — так или иначе часть меня. Я не храню их в голове постоянно, чтобы не грузиться, но считаю неправильным просто взять и забыть, — он ставит ноги на край ящика, упирается локтями в колени и кладёт на них голову. — Если ты откроешь папку с фотографиями на моём ноутбуке — разумеется, я никогда не дам тебе этого сделать, но чисто теоретически — тогда увидишь всю мою жизнь, наверное, с выпускного класса в школе: все особенные места, в которых я был, и особенных людей, которых встречал. Даже тех, кого безвозвратно вычеркнул из своего настоящего.       Хосока действительно изумляет это откровение: он сам прячет своё прошлое как можно дальше изо всех сил, в самый тёмный ящик, стремится уничтожить его свидетельства любыми возможными способами — делает всё, лишь бы не вспоминать о плохих моментах. А Кихён добровольно остаётся с тем, что гнетёт его: потому, что считает это таким же важным, как и всё хорошее, что ему удалось испытать.       Хосок хочет верить, что не станет подобным воспоминанием — и даже если ему всё-таки суждено исчезнуть из жизни Кихёна в какой-то момент, он планирует оставить после себя исключительно светлые чувства. Как бы то ни было, Хосок рад и безмерно тронут тем, что его лицо, пусть даже уставшее и слегка помятое, тоже останется запечатлено в этом каталоге памяти: это значит, сегодня Кихён открыто признал, что считает его кем-то важным в своей жизни. Но в то же время, он уверил, что у их отношений не может быть будущего, и эта проклятая двойственность Хосока попросту убивает. Странно спрашивать о причинах: Кихён ведёт себя так, будто это совершенно очевидно — и он точно почувствует себя идиотом, если будет донимать его с этим. Но кое-что, ему всё-таки безумно хочется узнать: что-то, что кажется даже более необъяснимым.       — Почему именно я?.. — Хосок сам не понимает, когда и с чего вдруг ему в голову ударяет этот вопрос. — Как так получилось, что человек вроде меня вошёл в твою жизнь?.. Уверен, у тебя было полно и гораздо более достойных вариантов: ты же сам сегодня сказал, что не можешь найти отбоя от поклонников.       — Да, я в общем... не уверен. Это сложно, — Кихён откидывается назад, смеясь, ему явно трудно найти ответ вот так сходу. — Потому что... может быть... — он выдерживает долгую паузу, прежде чем выговорить: — ...ты напоминаешь мне кого-то?       Это определенно не та причина, которую Хосок надеялся и хотел бы услышать. А Кихёна, кажется, немного смущает собственный ответ — может быть, он и правда выпалил первое, что пришло в голову, не подумав.       — По-твоему, я сочту это за комплимент? — Хосок бормочет с оттенком обиды, выразительно приподняв бровь.       — Просто ты добрый. В смысле, по-настоящему добрый, — расплывчато объясняет Кихён, неожиданно успокоив его. — В моей жизни, на самом деле, было не так уж много добрых людей... особенно тех, с которыми я долго общался. Так что... возможно, на подсознании я испытывал к тебе какое-то особое влечение. Вот и всё.       Хосок нервно сглатывает и долго не может подобрать слов, потому что его мысли путаются. Кажется, никто до этого момента не называл его вот так... добрым. Простодушным, наивным, искренним — это да, но никак не добрым. Если подумать, это качество — довольно обширное и расплывчатое по своей природе: и что конкретно Кихён имел в виду?       — Ой, смотри! — прежде чем Хосок успевает придумать что-то внятное, чтобы ответить, Кихён трясёт его за плечо. Его взгляд устремлен вниз по течению реки, где уже собралась огромная толпа с парка. — Они начинают!       Хосок смотрит вперед и видит, как тёмный берег медленно, почти равномерно окрашивается белыми трепещущими всполохами. Это напоминает цветение: как будто в сумрачной дымке распускаются ночные бутоны. Всё мгновенно преображается, даже музыка становится громче — тогда, они вспоминают про свои собственные фонарики, спрыгивают с ящиков обратно на пирс и быстро складывают их. Хосок достаёт из кармана зажигалку, чтобы поджечь фитиль свечи, и вдруг замирает, удерживая пламя в ладони.       — А вообще, что я должен с этим делать? — он быстро уточняет, растерявшись. — То есть, я понимаю, что нужно пустить его по воде, но... смысл-то не в этом, верно?       — Ну... я же сказал: цель этого ритуала в том, чтобы избавиться от всего, что сильно тяготит душу, — Кихён встаёт на самый край пирса и опускается на колени, поближе к воде. — Вот у тебя, очевидно, груз за душой тащится размером с нефтяной танкер.       Хосоку это мало что проясняет. Конечно, он чувствует внутри себя и боль, и тяжесть, и неприятные эмоции, может почти буквально нащупать их, но именно этап с «отпущением» вызывает в нём замешательство. Как он может избавиться от чего-то, что зародилось в нём, прочно вросло и стало его частью?.. Даже если это что-то плохое, он сам создал все эти чувства и мысли, а значит, они так просто не покинут его.       — Танкер на то и танкер, что он с места не сдвинется и никуда не исчезнет просто потому, что я так захочу, — бормочет он с лёгкой досадой, объясняя своё замешательство.       — Как у тебя всё сложно, — Кихён давит в себе тяжелый вздох и качает головой. — Ну ладно. Можешь просто загадать какое-нибудь желание, я думаю. Только что-то... нематериальное. Вроде как, возвышенное. Пожелай себе счастья. Понадейся на лучшее. Заставь свою обшарпанную душу испытать что-то светлое, короче. И я думаю, это тоже должно сработать.       Хосок ещё несколько секунд смотрит на колышущийся язычок пламени, когда поджигает свечу, прежде чем решиться и положить фонарик на воду. Краем глаза он замечает, как от берега по очереди отделяются одинокие яркие огни: их становится всё больше — целая мерцающая туча. Наверное, если бы не небо отражалось в воде, а вода хоть на секунду отразилась в небе — бесчисленные огоньки, символы таких же пламенных людских эмоций, заменили бы собою звёзды. Один за другим, они удаляются, унося с собой тьму из глубин чужих сердец, и Хосоку действительно грустно оттого, что у него не получится так же. Если бы можно было одним лишь стремлением души вырвать часть себя и расстаться с нею навечно — он поступил бы так, не раздумывая. Он бы очистил себя до самой сердцевины, оставив только хорошее. Тьме не было бы места в его душе. Но это — всего лишь мечта.       Кихён что-то шепчет вполголоса и разжимает пальцы. Хосок тоже отпускает свой фонарик — и тот медленно, будто и в самом деле нагруженный чем-то, попадает в тёмный водный плен. Сейчас, для них то, что видно ниже по течению — это целое море огней, но для толпы на набережной их фонарики — должно быть, всего лишь две жалкие звёздочки, отставшие от всех. Кто-то, наверное, всё же замечает их, и кто-то, возможно, думает: что эти странные, одинокие люди вложили в свой ритуал? Хосок снова незаметно углубляется в фантазии. Будь он тут в одиночестве, имея в запасе время, непременно стал бы пытаться рассмотреть каждый фонарик в отдельности, гадая и представляя, что за чувства могут быть заключены в нём. Без особой на то причины — просто для того, чтобы проникнуться моментом.       — Я тут подумал, — но сейчас он смотрит на свой фонарик, не отрываясь — и на то, как тот уплывает всё дальше, постепенно пропадая из виду. Вообще-то, Хосок не уверен, что желания можно рассказывать другим, но стремление поделиться с кем-то лежащими на душе чувствами буквально съедает его: — Недавно, мне пришлось задуматься о такой вещи... как нужно прожить жизнь, чтобы ни о чём не сожалеть, и чтобы другие о тебе не сожалели? То есть, чтобы не нужны были никакие ритуалы очищения — чтобы очищать было просто нечего. И, после всех раздумий, мне пришло в голову, что я хочу быть хорошим человеком. Не уверен, правда, что именно я вкладываю в это определение, но на протяжении всего дня... эта мысль всё никак не дает мне покоя.       Кихён, до этого мгновения все ещё внимательно следящий за течением реки, поднимает голову и какое-то время смотрит внимательно, ничего не говоря — а затем произносит, наконец, тихо и напряженно:       — Я... если честно, не советую тебе держаться за что-то подобное, — он ловит недоуменный взгляд и тут же объясняет: — «Хороший человек»... если начнёшь мыслить подобными категориями, только быстрее разочаруешься — и в окружающих, и в самом себе. А к тому же... — чуть кривая ухмылка неожиданно касается его губ, — если тебе всё-таки удастся как-то стать хорошим человеком, в самом светлом понимании этих слов, то что прикажешь делать мне?.. Ведь я в любом случае останусь там, где я есть — и никуда с этой точки не сдвинусь.       Оттенок безысходности в этих словах, пусть и скрашенный фальшивой насмешкой, задевает Хосока за душу. Кихён нервно теребит края своего пальто, глядя вбок — прямой, обеспокоенный взгляд заставляет его смутиться.       — Так значит, ты считаешь себя плохим?       — Не знаю, могу сказать только, что во мне нет ничего такого, что «хорошие люди» должны иметь, — бормочет Кихён. И вдруг улыбается, вплотную придвигаясь к Хосоку: — Я просто отвратительный человек, по многим критериям: Санта Клаус вычеркнул меня из своего списка, ещё когда мне было девять; когда я умру, дьявол в аду примет меня с распростёртыми объятиями.       Странно слышать нечто подобное от человека, который вечно любит хвастаться любой мелочью и выставляет себя в лучшем свете при каждой удачной возможности. Невозможно понять, шутка это или нет: в общении с Кихёном, это всегда сложно — Хосок не уверен, поэтому ни в чём его не разубеждает. Да и что он может сказать?.. Качества, которые он сам считает «хорошими»... или те, которые мог бы приписать к «плохим»... всё-таки, Хосок слишком мало знает Кихёна, чтобы как-то однозначно применить к нему хоть какие-то из них.       — Кстати, а что в итоге ты сам от себя отпустил? — вместо того, чтобы задаваться этим вопросом, Хосок спешно переводит тему.       — Так я и сказал тебе, — ожидаемо, тот избегает ответа. Безразличие и беззаботность вновь возвращаются к нему на лицо. — Ладно. Я думаю, мы со всем этим закончили и можем возвращаться.       Кихён снова включает телефон и проверяет сообщения: он делает это несколько раз, словно перечитывая одни и те же строки — и тоже пишет что-то в ответ. Хосок молча наслаждается вечером: становится чуть-чуть холоднее, и от реки веет дыханием прохлады; а может быть это — то самое ощущение, которое источают опущенные в неё тёмные эмоции людей?       «Просто хочу быть с Кихёном как можно дольше, — Хосок бросает один взгляд на небо, затем — вновь на воду: он не видит своего фонарика среди волн, но думает, что, может быть, поменять желание ещё не поздно. — Не могу думать о том, что всё это скоро закончится... не хочу...»       — Я уверен... всё, чего мы искренне желаем, однажды так или иначе исполнится, — неожиданно произносит Кихён, обратив внимание на его заминку. — Но далеко не всегда так, как мы этого ожидаем. Иногда, даже самые невинные и искренние желания могут плохо обернуться, поэтому... я предпочитаю вообще ничего не хотеть.       Хосок не знает, как можно иначе истолковать стремительный порыв его души, охваченной сентиментальностью: в любом случае, он мало верит в то, что на небесах сидит какая-то сила, способная услышать его мысли и воплотить их в жизнь, для него загадывать желания — всего лишь один из способов успокоить душу, так что слова Кихёна не вызывают в нём беспокойства.       Их дорога к выходу из парка, по пустым дорожкам, мимо опустевших ларьков и погасших фонарей, ведёт к воротам: мимо того места, где в начале весны Хосок услышал издалека чарующую музыку — а затем с этим случилось то, что целиком перевернуло его жизнь. Он останавливается в маленьком закутке около широкого дуба, оглядывается, втайне надеясь увидеть на прежнем месте музыканта, с которым тогда встретился — но кругом нет ни души, и лишь издалека доносится эхо голосов людей, которые позже них покинули набережную. На волне всколыхнувшихся чувств, Хосок надеется, что у того мужчины в жизни всё так или иначе наладилось — и от всего сердца желает ему счастья. Мысль, что он может так спокойно и беспрепятственно делится с кем-то светлыми чувствами, даже на расстоянии, греет душу.       — Давай, я отвезу тебя домой, — выйдя за ворота, Хосок подходит к мотоциклу — но Кихён, неожиданно, качает головой.       — Неа, не стоит, — отзывается он. — Я на метро поеду.       — С чего это вдруг? — Хосок действительно изумляется.       — Я пока не возвращаюсь домой, — он спокойно отвечает, не скрываясь. — Займусь кое-какими делами, раз ещё время выдалось.       — Но ведь уже поздно.       — Не так уж и поздно: до полуночи ещё далеко, — сходу угадав следующее намерение Хосока, он продолжает: — Серьезно, не надо меня провожать никуда. У тебя тут дом в двух минутах, а ты же как раз хотел спать пораньше лечь — вот и ложись. Оставь меня в покое.       Хосок тяжело вздыхает: делать ему нечего, чтобы спорить — он вспоминает, что у них занятия на следующий день в университете с самого утра, и понимает, что не простит себе, если не выспится. А Кихён, пожалуй, может заниматься чем хочет — хотя куда это его понесло на ночь глядя, конечно, тоже интересно... только бы он не вляпался опять в какую-нибудь историю. Хосоку хочется верить, что Кихён научился быть осторожным.       — Вещи-то мои хоть отдай, — прежде чем он успевает уехать, тот окрикивает его и резко останавливает за плечо. — Думал, я забуду? Так и знал, что у тебя все мысли о том, как бы моё вино в одну харю вылакать — а вот хрен тебе, не дождёшься.       — Ах да... — Хосок лезет в сумку, отыскивая его пакет.       Тогда, ему кое-что ещё попадается на глаза: Хосок искренне удивляется, заметив эту вещь в месиве полнейшего бардака в недрах сумки, и секунд пять никак не может понять, откуда она вообще там взялась. Потом, неожиданно, вспоминает: наверное, ещё неделю назад он наткнулся на неё при уборке квартиры и взял с собой, чтобы при первом случае отдать Кихёну — но память-то у него девичья, так что неудивительно, что она вот уже столько времени валяется среди остального хлама.       — Вот, — вместе с пакетом Хосок кладёт в протянутую ладонь Кихёна пачку сигарет — тех самых сигарет, которые тот дал ему во время их первого приватного разговора. — Всё хотел сказать, что не курю.       — Ну… если ты вдруг до сих пор не заметил, то я тоже, — Кихён действительно изумляется: он явно не ждал, что когда-нибудь ещё увидит их — а поймав озадаченный взгляд, добавляет: — Это тоже было подарком от одного из моих клиентов. Я слышал, вроде, дорогая марка. Даже жалел, что спонтанно всучил её тебе тогда... может, продать надо было?..       — На самом деле, они довольно приторные — на любителя. Мне давали попробовать, когда я только в Сеул переехал, было противно.       — Я не разбираюсь, — Кихён безразлично ведёт плечами. — Я никогда не курил, если честно.       — Вообще?.. — Хосок изумленно хлопает глазами.       — Ни разу.       На самом деле довольно странно: учитывая склонность Кихёна к разгульной ночной жизни, невозможно поверить, что тот действительно не взял в рот ни сигареты за всю жизнь — обманывает, может? Хосок не удивился бы, будь у того стыдный опыт и с чем-нибудь похлеще табака — а тут такое вдруг выясняется. Вообще, ему кажется, все подростки в какой-то период увлекаются вредными привычками или хотя бы пробуют — а чтобы избежать этого, должна быть какая-то очень веская причина.       — Курение сильно влияет на связки и портит голос, — и такая причина действительно находится: Кихён спокойно рассказывает о ней. — С восьми лет и до конца школы, я ходил на вокал в школу искусств: там нам всегда говорили — начнёте курить, можете распрощаться с карьерой певца. Карьера, как таковая, меня никогда интересовала, но я всё равно... придерживался правил. Берег свой голос, и до сих пор берегу — таскаюсь в шарфе, пью в основном тёплое, мороженое почти не ем — хотя занятия вокалом бросил, вроде как, черт знает когда уже.       Хосок смотрит на Кихёна несколько секунд в полнейшем замешательстве: вся эта информация для него удивительна — открытия продолжают сыпаться градом одно за другим.       — Не знал... что ты умеешь петь.       — На самом деле, ты ещё многого обо мне не знаешь, — если Кихён в этот момент не пытается изобразить перед ним эгьё, с хитрой улыбкой приложив палец к губам, Хосок не знает, что вообще он в эту секунду делает и с какой целью.       — И то есть, это было... профессионально?       — До выпуска да: всякие еженедельные занятия, сольфеджио, постановка дыхания и вся эта академическая муть — не сказал бы, что мне не нравилось, но после школы было совсем не до этого. С тех пор, я пел ну... чисто по фану, как это ещё назвать. В караоке ходил иногда. Но в последнее время, полгода точно — как-то совсем забросил. Времени свободного в обрез, ходить никуда не получается, да и не с кем — в душе, что ли, арии тянуть?       — И не скучаешь?       — Скучаю, конечно, — Кихён фыркает. — Но не так, что прям жить без этого не могу, просто иногда... накатывает жуть какая ностальгия. Всё-таки на протяжении многих лет это было значимой частью моей жизни, и заполнить её чем-то... как следует, так и не вышло.       Хосок недолго молчит, окунувшись в раздумья. То, что он внезапно узнаёт о Кихёне, действительно будоражит его.       — Ты в курсе, что я, вроде как, клубом управляю, — выговаривает он, наконец. — Приходи и пой сколько хочешь, о времени можно договориться. Или стесняешься?       — Да нет, — Кихён только усмехается в ответ. — Как будет настроение... обязательно дам тебе послушать свой чудный голос, начинай уже сейчас ожидать с нетерпением.       На несколько секунд молчание воцаряется между ними вновь: Кихён понимает, что разговор окончен, поэтому без лишних слов разворачивается и уже готовится уходить. По нему видно, он слегка веселеет: шаг пружинит, и шарф болтается поверх свитера в такт его упругим движениям — но Хосок ещё не готов отпускать его сейчас.       — Слушай, — опять, он без понятия, почему в его голове так внезапно всплывает этот вопрос, но не может не узнать, когда в очередной раз оглядывает его с ног до головы. — Ты ведь так и не починил замок на своём пальто?       — Ну... — Кихён виновато улыбается, отводя взгляд. — Знаешь, в ателье просят слишком много, чтобы заменить какую-то жалкую железку на молнии — это же просто кошмар: хоть стой, хоть падай. А у меня и так хватает, на что потратить деньги.       «Но тебе же только недавно зарплату выдали, разве нет?..» — Хосок мог бы спросить об этом вслух, но к тому моменту Кихён уходит, быстрым шагом, не сказав больше ни слова — буквально растворяется в сумраке, явно избегая дальнейших расспросов. Только сейчас ему приходит в голову: если пробежаться по событиям вечера и по тем мыслям, которые возникали в голове раньше, выходит несостыковка кое в чём. Кихён работает не в общепите или какой-нибудь дешевой забегаловке — он сотрудник весьма престижного ресторана, в не менее престижной должности, так что у него, очевидно, должна быть вполне приличная зарплата, и это если ещё не считать дорогих подарков, которые он получает от клиентов. Не стоит забывать также и о его второй работе в роли составителя рефератов — куда менее прибыльной, но всё-таки также приносящей свою копейку.       Однако Кихён снимает крохотную квартиру в неблагополучном районе, питается чёрт знает как, и у него вечно ни на что не хватает денег. Куда он расходует весь свой бюджет — непонятно.       В конце концов, Хосок убеждается: он действительно почти ничего не знает о нём. Он хотел бы узнать, на самом деле, но в то же время — это его очень пугает. Честно говоря, Хосок боится раскрыть какую-то страшную правду или впутаться в историю, которая в значительной степени повлияет на его жизнь. Но если он действительно хочет оставаться рядом с Кихёном так долго, как только сможет... разве ему не следует быть готовым к любым поворотам событий?       В конце концов, Хосок не понимает ни Кихёна, ни самого себя, но знает одну вещь: неминуемо, их связь становится крепче. Осознаёт ли Кихён это? Неужели он действительно готов просто взять и оборвать всё, когда наступит роковой день — или его сердце в самом деле способно безвозвратно привязываться?       «Вот чёрт» — Хосок судорожно вздыхает, стирая пот со лба. Чувства не должны руководить его действиями, и он не должен доверять им. Но почему счастливая улыбка Кихёна все ещё стоит перед его глазами, сердце бьётся не в такт, и думать рационально так сложно? Хосок чувствует, он уже на пределе. Совсем скоро, всё должно стать даже хуже, чем сейчас. Он хочет этого и одновременно — отрицает. Нет.       «Я не хочу снова наступать на старые грабли. Не хочу опять уничтожать себя».       Увы, это полностью противоречит тому желанию, что хранит в себе бамбуковый фонарик, плывущий по реке: свеча на нём тогда как раз догорает — и все те слова, что Хосок произнёс перед пламенем, уносит к небу призрачный дым.