Sick Boy

      Это кажется немного странным, но Хосок терпеть не может видеть сны.       На самом деле, ему не так уж и часто что-то снится: к концу дня он обычно проваливается в кромешно тёмную бездну усталости — и даже если какие-нибудь видения посещают в течение ночи, то редко когда удается вспомнить о них с рассветом. Но всё-таки временами, без какой-то определенной закономерности, к Хосоку приходят яркие сновидения: чаще всего, это просто сменяющиеся картинки, обрывки слов, брызги красок: смесь того, что он хорошо знал в реальной жизни и того, чего никогда не видел; и почти всякий раз ему видится что-то мерзкое, даже не кошмары, а просто едва разборчивое месиво из всяких нелицеприятных зрелищ, пугающих образов и сочащихся ядом слов.       После таких эпизодов его иногда тошнит по утрам: приходится пить очень крепкий кофе или виски, специально припасенный для этого — всякий раз сражаться с собой подобными средствами вряд ли стоило бы, но Хосок уже слишком привык: ничто больше не способно так быстро прочистить ему мозги, стерев остатки негативных ощущений.       А что для него неприятнее всего, так это сны со связными сюжетами: в детстве Хосок часто их видел, как и все люди, наверное — но за последнее время он может назвать только пару ярких и ещё несколько тех, что почти целиком стерлись из памяти: не все из них были настоящими кошмарами, но ощущение после себя оставляли, чаще всего, исключительно мерзкое. Нейроны мозга, очевидно, устраивают дежурную проверку на вшивость клеткам нервной системы, потому что найти другого объяснения, какого чёрта он сам себя доводит до ручки всякими безумными выкидышами больного воображения стабильно раз в пару месяцев, Хосок не может до сих пор, и напрасно он продолжает верить, что есть способ как-то это прекратить. Очень редко, и всё же всякая дрянь приходит — что во сне, что во время бодрствования, дрянь всегда приходит к нему внезапно.       Я люблю тебя.       Фраза, которую он слышал десятки раз и сам ещё чаще произносил: теперь она звучит в его собственной голове, а кругом — темнота без конца и края, бесконечный шар темноты, при сохранении всех ощущений тела: кожа от холода покрывается инеем, а под ней сердце, сбившееся с ритма, качает в сосудах горячую кровь. Чего-чего, а вот осознанных сновидений у Хосока ещё не случалось, и это как-то сбивает с толку. То есть, он вполне однозначно может сказать, что спит — но с другой стороны, как можно спать и утверждать что-то с такой уверенностью?       Я так сильно люблю тебя, ты для меня больше, чем воздух, ты для меня целый мир.       Он точно не знает, чей это голос — вполне возможно, его собственный, потому что слова звучат знакомо; Хосок много кому мог сказать нечто подобное за свою жизнь, но никаких конкретных лиц он не помнит. То есть, ни одного, совсем. В это мгновение, кажется, ему вообще неясно, какие у людей бывают лица, и в голове нет ничего, кроме белых пятен на месте чужих улыбок.       И если ты пообещаешь никогда не оставлять меня, то я всегда буду рядом.       Он не успевает понять, что происходит: пустота сжимается, и на её месте возникают какие-то очертания; его собственная ладонь грубо скользит по влажной от пота коже — дрожит, под пальцами лопаются крошечные электрические разряды, и рассудок ломает на части; лёгкие жжёт изнутри, в то время как чьё-то чужое дыхание становится его собственным — Хосок изо всех сил вжимает в холодную стену кого-то, ловит каждый судорожный вздох из дрожащей груди: ему доставляет наслаждение слушать удары сердца под хрупкими рёбрами — как у запуганного до смерти кролика, тук-тук, неровный, беспорядочный и бешеный ритм. Поглощенный этим жутким искажённым звуком, он ловит губами капли солёного пота на чьих-то ключицах и плечах, почти кусает, не отпуская тонкие запястья, и синяки с неправдоподобной скоростью расползаются под его пальцами, как пятна чернил — нет даже шанса на сопротивление.       И это навеки таким останется: даже если пройдёт время, мы не захотим ничего менять.       В невнятном мраке, Хосок поднимает глаза и видит: на бледной коже в жутких царапинах, что-то чёрное — это верёвка, наброшенная на шею; и, хотя чувство удушья преследует его самого, шея оказывается чужой. Хосок теряется и смотрит внимательнее, практически скоблит взглядом дрожащие белые плечи, вглядывается в густую тьму вокруг них — и только потом до него доходит, что противоположный конец привязан к его собственному запястью: ему нужно только отвести руку в сторону или намотать верёвку ещё на раз, чтобы петля натянулась.       Звук чужого дыхания начинает прерываться всё чаще и чаще — громкий измученный всхлип и долгие секунды оглушающей тишины — Хосок и сам начинает задыхаться, но зато в безмолвии чётче слышно, как сердца, разделенные сантиметрами, входят в неровный ритм.       Хосок машинально натягивает петлю: воздуха всё меньше, и жертва бьётся в судороге — он не хочет думать о том, чем оборачивается его бессмысленная жестокость; слегка выпрямляется, надеясь заглянуть в глаза напротив — и проваливается всей душой в кромешный мрак, в расширяющуюся пустоту, потому что у силуэта напротив нет лица: замешательство заставляет пальцы на свободной от верёвки руке медленно разжаться, так что чужое запястье безвольно падает вниз. Больше никакого сопротивления — он подавил абсолютно всё.       «— И почему ты думаешь, что тебе это поможет?»       Хосок дёргается: на этот раз, он знает, источник голоса где-то в стороне — и слова не принадлежат никому конкретно; это смесь сразу нескольких голосов, знакомых ему до дрожжи и неровного сердечного стука: по отдельности, они звучали бы тихо, может быть, по-родному, близко, знакомо — но вместе сливаются в пронзительный вой, вскрывающий черепную коробку. А бесформенное нечто напротив в образе человека молчит, и Хосока бесит это: он знает, что прямо сейчас встречает лицом к лицу мрачное олицетворение чего-то болезненного — чувств, выкинутых на ветер, и не исполненных обещаний: эта фигура в темноте каким-то неясным образом убивает его не менее беспощадно, чем он уничтожает её саму.       Что-то громко щёлкает, Хосок заводит запястье себе за голову рывком — верёвка натягивается, почти до упора, и леденящий, булькающий кашель рядом становятся громче. Он не дает взметнувшейся было руке коснуться своего плеча, и он не может и дальше позволять чьим-то пальцам впиваться в свою грудь, а коленям — болезненно лягаться в муках сопротивления. Лёгким жестом его руки тугой верёвочный жгут на мгновение ослабевает — кислород врывается в лёгкие через задавленный стон — только чтобы натянуться ещё сильнее, дёрнуть за собой безвольное тело и рывком обрушить на пол с глухим и отвратительным шлепком, сбив с подкосившихся ног. Тогда Хосок опускается на колени и сильно давит на беззащитные рёбра пальцами, мешая остаткам воздуха задержаться в груди. Он наклоняется и целует абсолютно сухие губы. Ладонь перемещается на низ живота.       «— Почему ты видишь в этом выход?»       Хосок не помнит, чьего безвольного тела касается в темноте и не знает, чьё лицо покрывает лёгкими поцелуями и зачем. Всё равно, каждое его движение приближает к смерти — даже нежные объятия, переплетения рук и попытки ухватиться за частички тепла около кожи приводят к тому, что петля все крепче затягивается. Он уже не знает, хочет убить или спасти — просто не понимает того, что делает. Это долгая, безумная пытка, касание за касанием в тишине — но Хосок слишком привык к резким и болезненным концам.       Пальцы хватаются за нож, их обжигает гладкий металл: один взгляд на заточенное лезвие вызывает внутри отвращение и ужас — Хосок не может понять, откуда взял его, и хочет только одного: избавиться от оружия в своих руках. Но в это короткое мгновение паники, своим запястьем он чувствует холод — и на этот раз, Хосок не может сопротивляться: пальцы, вцепившиеся в него отчаянной хваткой, вряд ли могут принадлежать живому человеку — но в их движениях чувствуется настоящая человеческая решимость. Тогда, он сам внезапно примеряет на себя роль безвольной куклы, и его рука, страшно дрожащая, опускается вниз — навстречу тому, чего он не хотел делать и ещё больше не хотел видеть. Последний воздух из опустившейся груди выходит вместе с невнятным хрипом, и тишина заполняет щели — а кровь тёплая, мгновенно смывает весь иней с пальцев.       «— Честно говоря, что бы ты ни делал, в конце концов, ты всё равно останешься один».       Хосок смотрит на свои чёрные, липкие руки: он хотел бы прямо сейчас вымыть их, вычистить из себя всю грязь — но когда пытается встать, чувствует сопротивление, резкую боль в запястье, потому что верёвка всё ещё остаётся продолжением его руки. Она уже мокрая насквозь и оставляет за собой красные разводы — под тонкой шеей и изувеченным телом растекается тёмная лужа. Теперь, Хосок не может оторвать взгляда от бесформенного силуэта на полу и замечает, что пятна над раной начинают приобретать очертания. Он не хочет думать о том, знает ли это лицо. Он отворачивается, но давление и тяжесть никак не могут оставить его в покое.       Почему-то, именно теперь к Хосоку отчасти возвращается сознание: он как бы спрашивает: что я вообще делаю? — но в то же время, ещё не осознаёт до конца, что просыпается. На несколько секунд всё будто становится реальным: этот кислый привкус в воздухе, и кровь, и тяжесть, влекущая к земле — а ещё теперь он наконец способен ясно различать этот голос, проникающий под корку мозга:       «— Ты опасен».       И не удивляется, когда понимает, что говорит он сам.

***

      Хосок ещё даже глаза не успевает открыть, а уже догадывается: что-то не так — потому что было бы крайне странно, если бы он очнулся после такого в постели у себя дома или вообще в постели — а то, что он обнаруживает себя лежащим прямо на столе в своём кабинете посреди горы бумаг и какого-то канцелярского мусора, в самом деле кое-что объясняет. Дневной сон, особенно тот, в который погружаешься неосознанно, — сущее зло: если он внезапно нападает, когда организм привык к бодрствованию, у мозга случается диссонанс, и тот виснет где-то на границе между сумасбродной фантазией с реальностью, начинает мешать несуществующие образы с настоящим.       Обычно, так всё и происходит.       Но увиденное Хосоком в кошмарном видении так далеко от реальности, даже всех его самых параноидальных представлений, что при воспоминании об этом, которое, почему-то, не спешит меркнуть, мгновенно немеет всё тело. В давящей прострации, не осознавая очертаний предметов и реакций собственного тела, Хосок пытается подумать: кажется, перед тем как его подкосил сон, он был занят довольно грустными мыслями — но какими именно, вспомнить уже не может.       Чертовщина какая-то.       Не дожидаясь момента, который бы чётко разграничил для него между собой реальность и сон, Хосок вскакивает на ноги, роняет неудобный стул, подбегает к шкафу — и там находит нужный ящик почти на ощупь, затем хватает с полки всегда находящуюся там бутылку воды.       Если бы он давал хотя бы смутный отчёт своим действиям, то ни за что не стал бы проглатывать целых три таблетки за раз — забвение пропадает лишь спустя минуту. Тогда Хосок открывает мятую коробку, чтобы снова перечитать внушительный список побочных действий в инструкции, а затем подумать с печальной обреченностью: такими темпами, дожить до пенсии ему однозначно не светит.       Но как бы то ни было, успокоительное, о котором пару дней назад рассказал ему Кихён, работает безотказно.       Мозги вырубает ко всем чертям практически сразу. Мысли текут вяло, как густая жижа, но в то же время от них практически не мерзко — непривычно пусто внутри, как будто загнивающий толчок вычистили с моющим средством. Минут десять или даже немного дольше Хосок сидит на стуле без сил и выпрямившись, будто швабру проглотив, смотрит в одну точку, а его плывущий в никуда разум способен ухватиться, пожалуй, только за единственную мысль.       «Ты опасен», — твердит в пустой голове сплошное тупое эхо.       Дверь неожиданно скрипит и распахивается: на порог, как чёртик из табакерки, выскакивает крайне озабоченный чем-то Чжухон и произносит слова — Хосок, конечно же, понимает, что это какая-то связная фраза, судя по интонации, даже вопросительная, но не может сходу осознать её смысла, поэтому смотрит на друга, как сквозь слой мутного стекла — тот растерянно моргает, приближается к столу и говорит громче, почти орёт:       — Что это с тобой?!       — А? — Хосок не успевает наладить контакты с реальностью, и ему приходится переспросить.       — Вид у тебя какой-то укуренный, — тот растерянно бормочет, но впрочем тут же продолжает с негодованием, явно не располагая лишним временем, чтобы разбираться: — Я спрашиваю, ты не видел Хёну-хёна?       — Насколько я знаю, сегодня он ещё не приходил.       Хотя, вообще-то, когда Хосок в последний раз был за пределами кабинета, часы показывали что-то около полудня — а он не знает даже примерно, сколько умудрился проспать и что вообще могло произойти за это время. С другой стороны, если бы Хёну всё-таки появлялся в «Серой лошади», наверняка зашёл и разбудил бы его.       — Тогда, разберись с этим сам, — тяжело и раздраженно вздохнув, Чжухон швыряет какой-то конверт перед ним на стол.       — И что это?..       — Письмо для хёна, — всё ещё непонятно, почему его голос пропитан таким выразительным недовольством: — Прямо сейчас вот, припёрлась к нам на порог какая-то незнакомая женщина и вручила мне с условием: я должен убедиться, что оно окажется в руках у адресата до конца дня — и повторила ещё раз пять, пока я проводил её к выходу, что нельзя просрочить доставку. Здесь что-то важное, должно быть... — несколько секунд он пристально таранит взглядом конверт, как будто в надежде обрести рентгеновское зрение. — Но какой дурак в нашем веке вообще от руки пишет письма? Для кого, спрашивается, придумали е-мэйл?..       Пока Чжухон бросает в воздух ещё несколько восклицаний — неужели ему действительно так трудно на минутку оторваться от своих дел? — Хосок берёт конверт и внимательно оглядывает со всех сторон: кажется, на первый взгляд, ничего необычного — слегка потёртая почтовая бумага, надписи и марки, письмо как письмо. И только потом в глаза бросаются детали: во-первых, то, за что цепляется взгляд в первую очередь — это отсутствие конкретного адреса доставки, только город и имя получателя. «Южная Корея, Сеул, Сон Хёну» — Хосок сомневается, что этой информации достаточно для письма, чтобы им стала заниматься нормальная почта, и уж очень странно, что оно вообще дошло без проблем куда надо. Сбитый с толку и заинтересованный, он переводит глаза на поле отправителя — это ничего не проясняет, зато интригует ещё сильнее: «США, штат Флорида, Таллахасси» — гласят строки неровного почерка, и не хватает только подписи: «понимайте теперь, как хотите».       — Америка?.. — Чжухон присвистывает, низко склоняясь над столом. — Серьёзно, я ни разу не слышал, чтобы у хёна были знакомые в Штатах.       — Но кто-то же должен был отправить это письмо, — Хосок держит конверт почти на вытянутых руках и продолжает вертеть его, разглядывая, будто археолог, нашедший занимательный артефакт.       — Я кстати попробовал спросить об этом, но мне отказались отвечать: сказали, мол, у них какой-то особый принцип неразглашения.       — А у «них» — это у кого?..       — Да откуда мне знать! — Чжухон устало разводит руками. — Как будто я смог добиться хоть какой-то информации от той подозрительной женщины... на самом деле, это всё уже сектантством попахивает. Проверь лучше, вдруг туда наркоту какую-нибудь засунули.       Хосок хмурится, взглянув на друга исподлобья, но ничего не отвечает: на него нападает нешуточное любопытство. Хёну не создаёт впечатление человека, способного хранить под сердцем какую-нибудь мрачную тайну или вести интриги у всех за спинами, поэтому как-то странно средь бела дня натыкаться на подобное. Срочное письмо, которое обязательно нужно доставить сегодня, пришедшее с Америки при каких-то странных обстоятельствах — выглядит пугающе-таинственно, как дурное предзнаменование угрозы, хотя возможно Хосок по привычке сгущает краски, и объяснение чему-то подобному вполне может быть тривиальным.       — Окей, а теперь отложи это дело в сторону, потому что у нас проблема, — Чжухон снова обращает на себя внимание громким щелчком пальцев и неприятно скалится: — Всё верно, опять, мы же просто жить не можем без проблем в нашей дыре, — Хосок неосознанно закатывает глаза: — Короче, сегодня же пятница: единственный день в неделе, когда к нам тащатся посетители не только затем, чтобы выжрать двадцать литров соджу по самой дешевой цене в районе, а ещё и нормальную музыку послушать, недаром же мы худо бедно сколотили себе инструментальный бэнд из всяких неудавшихся трейни и выпускников палёных музыкальных училищ. В течение нескольких последних недель, всё действительно было очень даже пристойно, я могу сказать, но буквально полчаса назад мне позвонил наш солист и сказал, что в гробу он видал нас и наши рожи — я толком не понял, в чём прикол, но могу догадаться: к нему пришло предложение от кого-то гораздо круче, так что мы пролетели со свистом и остались ни с чем.       — То есть, он уволился? — переспрашивает Хосок, ошарашенно приподняв брови.       — Нет, он именно послал нас нахрен во всех красках и в приступе радости, что смотался наконец от местного хаоса, пошёл искать счастья в другое место, — Чжухон испускает тяжелый полустон-полувздох. — Вот и связывайся теперь с этими чёртовыми парт-таймерами.       — Дерьмо, — из-за шока от свалившихся на голову новостей, Хосок как-то даже слишком нетипично для себя выражается. — И когда же мы наконец перестанем нанимать всяких сомнительных личностей без контракта...       — Мне надо напоминать, что тем, кто его нанял, был ты?..       Это начинает быть похожим на изощренную игру между ними двоими с названием «кто больше задолбался со всего этого»: пока Чжухон продолжает тянуть вздохи, как безутешная вдова на могиле мужа, Хосок усиленно таранит взглядом потолок. И всё-таки, с этим надо что-то делать, причём очень срочно, потому что чистый инструментал, конечно, хорошо — но без солиста это совсем не дело: люди приходят в клуб за выступлением со всеми составляющими, включая живой вокал, и они не должны быть разочарованы. «Серой лошади» нельзя сейчас терять репутацию хотя бы потому, что её уровень и так уже стремится к земному ядру.       — Твою мать, да к чёрту пение, просто зачитай что-нибудь, — бормочет Хосок в искреннем отчаянии, опустив глаза с стол. — Был вечер джаза, станет вечер хип-хопа. Всем начихать, никто даже внимания не обратит — только бы сцена не пустовала.       — Это ты, конечно, умно придумал, — фыркает Чжухон, не скрывая сарказма. — Вот только, спешу тебя разочаровать, у меня и без этого есть дела.       — Это какие ещё?.. — Хосок хмурится, неосознанно сжав в кулак попавшийся под руку карандаш и удивившись тому, как жалобно тот хрустнул.       — Я в другом месте собираюсь выступать, — кажется, в его голосе даже проскальзывает ненавязчивая нотка гордости. — Мне тоже, между прочим, не только ты делаешь предложения.       Хосоку это действительно не нравится. Когда они начинали работать с этим бизнесом, вчетвером с Хёну и Хёнвоном, то расходовали на благо «Серой лошади» все свои силы: талант Чжухона, стоит признать, когда-то оказался очень полезен для привлечения публики — но с тех пор, как слава репера вышла далеко за пределы этого места и он начал получать приглашения из заведений более высокой планки, кое-что изменилось. На самом деле, Хосок заметил уже давно, что Чжухону интереснее в других компаниях: он может вспомнить хотя бы эпизод на вечеринке в честь его дня рождения, когда застал того с артистами «Пьяной вишни» — очевидно, им есть что обсудить и чем заняться вместе. И даже когда Чжухон околачивается в «Серой лошади», пытаясь казаться полезным, от него обычно толку не больше, чем от иголки без ушка: местная атмосфера его явно не устраивает, он ничуть не стесняется заявлять об этом вслух и поэтому без конца действует на нервы.       — Ну ладно, как ты себе это вообще представляешь? — стонет Хосок, обрушиваясь грудью на стол. — Где я тебе за полдня найду солиста, учитывая то, что у нас ни воны лишней в бюджете, чтобы заплатить?..       — Ну, типа, это не мои проблемы, — Чжухон разводит руками, даже ещё выразительнее, чем в прошлый раз, затем улыбается во все тридцать два зуба и поворачивает к двери. — Ну, кто я вообще такой? Моё дело — читать рэп и не лезть в вопросы управления... кажется, так ты говорил?..       Хосок тихо воет сквозь зубы: он и раньше подозревал, что те сказанные в пылу ссоры слова Чжухон так ему до конца и не простил — при всей искренней вроде как доброте, его же обидчивость и злопамятность буквально не знают границ. И если бы Хосок не был таким идиотом и лишний раз смолчал, он мог бы рассчитывать на помощь — но так, очевидно, придётся брать на себя всю ответственность — не этого ли, впрочем, он добивался?       Раздумывая над ситуацией в гнетущем одиночестве и кое-как собирая в кучу расплывшиеся мозги, Хосок чувствует такую беспомощность, которая уже давно на него не нападала. Он чуть не стонет, вцепившись в волосы: мысли об отвратительном сне как ветром сметает — тут в реальности кошмар за кошмаром, какие к чёрту сны.       Это всего лишь бред сумасшедшего от усталости и недосыпа или, что даже более вероятно, он нарочно пытается свести себя с ума, чтобы всё бросить и избавиться таким образом от ответственности.       Хосок знает, что оплату гонорара какому-нибудь приличному артисту даже за один вечер ему не потянуть. И приходит к выводу, что единственное спасение в знакомствах: список контактов в его телефоне содержит целую гору номеров каких-то случайных приятелей, которые чем только не занимаются по жизни, и кто-то из них наверняка сможет выручить его — но, когда Хосок хорошо думает об этом, то встречается с проблемой, на которую невозможно закрыть глаза. Он знает, что люди всегда обижаются, если долго не поддерживать с ними связь, и это значит одно — все его контакты безнадёжно утеряны с тех пор, как он стал отдаляться от окружающего мира, с головой зарывшись в собственные проблемы. Было бы странно теперь стучаться к какому-нибудь случайному знакомому из прошлого, которым Хосок сто лет уже не интересовался, с просьбой о помощи — он просто не может на это решиться. Поэтому ему остаётся только смотреть ближе, куда-то вокруг себя. Но так уж вышло, что в последние два месяца было всего несколько людей, о чьём существовании Хосок регулярно вспоминал: Хёнвон, Чжухон, Хёну, Кихён...       Мысль спотыкается об это имя и ярко сигнализирует, вынимая из памяти, оттаявшей более-менее, их недавний разговор — кажется, что Хосок умудрился не допустить до себя в чём-то самый очевидный и самый странный в то же время вариант. Обращаться к Кихёну — это кажется безумием, но он ловит такое глубокое отчаяние, что ему кажется спасительной даже такая идея. Решение принимается даже как-то чересчур спонтанно: он сразу жмёт на нужный контакт, чтобы не передумать, но гудки в трубке звучат довольно продолжительное время, прежде чем на том конце всё-таки снимают трубку.       — М? — Хосок уже знает: если бы у Кихёна было плохое настроение, тот бы скорее спросил «чё надо?», да и если хорошее, в общем, тоже, только чуть менее грубо — а если ему лень даже слово из себя выдавить, значит скорее всего он спал. Кихён вообще часто спит днём, когда у него выдаётся выходной.       — Слушай, а ты точно петь умеешь? — вопрос звучит не вполне адекватно, но Хосок просто без понятия, каким ещё образом здесь можно подступиться.       Многозначительная тишина, повисшая секунд на пять, ясно сообщает ему о том, что подступ вряд ли можно назвать удачным.       — Пожалуйста, не звони мне, если ты бухой в хлам или с похмелья.       — Неужели у тебя такое представление, будто вне твоей компании я только и делаю, что круглые сутки пью? — Хосок действительно ощущает себя задетым.       — Потому что ты уже спрашивал, — Кихён вздыхает в трубку. — Тебя это так волнует?       — Если позову выступить в клубе сегодня вечером, придешь?       Следующая пауза длится в два раза дольше и начисто затмевает первую по выразительности.       — Здравствуйте, приехали, — выдаёт Кихён ошарашено, а затем добавляет с совершенно искренним недоумением в голосе: — Немного внезапное предложение, тебе так не кажется?       — Я подумал, ты обычно не против скрасить спонтанностью свою жизнь.       — У вас там всё настолько плохо, да? — ему никогда не нужно долго гадать, чтобы раскусить его.       — Ну, я бы не стал говорить «совсем»... — Хосок оправдывается, хотя про себя не перестаёт думать, что по правде всё просто ужасно, как и всегда — но не может же он прямо так и сказать. — Просто предлагаю. У нас тут солист уволился, выступать некому, а я вспомнил про наш разговор...       — Ясно всё с тобой, — Кихён прерывает его на половине фразы. — Конечно, как и всегда, я твой единственный спаситель на всём белом свете.       — Так ты придешь? — надежда в его голосе сменяется отчаянием.       — А если соглашусь, заплатишь?       Хосок нервно откашливается: у него как-то вылетело из головы, что у Кихёна до ужаса меркантильные принципы, и подобный вопрос не должен удивлять — но надо как-то выкрутиться, потому что какой смысл вообще идти на подобную авантюру, если деньги всё равно придётся тратить? Здесь не обойтись без компромисса: Хосок оставляет в душе место на слабую надежду — ввиду их отношений, Кихён мог бы решиться на небольшую долю великодушия во имя чего-нибудь.       — Знаешь, если бы я мог заплатить, я бы тебе звонить не стал, — в конце концов, он просто сдаётся и отвечает, как есть.       — Ты давай поосторожнее со словами, я ведь и трубку бросить могу, — Кихён, очевидно, хмурит брови — за этим следует самая долгая и мучительная пауза, бесконечные секунды томительной тишины, после которой он смягчается и вдруг оправдывает всю безосновательную веру в свою доброту: — Окей, знаешь что, так и быть. Я в любом случае придумаю, чем с тебя взять, не беспокойся.       Облегченный вздох из груди Хосока перебивается сомнениями: всё же он ни разу не слышал, как Кихён поёт, поэтому не может дать объективную оценку его способностям — успокаивает только мысль о том, что, проторчав кучу лет в музыкальной школе, вряд ли можно не уметь вообще ничего. Да и если бы Кихён не был уверен в себе на все сто пятьдесят процентов, ни за что не стал бы соглашаться при своём вечном стремлении делать всё идеально — а тянуть на Адель от него никто и не требует.       — Да не парься. Если будет хотя бы два лишних часа на разогрев, выдавлю из себя что-нибудь адекватное, — Кихён продолжает, явно угадывая его мысли. — Сейчас подумаю и скину тебе на почту песни, которые знаю — гляньте, что вы там у себя сможете исполнить.       — Ты на самом деле...       — Просто поверить не могу, что я правда это делаю, — Хосок отчётливо слышит в его голосе оттенок нервного, но при этом и безусловно радостного?.. предвкушения.       Услышав гудки, он убирает телефон в карман и хлопает самому себе в ладоши: кто бы ещё на его месте смог так всё устроить?.. — Чжухон, окажись он в такой ситуации, сидел и хлопал бы глазами в пустоту. Хотя... нет, на самом деле, Хосоку просто хочется так думать: как ни крути, а у Чжухона всё всегда выходит лучше, чем у него — неясно как, и всё же факт неоспоримый; и он бы точно смог найти кого-то более надёжного, чем Кихён, талантливых друзей у него выше крыши.       С этими невесёлыми мыслями Хосок возвращается к шкафу, ещё раз смотрит на пачку таблеток — что же, если он до сих пор не помер, значит, доза была не такая уж большая — и бросает их на видное место. Если задуматься, на кой чёрт ему вообще эта пенсия, если человеческая жизнь и без того тянется слишком тяжело и долго.       Кихён появляется на пороге клуба довольно скоро, даже не спросив адреса (хотя Хосок и так в курсе, что тот вычислил место его работы ещё сто лет назад), с довольно вдохновлённым настроем. Ещё не успев толком зайти, он улыбается Хосоку с тем самым выражением превосходства, которое так подходит к его хитрому суженному взгляду, игнорирует дежурное приветствие и вместо того, чтобы ответить, произносит с крайне пафосным драматизмом:       — Ты, видно, полон отчаяния, раз просишь меня о помощи?.. — в этой фразе явно есть какая-то отсылка, но мозги Хосока всё ещё отказываются соображать, и он не улавливает.       — Ой, слушай, я тебя раньше нигде не видел? — он считал, Чжухон уже успел смыться по своим делам, но, оказалось, нет — выскочив в коридор на звук незнакомого голоса, репер всматривается в лицо Кихёна с нешуточным интересом.       — Откуда мне знать, — бормочет тот, косо поглядывая на него в ответ.       «Всё как-нибудь да образуется» — Хосок продолжат внушать себе эту мысль и достаёт телефон, чтобы позвонить музыкантам — но значок нового сообщения в углу экрана, до этого оставленный без внимания, приковывает его взгляд. Он не знает, как вообще мог не заметить его в прошлый раз, перед тем как открыть список контактов — должно быть, это тоже из-за растерянности после успокоительного — только теперь Хосок жмёт на иконку и понимает, что сообщение пришло от Хёну. Оно гласит довольно просто, с типичным для начальника вежливым оттенком: «Очень прошу простить меня, я не приду сегодня, и в сети меня тоже весь день не будет, мне очень жаль, надеюсь, вы сможете всё устроить сами» — и плюс ещё сотня извиняющихся смайликов, хотя Хёну не тот, кто обычно злоупотребляет эмодзи. Очевидно, что степень его вины стремится к уровню бесконечности, но Хосоку от этого ни жарко, ни холодно — лицо против воли искажается в нервной гримасе.       Это всё значит только одно: сегодня никто ему не поможет. Потому что Хёнвон валяется дома при смерти с тех пор, как сходил на то злополучное свидание с Минхёком — надо заметить, уже четыре дня — хотя, наверное, нормально простудиться в конце весны при неустоявшейся температуре, всё-таки трудно поверить в отсутствие связи между этими фактами; Чжухон планирует уйти заниматься своими делами, а тут ещё и Хёну подвёл. Что же, прекрасно, просто лучше некуда.       — Ну ладно, а с этим-то мне что делать? — Хосок не забывает и о другой своей проблеме, так что машет по воздуху тем чёртовым письмом. И как он должен передать его Хёну, если тот не собирается появляться в клубе и даже отвечать на сообщения?..       — Забей, — пожимает плечами Чжухон.       — Ага, конечно, забить всегда можно, вот только вдруг это на самом деле что-то важное? — Хосок действительно нервничает. — А что, если хён всё-таки не получит это письмо сегодня, и тогда случится что-то плохое? Наверняка, он будет чертовски обижен на нас...       — Да если бы там было что-то важное, хён бы об этом знал и не пропал так внезапно! — бормочет Чжухон, хмурясь, но затем добавляет уже тише: — Впрочем, ладно, может быть ты и прав: он бывает рассеянным. В любом случае, я планирую уходить только ближе к вечеру, так что у тебя около четырех часов, чтобы к нему домой смотаться — сможешь отдать, а если он не там — кинешь куда-нибудь на видное место или в ящик. Делов то.       «Ну конечно, сказать — вообще раз плюнуть, не тебе же теперь в час пик на другой конец города тащиться».       — А в чём проблема-то? — Кихён внезапно оживляется и напоминает о своём присутствии, переводя между ними заинтересованный взгляд.       — Хосоку нужно отлучиться, а он боится, — объясняет Чжухон небрежно, не дав тому и слова вставить. — Думает, как бы здесь без него стены домиком не сложились и время вспять не пошло.       Довольный своей шуткой, репер не слышит за смехом скрипа его зубов, но Кихён оказывается довольно проницателен и поэтому произносит тоном, даже внушающим смутное доверие:       — Я прослежу за тем, чтобы зависящие от меня вещи были в полном порядке, — с видом искренней самоотверженности он хлопает Хосока по плечу, а затем пристально смотрит ему в глаза: — Слушай, я хоть когда-нибудь тебя подводил?..       — И откуда только взялся этот энтузиазм? — но тот всё равно хмурится.       — Когда я соглашаюсь на что-то, то не в моих принципах отлынивать — поэтому, буду делать всё, что смогу... если хорошо попросишь, конечно.       — Пожалуйста?.. — Хосок бросает на него иступленно-отчаянный взгляд: он готов втаптывать свою гордость в землю ещё сколько угодно раз, если потребуется — Кихён, к счастью, решает его не мучить и коротко кивает в ответ.       Хосок смотрит перед собой в никуда и думает о том, что, должно быть, он точно спятил, если в вечер накануне мероприятия на самом деле собирается доверить «Серую лошадь» этим двоим. И хотя Чжухон — его старый друг, который тоже не первый год знаком с этим местом, сейчас Хосок по очереди смотрит на каждого из них и всерьёз задумывается, на кого ему хочется положиться больше. Ответ не вселяет уверенности — ни на кого, если честно, но, кажется, минус на минус иногда может обернуться плюсом.       Самообман иногда успокаивает.

***

      Разбирательство с проблемами, которые Хёну для него любезно создал, в итоге занимает чуть больше времени, чем Хосок рассчитывал: он прибегает в «Серую лошадь» уже ближе к вечеру — будь проклят чёртов сеульский трафик и авария, парализовавшая окрестные дороги, — и никак не ожидает, что первым, на кого он там наткнется, окажется Минхёк.       Тот без пальто, в одной длинной белой рубашке, стоит у задней двери, облокотившись на кирпичную стену: глаза закрыты, на лице совершенно не типичное для него выражение глубокой отрешённости, как будто он поглощен без остатка туманным вечером и мыслями в своей голове. Только когда Хосок подходит почти вплотную, Минхёк поднимает голову, но даже толком не оживляется, а просто поднимает руку и слегка машет ей в знак приветствия.       — Ты что здесь делаешь? — у Хосока в голосе звучит вполне оправданное изумление.       — Я просто не мог не прийти, узнав о том, что Кихён вызвался выступать сегодня, — улыбка — лёгкая, словно пёрышко — касается его губ. — Внутри душно, мне надо было проветриться.       — Так ты давно пришёл?..       — Ага, я и помог тут немного, — и, коротко подмигнув, добавляет: — Тебе понравится.       Минхёк игнорирует вопросительный взгляд и только тянет улыбку ещё сильнее: все его движения, в противовес привычным нервным жестам, наполнены какой-то странной медлительностью и тягучестью. Но Хосок не зацикливает на этом внимание, а думает о другом: если кто-то в самом деле решил сделать ему нечто приятное, то это повод для большой радости — особенно если их с Минхёком представления о том, что может прямо сейчас его порадовать, совпадают. Чжухону вряд ли удалось разобраться со всеми приготовлениями, но было бы хорошо, если бы с помощью Минхёка и Кихёна он оставил поменьше дел, которые непременно нужно выполнить до открытия: не хочется бегать с высунутым языком и приводить весь клуб в порядок за жалкие полчаса.       Хосок уже отрывает взгляд от блондина и готовится зайти внутрь, но именно тогда внезапная шальная мысль держит свой путь мимо его головы, и тогда он спрашивает, обернувшись через плечо:       — Как, кстати, прошла твоя недавняя встреча с Хёнвоном?.. — он ещё хочет добавить «и что ты с ним сделал?», но на ходу передумывает — улыбка Минхёка снова изменяется, приобретая какой-то блаженный оттенок, и глаза загораются странноватым блеском.       — Просто чудесно, — впрочем, он тут же оставляет эту тему: — Ну, проходи, не стой.       Что бы Минхёк ни говорил, в коридоре вовсе не душно — наоборот, воздух слегка прохладный и даже зябкий; его пронизывает тихая мелодия, идущая из колонок под потолком, но кроме этого кругом стоит почти благоговейная тишина и повсюду полупрозрачной дымкой клубится лёгкий полумрак. Хосок, привыкший к тому, что перед открытием клуба, особенно по пятницам и субботам в дни особых мероприятий, все работники обычно носятся с бесконечными поручениями: кто-то в спешке доделывает дела, кто-то вспоминает о том, что сделать уже не успеет, а многие просто топчутся по углам и мешают другим, не зная, куда себя деть — немного удивляется этой странной пустоте. Он медленно идёт вдоль стены, оглядываясь: всё точно такое, как прежде — но сама атмосфера ощущается по-иному, она не такая гнетущая, как обычно: на Хосока будто воздействуют усыпляющим дымом, странное тепло растекается по телу, и он даже почти забывает о том, как грузился по дороге, пересчитывая дела, которые ещё предстоит сделать в этот вечер.       Двигаясь дальше, Хосок заглядывает краем глаза в одно из служебных помещений, откуда доносятся знакомые голоса двух барменов и официанта, занятые взволнованным обсуждением — но без всяких нервов: довольно активной, и всё же негромкой беседой — он улавливает из обрывков фраз, что речь идёт о способах подачи и времени, к которому следует подготовить все закуски: кто-то настаивает, что необходимо устроить это уже к самому открытию, кто-то — что будет лучше подождать пару часов. Вовлеченные во вполне конструктивный спор, все трое сидят в расслабленных позах, как будто им ничего не нужно делать, даже сервировать эти самые закуски — хотя обычно они любят драть глотки, выясняя, куда делся перед самым открытием тот или иной набор бокалов, с трудом распределяют между собой обязанности либо же просто публично жалуются на жизнь.       Хосок не привык ходить и указывать: что нужно делать, все давно знают сами — во-первых, ему кажется, это действует окружающим на нервы, а во-вторых, ему нужно в первую очередь разобраться с собственными делами. И хотя Хосок управляет всем (по крайней мере, думает так), в большинстве случаев его обязанности сводятся лишь к безмолвному контролю: если становится заметно, что дела идут совсем наперекосяк, он может вмешаться — но пока происходящее выглядит так, будто всё следует некоему плану (хотя что это за план и откуда он мог взяться?..), предпочитает стоять в стороне и обречённо вздыхать.       Хосок действительно находит на тесной кухне закуски, сервированные и аккуратно расставленные на столах в тонких стеклянных блюдцах: это, кажется, первый раз, когда их приготовили заранее в таком большом количестве — нигде не видно ни клочка свободного места, но зато можно не волноваться о том, что какие-то из запасов могут внезапно подойти к концу в течение вечера. Несчастный повар с помощником, должно быть, замотались до десятого пота за последние часы, зато наверняка ушли домой пораньше.       Глупо отрицать, что работники «Серой лошади» в последнее время страдали от значительных организационных проблем, Чжухон потому и стал всё чаще называть это место «центром хаоса» — Хосок тратил целые часы на тщательные раздумья в попытках разобраться с этим, но всё оказывалось безуспешно. Обычно он не мог никого заставить позаботиться о делах заранее: сегодня, например, от персонала не требовалось ничего особенного, только подготовить еду, выпивку да прибраться, и Хосок думал, что без его навязчивых напоминаний все опять станут тянуть с этим до последнего — но что-то изменило типичную модель всеобщего поведения. Даже более того, работники как-то превзошли себя во всех отношениях: посуда тщательно вымыта, коробки со склада не валяются по углам, и что самое удивительное, в коридоре не мигает та дурацкая лампочка, которую уже в течение целой недели каждый проходящий мимо торжественно обещал себе заменить.       В общем, мистика какая-то. Хосок никогда не считал себя верующим, но ему кажется, добиться такой разительной перемены в общем настроении можно было исключительно с божьей помощью.       — Сколько можно стоять и головой крутить? — неожиданно, его сбивает с мыслей негромкий, но резкий голос откуда-то из угла. — Рот закрой, а то залетит что-нибудь.       — Так ты тоже пришёл?.. — Хосок начинает фразу ещё до того, как полностью поворачивает голову на голос, его взгляд натыкается на худую фигуру Хёнвона: тот сидит на большом белом пуфе, подогнув под себя ноги, сгорбившись и буквально уткнувшись в колени носом. — Ты не говорил.       Хёнвон поднимает голову и смотрит несфокусированно, как будто вокруг него клубится вязкий и мутный дым, затем слабо кивает. Хосок думает, в вялой атмосфере и солидарной инертности окружающих виновата музыка: древний блюз с каких-то чуть ли не семидесятых годов, который у них отродясь никто не включал — его самого буквально заражает желанием присесть на пол, закрыть глаза и утопить себя в гипнотических звуках. Впрочем, скорее всего проблема в том, что Хёнвон по-прежнему болеет: вид у него какой-то... совершенно никакой, и он похож на согнутый манекен, соперничающий по бледности с цветом обивки на пуфе.       — Кажется, пока меня не было... я многое пропустил, — бормочет он наконец, немного хрипло и сухо. Затем смотрит на Хосока с искренним недоумением в распахнутых глазах: — Ты Кихёна сюда притащил, серьёзно?       — Слушай, у меня не было выбора, — тот мнется, хорошо понимая, что друг должен быть совсем не в восторге от того, что видит раздражающую себя рожу там, где её быть не должно: — Это только на один...       — Да всё нормально. Всё хорошо.       Слыша этот убитый тон, Хосок не соглашается: он подходит и сразу щупает друга за лоб — а тот только отмахивается, едва не попадает ему пальцем в глаз. Ну вроде бы, не такой уж горячий: хотя, на самом деле — Хосок не может однозначно сказать, почему делает такой вывод, но у него уже есть особое чутьё на этот счёт — при ближайшем рассмотрении, Хёнвон действительно больше похож на человека с больной душой, чем с больным телом.       — Ты точно в порядке? — Хосок садится рядом, заглядывает ему в глаза: хотя ещё днём он про себя обзывал Хёнвона конченым бездельником, отлынивающим от работы, теперь у него у самого вырывается: — Тебе точно стоило остаться дома.       — Может и стоило, — пассивно соглашается тот.       — Тебя же ещё не выселили из квартиры? — Хосок старается быть осторожным с такими резкими вопросами, но возможно он зря не касался раньше этой темы, хотя она уже давно витала где-то в воздухе. — Пусть ты и не говоришь со мной о своих проблемах, мне ясно, что они у тебя есть: нерешенный вопрос с жильем — это серьезно, знаешь ли.       — Вот именно, ещё не выселили, — Хёнвон плотно сжимает губы и таранит взглядом пустое пространство перед собой.       — Но тебе же будет где остановиться, в крайнем случае? — их взгляды встречаются, невозможно понять, что между ними мелькает: это неловкость, растерянность, напряжение? — Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если станет туго.       Хосок произносит эти слова от чистого сердца, но взгляд Хёнвона резко мрачнеет:       — В приступе бездумного альтруизма, никогда не предлагай людям того, что не сможешь обеспечить.       Эта фраза довольно больно бьёт по живому и заставляет нахмуриться: ну да, пожалуй, Хосок не подумал о том, что приютить Хёнвона надолго будет весьма затруднительно, по многим причинам — но хоть на несколько дней, пока не найдётся вариант получше, такое вполне можно было бы устроить. Впрочем, Хёнвон вряд ли на подобное согласится, уже из одного чувства гордости — но разве гордость заставит его спать в подъезде или на улице, если дела пойдут плохо?..       Унесённый потоком собственных мыслей, Хосок понимает только через полминуты, что Хёнвон уже совсем не обращает на него внимания, а с очевидным напряжением косится на закрытую дверь; он скользит за направлением его взгляда — кое-какая-догадка начинает проклёвываться, насчёт иной потенциальной причины этого унылого настроения, кроме опасности остаться без крыши над головой. Но чтобы не строить догадок на пустом месте, Хосок всё-таки решает спросить, исключительно ради проверки:       — И как в итоге прошло твоё свидание с Минхёком?       Реакция Хёнвона говорит сама за себя: он дёргается, бросает на дверь ещё один косой взгляд и вскакивает с места со множеством совершенно бесполезных, порывистых, нервных движений — от ощущения ленивости и плавности, которое почти всегда сопровождает его существование, не остаётся ни следа — ну и ну, думает Хосок, замечая в этом кое-какое очень забавное совпадение с тем, что он видел каких-то пять минут назад. В это же время, лицо Хёнвона каким-то образом умудряется выражать сердитость, замешательство и испуг одновременно.       — Вот даже не спрашивай, — с этими словами, расправив примявшееся пальто, он отворачивается и спешно скрывается в стороне туалета.       «Ага, — заключает Хосок и многозначительно присвистывает. — Слишком очевидно, здесь кое-что не сходится».       — И неужели ты до сих пор не дошёл до зала?— он дёргается, услышав позади себя скрип и громкий голос: Хёнвон, очевидно, как нутром почувствовал и вовремя исчез, потому что с улицы вернулся Минхёк, и снова был вполне привычно возбуждён, даже несмотря на усыпляющую атмосферу. — Идём-идём, я должен тебе показать.       Вообще-то, в первую очередь он планировал отыскать где-то здесь Кихёна и узнать, как у того идут дела с подготовкой к выступлению — но в запасе остается чуть-чуть свободного времени, а Хосоку действительно хочется знать, какие же ещё сюрпризы его ждут. Если даже в части рабочих помещений и коридоров царит такой порядок, во что могло превратиться место, куда приходят посетители?..       И снова, распахнув следом за Минхёком раздвижную дверь и окинув беглым взглядом всё от пола до потолка, Хосок не может сказать, будто видит какие-то разительные перемены, да и откуда им взяться: его окружает всё та же намозолившая глаза мебель с синей обивкой и бледные стены, оттенка которых не разобрать в темноте, украшения интерьера в виде неоновых надписей привычно мерцают — но при этом всё выглядит очевидно лучше, чем обычно. Даже сам воздух ощущается как-то по-другому, гораздо свежее, что ли — словно зал переместился во времени как минимум на год назад, когда ещё не был таким затёртым во всех местах и безнадежно притершимся к глазам. Столы, до этого беспорядочно торчащие здесь и там, как будто грибы после дождя, теперь размещены рядами в одном углу; освещение организовано так, что каждая лампа или прожектор гармонируют с общей гаммой и зрительно разделяют зал на несколько частей; все бутылки в баре расставлены по цветам, даже подушки на диванах аккуратно разложены.       — Я теперь хочу уточнить на всякий случай, меня не было четыре часа или четыре дня?.. — Хосок нервно бормочет, не прекращая моргать, то ли из-за яркого света, то ли с намерением убедить себя, что картинка перед ним не является миражом. — Что это тут на всех нашло?       — Кихён нашёл, что же ещё, — Минхёк фыркает, проливая свет на тайну, которая не шибко-то и тайна на самом деле: Хосок мог бы и сам догадаться, чем от всех прочих отличается именно этот вечер. — Его жутко бесило, что все какой-то фигней страдают и ничего не выглядит готовым; а ещё он три раза споткнулся об коробки в коридоре — это стало последней каплей — и сказал, что у него не хватит сил дожить до вечера в подобном хаосе, а ещё он точно себе не простит, если не наведёт здесь порядок, пока может, — усмешка скользит по его губам. — Сначала, конечно, все плевать хотели на его слова, но потом он надавил на Чжухона, а Чжухон, в свою очередь, надавил на всех — а как только остальные поняли, что Кихён в общем дело говорит и всё очень даже неплохо получается, если его послушать, смирились и даже сами воспрянули духом.       Хосок не знает, чего в нём больше: правдивого изумления, радости или благодарности — но среди всего этого проявляется и оттенок жгучего разочарования в себе: как ни посмотри, а ведь получается, что Кихён снова утёр ему нос. То, с чем Хосок не мог сладить месяцами, тому удалось устроить за жалкие часы, а ведь он даже ничего существенного не сделал: под его контролем что-то было исправлено там, слегка переделано здесь — но атмосфера в «Серой лошади» претерпела кардинальные изменения. Наверное, это должно бесить или по крайней мере изумлять, но Хосока почему-то посещает совсем иное чувство, которое он пока боится как-то конкретно для себя охарактеризовать.       Ведь, в той или иной степени, абсолютно всем живым существам свойственно тянуться к тому, что сияет ярче и кажется недостижимым: если зажечь свет в темноте, мотыльки слетятся на его мерцание — вот только они не завидуют лампе, и им не может быть обидно, что солнце в чём-то лучше них. Но люди другие: в Хосоке, когда он думает о Кихёне в подобном ключе, тоже борются странные чувства — как бы смесь влечения с отторжением, потому что манящий свет кажется слишком ярким и время от времени бьёт ему в глаза.       — Ну вот ведь, я же точно сказал, что где-то его видел! — все эти образные мысли прогоняет из головы громкий крик: честно говоря, Хосок снова думал, что Чжухон уже ушёл — но похоже тот всё-таки решил дожидаться его появления, спасибо хоть на этом.       — Ты это про Кихёна?.. — Минхёк выглядывает из-за его плеча, заинтересованно глядя на репера, который замирает в проёме противоположной двери.       — Это было, когда я ещё учился в школе, — Чжухон очевидно взволнован своим озарением, поэтому начинает рассказывать ещё на ходу: — В последний год меня взяли выступать на районный фестиваль: там было много других участников со своими талантами, и этот парень... тоже был среди них. Выступал, вроде как, на закрытии — не только пел, но и на гитаре играл, кажется — не могу назвать деталей, только то, что все зрители очень хорошо его запомнили. Ты, хён, сам знаешь, я вообще не из тех, кто сильно вглядывается в лица — но этим человеком трудно было не заинтересоваться, правда: настолько сильно я был впечатлен его выступлением, что даже теперь смог его узнать, и это о многом говорит, на самом деле.       — Кихён действительно так хорошо поёт? — Хосок отзывается с изумлением, но всё же в его интонации по-прежнему сквозит недоверие. — Если вы были здесь всё время, должны были слышать.       — Да, мы слышали — чем описывать, я лучше скажу вот что: даже Хёнвон оценил, — бормочет Чжухон, понижая голос до шёпота. — Он почему-то был такой злой, когда увидел Кихёна, сразу бросился наезжать на него — у них какие-то тёрки между собой, да? — но к концу репетиции засунул далеко-далеко своё возмущение, окончательно разочаровался в жизни и ушёл в депрессию.       — По мне, так он был таким с самого начала, ещё когда только пришёл, — Минхёк подаёт голос и многозначительно ведёт бровью — Хосока дрожь пробирает от подобного жеста, но ему кажется, это не самый подходящий момент для вопросов и уточнений. — Вообще, я знаю, что в школе искусств талант Кихёна оценивали очень высоко — но, честно говоря, я думал, что за три года с выпуска он безнадёжно спился и охрип.       — Короче, я предвижу, что у вас всё будет хорошо, и желаю шикарного отдыха, ребята, — Чжухон слегка бьёт их по плечам, наверное, вместо рукопожатия, и наконец позволяет себе то, о чём мечтал уже, наверное, давно: — Расслабляйтесь, ну а я пошёл.       Хосок провожает его косым взглядом и вскользь думает о том, что, пожалуй, от Кихёна за два часа здесь было больше пользы, чем от Чжухона за последние две недели, так что, пусть уж тот идёт куда хочет и делает что хочет — он больше не в обиде — зато меньше будет мешаться под ногами. Минхёк тоже смотрит Чжухону в спину, но уже без прежнего щенячьего выражения: сегодня, у него вообще какой-то странноватый вид наблюдателя, который вроде бы и следит внимательно за всем, что происходит, но при этом остается эмоционально вовлечен во что-то иное за гранью событий.       Для Хосока очевидно: что-то всё-таки произошло между Минхёком и Хёнвоном в тот день, но должен ли он лезть в это? — наверное, не должен. Он всё равно не знает способа, чтобы сейчас завести об этом разговор: Хёнвон не в духе и точно пошлёт его, а Минхёк станет переводить тему, и вообще, от него какое-то жутковатое впечатление сегодня. Где сейчас Хёну? — тот, у кого всё всегда на лице написано, и не нужно всматриваться, что-то гадать, теряться в попытках угадать мысли и настроение; Хосок, по правде говоря, долгое время позволял себе считать и характер Минхёка довольно простым, как будто забыл о том, что ещё при первой встрече словил на интуитивном уровне какое-то невольное напряжение от мысли о том, чтобы связываться с этим человеком.       — На самом деле, я знаю, это будет особенный вечер, — внезапно, вся правая сторона его лица покрывается мурашками, потому что Минхёк резко придвигается вплотную и бормочет на ухо: — Нечто... весьма интересное и неожиданное, я чувствую, произойдёт.       — О чём ты говоришь? — в интонации Хосока, которую тот старается сохранять неизменной, всё-таки проскальзывает оттенок замешательства.       — Тебе лучше не стоит слушать пение Кихёна, если не хочешь влюбиться по уши, — одарив его одной из своих лучших улыбок напоследок — Хосок редко видит, чтобы люди так отчётливо и выразительно улыбались — Минхёк неожиданно разворачивается и уходит.       Это не очень-то изощрённый подкол, вот только продолжать поиски Кихёна после него почему-то больше не хочется — Хосок не может объяснить, по какой причине ему становится не по себе; Кихён похоже и сам не горит желанием его найти, поэтому они не видятся до открытия: всё это время Хосок бездельничает, сидя за стойкой у бара — как ни странно, даже без всякого чувства вины или растерянности — он старается занять свои мысли кем и чем угодно другим, даже вполне успешно, перекидываясь с другими работниками клуба случайными фразами. Когда двери наконец раскрываются в назначенное время и поток посетителей, сначала довольно вялый, начинает наполнять зал, он пересаживается в самый угол, откуда продолжает молча наблюдать за происходящим: музыканты занимают свои места, но не играют, а только готовится — воздух в это же время дрожит от резких битов из колонок.       Очевидно, что в мимолётно услышанном Хосоком споре победила сторона, выступавшая за мгновенную подачу закусок: их почти сразу выносят в зал — он сам не сдерживается и тоже берёт себе чуть-чуть с большого железного подноса, но жевать всухомятку запечённые в сыре морепродукты ему сухо и пресно. Тогда какой-то не вполне определенной в науке частью сознания он действительно предвидит, чем обернётся его следующее действие, и хочет проверить: сработает ли закон подлости? — а ещё, ему просто хочется знать, не слишком ли смешным было это резко возникшее предчувствие.       Выходит, что до жути оправданным.       — Слушай, — Хосок садится вполоборота к бармену и кивает на пустой бокал: — Налей мне, пожалуйста, половину кр...       — Лимонада этому господину, пожалуйста, — ему на плечо приземляется рука, сама по себе не тяжелая, но у Хосока ощущение, будто его жмут в землю прессом — Кихён падает на стул рядом, закидывает ногу на ногу и ладонь всё ещё не убирает. Если до этого момента он нарочно не околачивался где-то рядом и не ждал нужного момента, чтобы красиво появиться, Хосок не знает, что тут ещё и думать: — Помнишь, я ведь обещал тебя угостить.       — Да, — он с трудом выдавливает и не вполне понимает, почему, кажется, совсем не рад его видеть. — Вот только это же мой клуб, я же и так не плачу здесь ни за что.       — Ты думаешь, если бы я не знал этого, стал бы предлагать? — тот с невозмутимым видом берёт из рук бармена стакан с пенящейся лимонно-жёлтой жидкостью и ставит её перед Хосоком на стол. — Ещё днём ты клялся, что не пьешь, пока меня нет рядом — но что я вижу? — застаю тебя тут в одиночестве, а ты именно этим и занимаешься.       — Я совсем не так сказал, — Хосок морщится, у него резко пропадает не только желание охладить горло и желудок алкоголем, но и даже аппетит. — Вообще, почему в последнее время тебя так волнует моё здоровье и вредные привычки?       Кихён закатывает глаза, пожимает плечами — мол, твоё дело, — а на вопрос всё-таки не отвечает и делает глоток из стакана сам. Ему, похоже, нравится наблюдать за тем, как закипает в клубе жизнь: бурлящая энергия ночи вытесняет пустоту из этого места, принося новые запахи и звуки; музыка становится громче, пронзает глубже, наполняя людей так же, как пенящееся шампанское наполняет до краёв стакан — Хосок видел эту сцену уже бесчисленное количество раз, но сегодня она для него расписана какими-то непривычными красками. Он не знает, один ли замечает это или все остальные тоже; посетители в любом случае выглядят довольными: хотя их и немного, они правда неплохо проводят время.       — Спасибо тебе, — пока Хосок наблюдает, у него вырывается само собой: пальцы нервно мнут ткань рубашки под столом, и взгляд косит в сторону.       — А? Да что я сделал?.. — Кихён таращится на него с изумлением, и даже как будто не наигранным. — Если так подумать, только командовал: сходить туда или сюда, принести то, отнести сё, поправить там, убрать здесь — и прочее в таком духе. Проблема изначально была только в отсутствии грамотной организации: стоило это наладить, и дела пошли хорошо сами собой, не пришлось даже толком участвовать.       У него всегда так — всё слишком легко: кажется, что Кихёну даже не нужно прикладывать усилия, чтобы получать желаемое, и Вселенная сама идёт ему навстречу, буквально проходит сквозь метаморфозы по велению его руки. Хосок мог бы всё отдать за такую способность: хотел бы он быть таким.       Хотел бы он так же светиться.       — Наверное... это такой явный звоночек, что мне пора увольняться.       — Вот только не надо ныть, — Кихён приподнимается с места и больно бьёт его по плечу. — Тебе просто нужно всерьёз заняться планированием вместо того, чтобы делать всё в последний момент чёрт возьми как.       Хосок нервно сглатывает, горло першит: ему хочется протянуть руку и за раз допить до конца весь лимонад — но мысль о том, чтобы приблизиться к Кихёну даже на сантиметр, почему-то его напрягает. Ощущение странное: всё путается, и под рёбрами растекается некое до дрожжи пугающее чувство — слаще вина, но в то же время липкое, как жвачка — Хосок смотрит на Кихёна пристально, зачем-то разглядывая чуть ли не каждую чёрту его лица и улавливая все без исключения нотки в голосе; Кихён либо не замечает этого, либо ему уже давно всё равно: Хосок, всё-таки, до неприличия часто на него пялится.       — Мы ещё не дошли до самого главного, — он сам подливает масло в огонь, бросаясь в провокацию. — Ты очевидно думаешь, я уже ничем не смогу тебя впечатлить, но в рукаве у меня ещё довольно много козырей.       «Думая о разнице между тем, на что каждый из нас способен, — Хосок проходится по своим ощущениям, внимательно прощупывая каждое из них, — мне хочется тебя ненавидеть или...»       Он честно намеревается закончить эту фразу или скорее ответить как-нибудь вслух, но слова тормозят о собравшийся в горле ком: это предчувствие чего-то — как сказал Минхёк, чего-то значимого и неотвратимого, в то же время — чего-то очень страшного. Он точно не обрадуется, когда поймёт; а может ему именно поэтому сейчас так паршиво, что он вполне осознает смысл своих зарождающихся ощущений — но старается игнорировать их (тем более что жестокое глушение душевных порывов уже стало ему привычным). В это же время, Кихён продолжает говорить что-то, но Хосок больше вслушивается в сам голос, чем вникает в смысл слов: даже когда они просто срываются с губ одно за другим, в них есть что-то мелодичное, гипнотическое, завораживающее — для всех или только для него? — такой голос точно создан для пения, потому что в глубине него есть сила, притягивающая слух.       Хосок искренне хотел бы слышать этот голос чаще, даже зная об опасности, которую тот таит: если прямо сейчас Кихён попросит его об услуге, он точно сделает что угодно — а ему самому, честно говоря, хочется просить Кихёна только об одном: чтобы тот оставался здесь. Чтобы помогал дальше. Чтобы сидел вечерами, прижавшись плечом, и снова мешал ему глушить своё одиночество алкоголем. Рассказывал истории, сюжета которых Хосок не сможет уловить, потому что он будет слишком увлечен тем, что разглядывает его в профиль. Дурацкая мысль.       Хочется глотнуть ещё таблеток.       — Да взбодрись ты уже, — на этот раз ладонь ощущается почти невесомо, тянет на себя край рубашки жестом, которому Хосок машинально подчиняется — Кихён может заглянуть ему в глаза на расстоянии пяти сантиметров и коснуться губами щеки, почти незаметно, и Хосока в голове выскакивает стремительная мысль, от которой мышцы парализует почти забытая паника: сейчас вовсе не он держит верёвку.       Дальше Кихён переплетает их ноги под столом и в это же время всё ещё говорит что-то отрывистыми и никому из них не важными фразами: раз уж начал много болтать ни о чём, обязательно продолжит — это уже почти что профессиональная привычка. Скорее всего, слова собираются у Кихёна во рту сами по себе и язык вообще живёт своей жизнью, потому что голова в то же время занята совершенно не теми мыслями: в какой-то момент, едва у Хосока выходит успокоиться, тонкие пальцы касаются его рубашки снизу, как бы невзначай скользят под неё; нежные, неторопливые прикосновения к напряженному до судорог прессу ощущаются лёгким покалыванием, заметно приумножая напряжение во всём теле. Кихён всегда флиртует с ним так уверенно и спокойно, выражение его лица не меняется: если Хосок прямо сейчас решит поинтересоваться, что тот вообще делает — наткнётся на взгляд, полный искреннего непонимания. Кихён никогда не признает вслух, что подобные действия приносят ему удовольствие, и потому Хосоку вряд ли удастся понять, чем тот охвачен в эти моменты.       И хотя Хосок всё-таки не стремится как-то прерывать эти странные вещи, в то же время он неотрывно косится на бармена, который тоже косится на них, разливая напитки — а впрочем, он уже лет сто назад, очевидно, догадался, что его начальник пидор конченый (вполне возможно, во всех отношениях) — но у Хосока какое-то тупое и всё-таки отчётливое желание взглядом воззвать к чьей-нибудь помощи, как будто его засунули под пытку.       Минут через десять Кихён наконец говорит, что ему нужно идти — и к этому моменту похоже, Хосоку уже передавливает напрочь все нервы. Нет, так жить точно нельзя. Он должен что-то сделать с этим, ему нужно согласиться с тем, что нечто в нём — а вовсе не в интерьере клуба — сегодня переменилось. Чем отчаяннее он старается подавить мысли и эмоции, тем мощнее становится отдача он них.       Хосок облегчённо выдыхает только когда остаётся один. Он видит Хёнвона краем глаза: кажется, тот стал намного бодрее и даже увлекся музыкой — думает о том, чтобы с ним заговорить, хотя даже приблизительно не знает, какие слова должен произнести. Очевидно, Хосоку нужен хоть чей-то совет в его растерянном состоянии — но, ведь если он прямо выложит перед Хёнвоном эту проблему, в ответ непременно услышит: «Я ведь предупреждал».       «Может быть, мне на самом деле стоит уйти», — подсказывает с расстановкой внутренний голос.       Впрочем, Хосок не особенно привык к нему прислушиваться: даже если он ещё не раз проклянет себя за это мгновение, в нём просто не остаётся сил, чтобы сопротивляться. Кихён возникает на сцене незаметно: то есть, почти для всех посетителей — но Хосок смотрит в ту сторону слишком пристально вот уже пять долгих минут и напрягается в смутном предчувствии, когда смотрит на него, просто настраивающего микрофон. То, каким он воспринимает Кихёна — уже не похоже на то, что было прежде: Хосок может не замечать чего-то большего в нём теперь, и даже на расстоянии продолжает видеть в Кихёне этот чарующий, но в то же время слепящий свет.       Музыка резко стихает, и люди дезориентируются: все оглядываются, крутят головами — но тогда круговой свет загорается на сцене, становится ясно, в какую сторону смотреть. Минхёка, который тоже почему-то оказывается там с ещё одним микрофоном в руке, столь резкое появление всех этих вытаращенных пар глаз в полумраке заставляет дёрнуться — Кихён сверху косится на него с усмешкой, но сам никак не реагирует и продолжает невозмутимо распутывать какой-то провод, хотя его заставляет прищуриться яркий свет. Минхёк с характерным механическим скрипом включает свой микрофон и объявляет о начале живого выступления.       Фигура в полумраке садится за клавиши, и в воздух вылетает несколько раскатистых звуков. Кихён тоже падает на приготовленный заранее стул, опять закидывает ногу на ногу — очевидно, для него это самый знаковый жест уверенности — микрофон ложится в его руку так, как будто всегда там лежал; в это же время Минхёк думает, куда бы приткнуть свой, и в итоге отходит боком к самой стенке. Хосок смотрит на происходящее, как на кадр, как на кульминационную сцену фильма, который для него явно подходит к какой-то конкретной, возможно, не слишком желанной развязке.       Весь зал замирает: пространство заполняют растерянность и предвкушение.       Сначала звуки дублируют друг друга, затем медленно нарастают — Хосок не знает эту мелодию, кажется — она очень медленная, как баллада: странно, на самом деле сразу начинать с чего-то такого спокойного, когда у зрителей ещё даже кровь в венах не остыла: по воздуху, пропитанному искрами и потом, как будто тянет пронзительным холодом. Если представить в сильную жару касания ладонями, побывавшими в ледяной воде — такое это чувство: с одной стороны, спасительное и успокаивающее, с другой — слишком уж резкое и сбивающее с толку. Но Хосок не зацикливает внимание на этом и ждёт, пока Кихён начнёт петь: впервые за долгое время, для него не так уж важна реакция посетителей — куда большее значение имеет то, что станет за следующие минуты с ним самим.       Дурацкие блёстки на куртке у Кихёна отвлекают внимание от выражения его лица.

«С тех пор, как я влюбился в первый раз, прошло так много лет...»

      Будто кто-то щёлкает переключателем — температура в воздухе мгновенно спадает до нуля; зал замирает, и Хосок пропадает начисто: все посторонние звуки — голоса людей и их смех, звон бокалов и топот — исчезают. Стоит Кихёну открыть рот, как его голос врывается в окружающее пространство, заполняет каждый сантиметр: вполне возможно, что то же самое ощущают не все, но сейчас Хосок не способен сказать ни за кого другого — мурашки покрывают его собственную спину.

«И я не знал, как показать свою любовь».

      Песня на английском языке, и Хосок точно впервые её слышит: он сомневается, что правильно понимает все слова. Но тем не менее, его задевает с первой же строчки: Кихён как нарочно тянет голос, оставив паузу, и в короткое мгновение кажется, что по рёбрам ударяют резиновым молотком. Это какие-то десять секунд, может быть, немного больше, которые погружают в состояние какого-то полушока-полутранса: и вовсе не потому, что Кихён поёт красиво — Хосок и так ожидал этого — скорее из-за самой песни и её смысла, из-за этих слов, которые почему-то кажутся безумно близкими ему.

«В следующий раз, я cогласился принять то, что казалось мне таким манящим...»

      Кихён чуть не касается губами микрофона: голос у него действительно красивый, мягкий и пластичный, может слегка изменяться от строчки к строчке, обволакивая слова и создавая им форму — это становится больше похоже на произнесенный в душевном порыве монолог, чем на песню: слова целиком обращены к слушателю, и все эти чувства тоже; хотя Кихён может подолгу болтать вообще без всяких эмоций, он точно знает, как пробуждать чужие сердца. Он даже закрывает глаза, погружаясь в поток ощущений: как и всякий раз, оказавшись в центре внимания, напрочь забывает обо всех этих глазах, устремленных на себя — и о реальности; Хосока окружающий мир тоже не слишком волнует.

«И это последний раз, когда я влюблюсь».

      Такая вот фраза, произнесенная в тишине, слишком сильно по нему ударяет: Хосок слегка сгибается, насильно отведя в сторону глаза. Будет ли это правдой, если сейчас он резко скажет: «какой смысл лгать? — на самом деле всё так и есть, он за тебя сказал это. Он даже это сделал за тебя». Не удаётся толком взять себя в руки от ощущения озноба. Хосок никак не может доверять своим чувствам, но, даже если сейчас он не признает их, ничего не изменится.       Бессмысленно. Всё просто бесполезно. Хосок закидывает голову назад, а Кихён входит во вкус, и его как будто уносит: сначала совсем чуть-чуть, затем резко и до упора — тихий, звучащий с нежностью голос становится глубже, шире, пробивает сознание людей, так что зал надолго замирает в завороженном оцепенении — как будто всё на самом деле покрывает тонкая ледяная корка, хотя в душах зрителей в то же время вспыхивает неистовый огонь.

«Тот раз, когда мы шли под звёздным небом — в какой-то момент, всё было очевидно... и я не должен был удивляться или спрашивать, потому что когда ты рядом — на любой вопрос есть ответ». «Я достаточно мудр, чтобы знать, когда чудо случится... В последний раз, когда я влюблюсь».

      Что-то дёргает Хосока улыбнуться с болезненной безысходностью. Кихён не знает, что именно вкладывает в свой голос, разумеется, не имеет даже понятия — но если бы он как-то осознал это, если бы увидел в глазах человека из дальней части зала те эмоции, о которых пел — как бы он отреагировал? Хосоку от подобных мыслей волнительно и в то же время страшно: так много всего он знает про это чувство — испытав его столько раз на себе, не смог бы ошибиться даже в одном случае из ста, что встречается именно с ним — но по этой же причине, Хосок так долго отказывался придавать значение всему этому и, честно сказать, отказывается до сих пор. Он слишком устал оступаться. Он столько раз встречался с настоящей любовью — или просто думал, что встречался — что давно перестал верить себе. Хосок был почти уверен до этой самой секунды, что давно разучился быть романтиком — но какого чёрта тогда из-за этой дурацкой песни ему теперь хочется смеяться и рыдать одновременно?..

«Сейчас, не скрывай ничего, просто позволь мне знать...»

      Краем глаза он натыкается на Минхёка. Ещё никогда взгляд блондина, замеченный на себе, не был настолько пристальным и довольным.

«Ты никогда не узнаешь, чего стоило мне произнести эти слова — и теперь, когда я произношу их, этого недостаточно».

      Хосок знает: не было бы ничего хуже, чем если бы сейчас Кихён взглянул на него, даже вскользь — но тот, к счастью, по-прежнему увлечен одним собой и никем другим больше, а ещё песней, льющейся, как поток — ловит какие-то невидимые волны в тихой струящейся музыке и качается на них, продолжая окунать зал в состояние эмоционального экстаза.

«Сейчас, я смотрю и вижу, что здесь нет никого, кроме тебя и меня. И это будет последний раз... когда я влюблюсь».

      Даже когда песня заканчивается, Хосок далёко не сразу осознает, где он, кто он и что с ним вообще происходит. Зал в это время взрывается оглушительными аплодисментами: не слишком внезапно, и всё же все публика остается под большим впечатлением — Кихён выходит из своего транса, улыбается — у него на лице слишком искренне и неподдельное счастье — даже немного кланяется в ответ на похвалу. В следующие десять минут он входит во вкус и исполняет ещё две песни, нарастающие по темпу — Хосок понимает тактику: от самого спокойного, к самому громкому и энергичному, чтобы под конец выступления снова разжечь толпу и оставить её в гуще бурного, кипящего вечера. Но те песни не цепляют его так сильно, хотя так же умело исполнены: вряд ли Хосок может пересказать спустя некоторое время, о чём они были — только первая так глубоко засела ему в душу, только в ней были эти глубокие эмоции и только она была так близка ему, что прочла его без остатка: это чувство — как будто из тебя вынули скрытую часть души и выставили на всеобщее обозрение — невозможно сразу осознать и принять.       Когда Кихён заканчивает, он тихо благодарит всех за уделенное время — под очередную бурю аплодисментов встает и исчезает так же быстро, как появился — люди быстро отходят от сцены и вновь погружаются с головой в свои личные дела, отвлекаются на разговоры и на музыку из колонок, глушащую напрочь их ощущения и мысли. Оцепенение пропадает, огонь выходит наружу — но что касается Хосока, даже если бы над его ухом сейчас заиграл целый орган, он ни за что не смог бы переключить внимание на что-то другое.       А когда Кихён возвращается в зал, люди его не то что бы обступают, но говорят довольно много слов похвалы издалека — и тот чуть не растекается по полу от удовольствия и неожиданно сильно смущается, закрыв ладонью покрасневшее лицо. Помнится, соблазнительные танцы в мокрой одежде у него подобных эмоций не вызывали, несмотря на присутствие даже ещё большего положительного отклика — но кажется, что вокальный успех его самого изумляет очень нешуточно.       Хосок забывает про громкую музыку и хочет начать говорить ещё издалека, но его перебивает ещё кто-то, кто на этот момент оказывается к Кихёну ближе:       — Я... я был тронут, — он чуть не спотыкается с разбега, когда понимает, что эти неуверенные, произнесенные нескладным тоном слова принадлежат Хёнвону. — Я так... я не знаю, что и сказать... мне придётся признать, это было очень красиво. Было видно... как ты полностью проникался песнями: пытался вложить в них душу. Я это ощутил. Так что... не думай, будто я стал иначе к тебе относиться — но те слова, сказанные мной перед репетицией... они...       — Я понял, — Кихён спокойно улыбается и качает головой. — Всё нормально.       — Ха-ха, я ведь был уверен, что тебя пробьёт, — с противоположной стороны выскакивает Минхёк, и его голос звучит до того резко и весело, что даже музыка ему не помеха, чтобы ударить по ушам. — Ты слишком чувствительный.       — Не смейся! — Хёнвон щетинится и даже слегка бледнеет, должно быть, от смущения.       — А ты что почувствовал, хён?..       Хосок не сразу замечает, что Кихён вот уже секунд пять не отрываясь на него смотрит, и вот только теперь у него выдается возможность, чтобы задать этот вопрос — это заставляет растеряться, потому что: «подумай ещё раз, ты серьезно хочешь знать, что у меня на душе?» — Хосок не может выдавить из себя ни одного внятного слова, и ему не нравится, что Хёнвон с Минхёком тоже полны внимания. Он не будет действовать на эмоциях влюблённого школьника — сейчас, надо только собраться с силами сделать всё правильно. К этому моменту он уже точно понимает, как поступит: он не так глуп, чтобы не извлекать из жизни опыт и не знать наверняка, что сейчас может его успокоить больше, чем что-либо ещё.       — Давай отойдём, хочу сказать тебе кое-что.       Кихён заинтересованно склоняет голову набок; Хёнвон смотрит на него в упор и хмурится, Минхёк застывает с выражением: «вот это я понимаю интересный поворот событий» — и всё-таки они просто и без лишних вопросов расходятся, после чего Хосок молча отводит Кихёна в служебный коридор.       — Ну?.. — тот спрашивает со сложенными на груди руками, и можно поклясться, что в его голосе проскальзывает весьма нешуточный оттенок напряжения и настороженности — то ли он сам понимает что-то, то ли взгляд Хосока выдаёт слишком много.       — Ты молодец, — для начала, он просто говорит эту простую фразу, опираясь на стену рядом. — Я никогда ещё не видел человека, способного так тонко и умело доносить эмоции до людей.       «Если подумать, никакой Енбин здесь и рядом не стоит», — шепчут мысли вдогонку, и действительно: тот человек, которому в прошлом Хосок доверял свои сокровенные чувства и мысли, изложенные в строках песен, никогда не был настолько близок к тому, чтобы правильно выразить их — даже если в голосе Кихёна какой-нибудь специалист филармонии нашёл бы кучу академических недочётов, это не умолило бы в нём той поразительной эмоциональной глубины.       Но в ответ на слова Хосока Кихён вздыхает — насмешливо и как-то грустно одновременно, а затем признается:       — Ирония в том, — он делает долгую паузу, будто раздумывая: — что, на самом деле, я совсем ничего не чувствовал. Не знаю даже, где Хёнвон увидел в этих песнях мою душу — как будто он знает какая она у меня, — и вся эта чувственная романтичная лирика... она такая красивая, от неё иногда плакать хочется, но я ощущаю себя странно, когда пытаюсь что-то подобное исполнять. Особенно, эта первая песня... Не думаю, что она мне подходит.       — Но ты же должен был что-то чувствовать, когда пел её.       — Я думал о дыхании.       Хосок протяжно вздыхает — ясно. Значит, он должен просто в это поверить? Глядя на Кихёна, трудно обнаружить намёк на ложь — но разве можно до глубины пронзать чужие души, когда в твоей собственной глухой вакуум и ты думаешь только о том, как бы не сбиться с ритма? Но Кихён, в конце концов, просто создаёт впечатление профессионала, который хорошо играет роль. Во всём. В каждом деле, за которое бы он ни брался.       Вполне возможно, Кихён и сам не осознает своих преимуществ, потому что привык пользоваться тузами в рукавах спокойно и даже бездумно, как уверенный в себе человек бросает один за другим козыри за карточным столом. И это тоже причина, почему Хосок поступает именно так, как поступает — вот почему он не оставляет и шанса себе, ведь рядом с Кихёном в этой жизни ему не на что рассчитывать.       Из других решений всё равно не вышло бы никакого толку. Это даже ещё более безнадёжная ситуация, чем обычно — но именно потому, что что у Хосока нет ни малейших надежд, ему даже легче расстаться с мыслью о том, чтобы возвращаться к вечно повторяющейся ошибке и доверять другому человеку свои истинные чувства.       — И всё равно ты был хорош, — он шепчет в тишине коридора, слегка заглушая доносящийся извне гул, делает шаг вперед, чтобы слегка прижать Кихёна к стене коридора за плечи: гадкое воспоминание, что-то из разряда той больной ночной фантазии, пронзает разум — но можно прогнать его, просто вглядевшись в лицо напротив, отыскав в тёмных глазах искры, которые так отчаянно зажигают что-то в нём.       — Я подозреваю, этого может быть не видно — но ты в курсе, что иногда дико пугаешь меня своим поведением?       Хосок пожимает плечами. Для них с Кихёном, это типичная ситуация: «со мной что-то не так? Да нет, тебе просто показалось» — он часто ведет себя подобным образом, прежде чем выйти из завороженно-подавленного состояния, буквально вынуждающего ловить каждое слово и жест, которыми Кихён удостаивает его, разбираться со стыдящими, даже унизительными эмоциями и мыслями — когда он берет контроль над ситуацией полностью в свои руки и рискованно позволяет другой, более жестокой и наглой части себя, взять верх — в эти странные моменты все козыри Кихёна оказываются бесполезны, и ему даже нечего возразить.       — Ты в курсе, что своим поведением выводишь меня из себя? — он даже позволяет себе говорить подобные вещи, довольно грубо, и его пальцы на чужих плечах невольно сжимаются.       Хосок знает: если бы он взглянул на себя в зеркало сейчас, сам бы наверное вздрогнул — но Кихён встречает эти перемены настроения спокойно и даже как-то буднично: он ничего не имеет против того, чтобы иногда меняться местами, и ему это возможно даже нравится — Хосок не хочет давить сейчас, но он просто не может по-другому. Музыка из зала хорошо преодолевает стены, ударяет по ушам, и если кто-то сейчас зайдёт оттуда, сложится очень неловкая ситуация — но это самый подходящий момент, тот, когда Хосок должен решиться сделать особый выбор. Что он, чёрт возьми, делает с собой.       — То, что я хотел сказать... — слова даются с большим трудом; пока пальцы медленно ведут от щеки вниз по шее, голова буквально звенит от всей этой каши сумасбродных эмоций и мыслей в ней. — На самом деле, я...       Сказать хоть что-то так отчаянно необходимо. Молчание в конце концов замучает его — а слова можно поменять, исказить до полной потери их изначального смысла: открыть душу так, чтобы другой человек даже не понял этого.       — Я никогда не встречал никого, даже близко похожего на тебя... — не обязательно выражать что-то напрямик теми словами, которые прозвучат, как плохая шутка; но для Хосока это такое же искреннее признание, потому что, как ни странно, он действительно никому ещё не говорил подобных вещей. — Я знаю, что наши отношения не смогут продлиться вечно, и я понимаю, что не в моих правах тебя о чём-то просить — но я хочу, чтобы ты оставался рядом: так долго, как сможешь, потому что у меня дрожь по всему телу от одной мысли о том, чтобы тебя отпустить.       Кихён усмехается, но как-то криво — видно, что в душе ему не до смеха, потому что у Хосока до боли серьезный тон. Все его чувства наверняка читаются по глазам, и Кихён даже может оттолкнуть его, испугавшись, догадавшись о чём-то — но он только говорит с расстановкой, не прерывая зрительный контакт:       — Тебе не кажется, что нас несет куда-то не в ту степь? — непонятно, то ли он говорит о конкретной ситуации, потому что Хосок становится слишком настойчив, то ли обо всём, что творится между ними, в целом.       — Тебя это напрягает? — тот отзывается абсолютно спокойно, предчувствуя заранее, к чему может привести его искренность.       — Должен ли я остановить всё... — тянет Кихён, закатывая глаза. — Должен ли я... — на его губах появляется улыбка. — Не знаю.       «Во мне слишком много недостатков, чтобы любить хоть кого-то, и особенно — чтобы любить тебя, но я тоже буду рядом столько, сколько смогу, потому что чувство привязанности вросло в меня корнями слишком сильно, и я уже ничего не могу сделать с ним».       Хосок знает наверняка: Кихён не смог бы ничего остановить, даже если бы захотел — ему просто не нужен такой конец, и снова он готов принять чужие чувства, не вдумываясь в их суть, и чужие руки, игнорируя здравый смысл, наверняка протестующий в нём против этого.       Всё же сегодня — тот вечер, когда Кихён впервые вслух усомнился в правильности происходящего: он ведь не идиот, чтобы не догадываться, что эта идеальная схема «давай мы будем просто трахаться, ничего не чувствуя друг к другу», даёт такой небольшой, совсем крошечный сбой — но сейчас ему слишком очевидно плевать на то, во что превращается его жизнь, то есть, он тоже не всегда дружит со своим рассудком. Хосок пользуется этим, он и сам знает, что просто пользуется: именно в этом состоит его глупый, отчаянный план. Честно говоря, он знает наверняка, что ничем хорошим его решение не обернётся — и всё-таки, продолжает.       Кихёну нравится хвататься за мимолётные моменты удовольствия, в которые он вряд ли думает о будущем — а Хосок и не даст ему больше думать, он вообще, наверное, напрочь выбьет у него из головы все мысли, чтобы этот странный момент откровенности не отпечатался в памяти слишком ярко. Разреженный из-за горящего фонаря снаружи полумрак опутывает сетью, теснота в комнате давит на лёгкие — но это единственная комната поблизости, которая закрывается на ключ — и обивка на старом диване слишком жёсткая. Возможно, Кихён тоже зависим, в своих пределах, в рамках тех чувств, которые способен испытывать — ему наверняка не понять и не ощутить той искренности, что Хосок мог бы дать ему, если бы видел в этом смысл, но всё-таки он тоже по-своему счастлив в этой странной связи.       «Хотя я никак не могу выразить словами всё то, что происходит у меня на душе — на уровне интуиции, может быть, самым краешком души, ты просто не сможешь этого не ощутить».       Он действительно не уверен, что хотя бы раз в жизни прикасался к кому-то с подобной нежностью — а даже если и прикасался, то теперь это всё бессмысленно — потому что с этого момента в его мире остаётся только Кихён и всё то, что Хосок так любит в нём; и ещё то, что искреннее ненавидит, потому что поводов для ненависти вдруг выскакивает немало: и раздражающая самоуверенность на пару с насмешливостью, бьющей через край, и привычка затягивать мутные пугающие разговоры в неподходящий момент, нарочно действуя на нервы — и ещё то, как он вечно исчезает куда-то из-под его носа, ничего не говоря, и то, что вечно отводит глаза во время секса, как будто бы ему противно, и другие внезапные осознания; но что бесит Хосока сильнее всего — это, конечно, то, как Кихён беспрерывно заставляет его чувствовать себя ничтожеством, где бы они ни находились, и даже сейчас, когда Хосок вжимает его в этот чёртов диван, срывая пуговицы на рубашке — он сам шокирован от собственных ощущений, а они переполняют его до кончиков пальцев, безнадёжно дрожащих.       Однако осознавая и принимая всё это, смиряясь с бесчисленным негативом, он почему-то вязнет в своих чувствах ещё сильнее — теперь они действительно кажутся ему настоящими.       Разве так бывает, чтобы любовь была основана на ненависти, или чтобы ненависть крепко сплеталась с любовью в каком-то крайне изощренном чувстве — где правда, а где ложь в этом случае — вряд ли кто-нибудь объяснит, но Хосоку вполне хватает и понимания того, что Кихён ему нужен рядом при любом исходе, как бы он к нему не относился и чего бы от него в итоге ни захотел. И таким образом, желание быть рядом плавно перерастает в стремление не отпускать.       «Мысль о том, чтобы снова привязаться к кому-то, сводит с ума — и что же я могу сделать, чтобы сократить боль до минимума?»       Несмотря на пугающее обилие всей этой бесконтрольной слепой ярости, Хосок действительно относится к Кихёну так, как он сам от себя не ожидает: ещё ни разу он не целовал его с таким чувством, как будто нуждается в нём сильнее воздуха, или как будто Кихён — это самое ценное, что есть в его жизни; он заботливо гладит ладонями покрывшуюся мурашками кожу, аккуратно разводит бёдра, убирает в сторону его руки и кажется впервые не думает так много о себе, о своих ощущениях и о том, чего сам хочет — а делает всё для того, чтобы первым удовольствие получал Кихён. Поэтому, Хосок совершенно уверен: тот уже точно не сожалеет о своей слабости и о неспособности отказаться от всего этого — вряд ли он вообще успевает думать хоть о чём-нибудь, и хорошо, что он наверняка не видит правдивого выражения устремленных на себя глаз.       К Хосоку вновь возвращается это навязчивое воспоминание, которое ничем не вывести из головы, и он даже успевает задуматься о контрасте: между тем как он вёл себя в том кошмаре, который резко перестал быть такой уж глупостью и в эмоциональном безумии стал восприниматься почти как реальное событие, и том, как ведёт себя сейчас — жутко думать о том, что в нём каким-то образом могли бы сочетаться подобные крайности. Хосок стремится выкинуть это из головы, тянет Кихёна к себе и сплетает руки в нежных объятиях, рисует на чужой коже узоры губами и дрожащими пальцами; это попытка забыться в ощущениях и задохнуться в удовольствии — ему всё равно нечего больше делать со всеми этими странными чувствами, которые сплетаются и становятся только сложнее внутри — лишь так он может их выпустить, не боясь ничего; а то, как Кихён стонет своим до мурашек красивым голосом в ответ на прикосновения — другой награды ему не нужно.       «Я боюсь, это всё слишком эгоистично и лживо, потому что у меня просто нет права творить подобные вещи — я не должен больше портить жизнь другому и не должен давать обещаний, которые не смогу выполнить».       Кихён закусывает губу, затем произносит срывающимся шёпотом, что он будет рядом, сколько нужно. Сколько нужно — как же много надежды в этих словах и разочарования одновременно. Вместо ответа, Хосок наклоняется и целует его долго, пока внимание не рассеется и не переключится на что-то ещё, потому что Кихён совершенно не в том положении, чтобы что-то обещать. Сейчас Хосок твёрдо уверен: наконец настал его шанс просить о чём угодно — но единственное, глупое и жалкое желание, которое он мог бы произнести, Кихён не в силах исполнить. При всей своей всесильности, должно быть, только на это он и не способен.       «Чтобы не давать пустых обещаний, я тоже не стану ничего говорить».       На самом деле, Кихён вряд ли когда-нибудь вспомнит все слова, которые произносил, находясь в его руках и не зная, как бороться с нахлынувшими чувствами — в любом случае он ни за что не позволит напоминать себе об этом; но сейчас ему слишком наплевать на свой вид со стороны — и поэтому Хосок будет просить его повторить их ещё и ещё раз: не затем, что он действительно верит — просто потому, что это единственный случай, когда Кихён станет его слушаться, и это почти позволяет Хосоку забыть о том, каким подавленным он может себя чувствовать, находясь рядом с ним.       Честно говоря, все эти эмоции кажутся какими-то до жути извращенными — но Хосок давно убедился в том, что у жизни мало общего с романтическими сказками: так что, чем бы всё же ни было это безумное, ослепительно-яркое и ядовитое чувство в нём, он безусловно поглощен им без остатка.       Что-то подобное было с ним множество раз — и всё-таки, теперь всё совсем иначе.       «Я сделаю всё, чтобы ты так и не узнал до самого конца, что это был тот последний раз, когда я позволил себе влюбиться».

***

      Утро давит на мозг, как пресс сжимает листы бумаги; у Хосока тоже в голове — чистый лист. Он с большим трудом принимает вертикальное положение, неспешно надевает рубашку, брюки, подходит к окну: оттуда на него из тумана смотрят мутные окна дома по ту сторону переулка, две бродячие собаки и фонарь, на который они с Кихёном не обращали внимания, пока были заняты друг другом — но который потом всю ночь мешал ему спать. Отчаянно хочется сделать что-нибудь: не имеет значения, что именно — ему только нужно отвлечься как-то, распихать по дальним полкам сваленные в кучу мысли.       Взгляд падает на подоконник и отыскивает на нём помятую, но почти целую пачку сигарет — Хёнвон бросает их повсюду, теряет или выкидывает в очередной безуспешной попытке бросить, а потом всё равно покупает новые, потому что он слишком слаб для того, чтобы преодолеть себя. В этом они даже чем-то похожи с Хосоком: Хёнвон не может бросить курить, а Хосок не может бросить Кихёна, хотя оба этих обстоятельства успели знатно подпортить им здоровье и нервы. Скорее всего человеческая природа изначально слаба — и в этом причина того, что люди могут причинять боль окружающим и даже самим себе, вне зависимости от того, хотят они этого или нет.       Кихён всё ещё спит на диване, подтянув колени к груди — он слишком беззащитен в этой позе; одна мысль о том, чтобы причинить ему даже самый незначительный вред, заставляет Хосока испугаться: его сердце бьётся быстрее и потеют ладони. Сейчас он утверждает, что никогда не сможет решиться на это — но правда в том, что Хосок совсем не знает себя. Собственные стремления и эмоции всё чаще становятся для него неясными, и через призму ночных кошмаров он всё-таки начинает замечать в себе что-то бесконтрольное, способное толкнуть к безумию — пугающую темноту внутри.       Хосок уже давно не чувствует в себе гармонии, а в последнее время связи между частями его сущности становятся всё слабее — но это только его личная проблема, которая никак не должна касаться других людей, и в особенности Кихёна.       Он знает это, но он всё ещё здесь.       Отчаянно хочется верить, что пока от него требуется только одно: держать над этим неясным чем-то контроль, чтобы не сделать неправильного, и обычно это довольно просто — кошмары кошмарами, а ведь в реальности он ещё ни разу по-настоящему не срывался на негатив. Хосок не знает, что должно случиться, чтобы это произошло: даже если придётся и дальше прибегать к помощи успокоительных, ему только нужно держать свои нервы в порядке.       «Давай, ты же не псих какой-то. Всё будет хорошо».       Табак сильно обжигает горло с непривычки, и лёгкие изнутри заполняет клубящийся яд. От его мучительного кашля Кихён просыпается: взгляд, который Хосок на себе замечает, полон такого жгучего отвращения, как будто он только что убил кого-то или был ожившим мертвецом с торчащими наружу органами.       — Да, я теперь вижу, ты не только не пьёшь, но ещё и не куришь — самый здоровый человек на моей памяти, однозначно, — Кихён снова прежний, со своим привычным сарказмом, и опять сморит на него сверху вниз.       — С тобой попробуй не закурить, — Хосок, почему-то, улыбается.       — Мерзость, — просто выдает он и подбирает свою одежду с пола. — Теперь не подходи ко мне, пока не проветришься.       Не проходит и пары минут, как дверь хлопает — со стремительным исчезновением Кихёна комната погружается в гнетущую тишину. Хосок не торопится следом: он продолжает тянуть сигарету, усиливая ощущения от привкуса дыма и жжение в горле — не то что бы они ему нравятся, и всё-таки чуть-чуть отвлекают от всех этих странных мыслей; в какой-то момент Хосок опускает глаза вниз и неожиданно замечает, что испачкал ладонь пеплом. В течение двух или трех секунд, эти серые пятна на белой коже, в его исказившемся восприятии, начинают напоминать засохшую кровь.       «Ты опасен», — именно это он слышит в свисте ветра, открывая скрипящее окно.