Sick Boy

      Сеул неузнаваемо меняется сразу с приходом лета.       На целые дни затянувшиеся, тяжёлые и тёплые майские дожди оказываются лишь предвестием ещё большего кошмара: сильнее, чем сырость, Хосок ненавидит только одно — жару, и ему не сулит совсем ничего хорошего прочитанный с утра прогноз: «Июнь обещает быть сухим и душным; остерегайтесь пыли — пейте больше воды, избегайте лишнего перенапряжения и походов на дальние дистанции». Хосок рад, что о его здоровье пекутся, даже если это просто бездушный голосовой помощник в телефоне, зачитывающий идентичную для каждого пользователя программу — всё равно он никому не может пообещать, что станет следовать этим рекомендациям. Но решает, по крайней мере, купить пластиковую ёмкость для жидкости и побольше медицинских масок.       Сухого лета в Сеуле не было уже очень давно.       С приходом жары краски испаряются с домов, с вывесок и улиц — только деревья стоят по-прежнему изумрудные и кажутся ещё ярче, чем обычно, из-за свежей листвы. Но всё-таки их слишком мало, чтобы скрасить унылый урбанистический пейзаж: окружающий мир кажется пыльно-жёлтым и тусклым, как будто стремится вернуться в зиму. Солнце по крупицам вытягивает жизнь из людей и из самого города, превращая его в высушенный скелет самого себя — из камня, стекла и проклятой мелкой пыли — пустой и жуткий в особенно беспощадной полуденной жаре.       Солнце пытается спалить этот город дотла, но даже это не заставит Хосока полюбить ночь.       Сейчас на дворе только раннее утро, и он бредёт вдоль тротуара, ещё не успевшего нагреться: Хосок держит путь в «Серую лошадь», потому что у него больше нет учёбы в университете, только экзамены нависли над душой в качестве финального и практически непреодолимого препятствия перед концом семестра. Впрочем, до них ещё надо дожить несколько дней — думает ли Хосок об экзаменах? — так же часто, как о голодающих детях в Африке, то есть, не думает вообще. А учитывая то, что целую неделю он провёл, буквально, в одном сплошном безделье, времени у него было выше крыши для раздумий о самом разном, включая и глобальные проблемы современности: когда возвращающиеся приступы головной боли уже не мешали концентрироваться на чём-либо дольше пяти минут, он случайно наткнулся в сети на целую серию фильмов от National Geographic про глобальное потепление, проблемы переработки отходов и другие негативные факторы растущей урбанизации. Эта тема серьёзно его задела, может быть потому, что он внезапно стал замечать действие этих факторов на себе (наверное, из-за отсутствия в квартире кондиционера), а до фильмов про голодающих он не дошёл в связи с концом больничного — а вовсе не потому, что ему было на них плевать.       А вот почему он так и не дошёл до подготовки к экзаменам, Хосок так и не может однозначно себе ответить.       «Серая лошадь» остаётся прежней даже в жару: дверь клуба выкрашена в туманно-серый, а вывеска сделана из старого потрескавшегося дерева; стёкла, выходящие в переулок, по-прежнему протирают редко. Понаблюдав за утро немало пыльного запустения повсюду, Хосок не должен был, по идее, обращать на это особого внимания — но совсем наоборот, ему впервые за долгое время приходит на ум, что экстерьеру клуба явно не помешает косметический ремонт, даже останавливается и смотрит с минуту на пыльные разводы поверх окон, словно сознательно ищет в них какой-нибудь тайный код. А вообще, наверное, дело в том, что ему никак не удаётся найти в себе смелости, чтобы зайти внутрь — вернуться после незапланированного отпуска, вполне вероятно, самого долгого отпуска в своей жизни.       Дверь резко распахивается, и на крыльцо выходит незнакомый мужчина — Хосок смотрит на него секунды две, затем снова переводит взгляд на окна: наверное, ему следовало бы задаться вопросом, что в «Серой лошади», закрытой для посещения в такой ранний час, делал какой-то незнакомец, но его голова больше забита мыслями, как себя повести и что сказать, когда он увидит Хёну, Чжухона, Хёнвона, своих работников... Хосок и вовсе выкинул бы этого мужчину из головы уже полминуты спустя: настолько тот был неприметен и невзрачен — если бы утреннюю тишину внезапно не нарушил его куда более примечательный голос:       — Доброе утро, — это тот самый голос, который может припаять человека к месту, напрочь задавив в нём любой мыслительный поток, и заставить забыть обо всём, даже где он и кто он, будто бы несёт в себе силу подчиняющего заклинания — именно таким голосом в прошлом должны были отдаваться приказы о массовом геноциде и сбросах бомб на города; и всё существо Хосока тоже реагирует так, что он не доверяет своим ушам: ему сейчас точно пожелали доброго утра, а не сдохнуть? — Хорошее оно, правда?       — Неплохое, — выдает он на автомате. А сам наконец оборачивается и вглядывается в незнакомое лицо: резкие черты, морщины, потемневшая кожа — этому человеку точно уже за сорок; и у него очень опрятный вид, хотя одежда довольно простая: белая рубашка и жёлтые льняные брюки. Казалось бы, мужчина как мужчина, один из тысяч обыкновенных рабочих среднего возраста в этом городе, ничем не выделяющийся из массы и будто бы даже к этому не стремящийся.       Но только до тех пор, пока не откроет рот.       — Как ваше здоровье? — довольно мягко интересуется, но даже от этой мягкости мурашки бегут по спине — это всё равно что лезвие бензопилы замотать в тряпочку и заявить, что она не опасна.       — Уже лучше, — Хосоку даже не приходит в голову спросить у него или хотя бы у себя, откуда этому человеку, которого он однозначно встречает впервые в жизни, вообще известно, что он был болен; эхо голоса, невероятно низкого, хриплого и глубокого по меркам бездны, заполняет его целиком без остатка, выметая все мысли прочь. — Я теперь хорошо себя чувствую.       — Рад слышать, — улыбка, исключительно учтивая, касается его сморщенных губ. — Не перетруждайтесь.       И тогда он спокойно уходит, потеряв к Хосоку всякий интерес — а тот всё ещё не спешит зайти в клуб: на этот раз потому, что провожает взглядом его широкую спину до тех пор, пока та наконец не скрывается за углом. Какое-то остаточное эхо его присутствия, чем-то сравнимое с вонью от ржавого железа или плесени, которая ещё долго пропитывает воздух, даже если вынести из комнаты все испорченные вещи, остаётся висеть над крыльцом.       Хосок наконец дёргает дверь, морщась: этот эпизод сбивает его с толку — он старается переключиться и не выпадать из реальности, раздражённый своей восприимчивостью к влиянию окружающих. Он нарочно выкидывает произошедшее из головы, уже переполненный чувствами инстинктивной неприязни к тому незнакомцу, кем бы он всё-таки ни был. Холл клуба заполнен тишиной, и это хорошо, потому что, прежде чем встречаться и разговаривать с кем-то, Хосоку нужно срочно выпить хотя бы пару глотков воды. Из всех симптомов, которые стали мучить его после сотрясения, остаются только два: периодически возвращающиеся головные боли и сухость в горле — хотя, может быть, это жара во всём виновата.       Хосок подходит к стоящему в самом углу диспенсеру и наполняет до краёв попавшуюся под руку пыльную кружку. Но в ту секунду, когда желанная влага почти касается губ, на пороге из коридора возникает Хёнвон — он чуть-чуть удивляется, но не особо: Хосок предупредил всех заранее, что собирается выйти на работу сегодня утром — в конце концов, тот просто машет ему рукой в вялом, но вполне добродушном приветственном жесте.       — Ты вовремя, — голос как-то странно тянется и сквозит напряжением. — Или, пожалуй, всё-таки опоздал немного.       — Кто это был?.. — Хосок не выдерживает, чтобы поинтересоваться, и слегка кивает головой на дверь.       По лицу Хёнвона, как трещина по ветровому стеклу, пробегает тоненькая нервная улыбочка.       — Ты пей, пей, — он предлагает, кивая на кружку, которую Хосок так и продолжает держать на полпути ко рту, а тот хотя и чувствует подвох, но всё-таки делает глоток; Хёнвон выдерживает паузу, видимо, чтобы Хосок как можно больше воды набрал в рот, а потом выдаёт: — Им Бокджу.       Тот, больше чем давится, скорее чуть не разбивает кружку о стол или даже может быть стол об кружку, потому что его рука совершает резкое и совершенно бесконтрольное движение вниз, и вода расплёскивается во все стороны.       — Ты что, издеваешься?! — он имеет в виду, конечно, эту своеобразную шутку Хёнвона, и ещё не успевает задуматься над сутью его слов.       — Да нет, я совершенно серьезно, — тот пожимает плечами, как ни в чём не бывало, с таким же нечитаемым видом проходит к столу и тянется за кофе. — Совсем не таким ты его себе представлял, правда? Мы все ожидали чего-то... чего-то более устрашающего?..       — Нет-нет, постой, — Хосок как-то машинально хватает за локоть. — Что ты сейчас сказал?.. Им Бокджу? Это был тот самый Им Бокджу? — он вглядывается в лицо Хёнвона, рассчитывая обнаружить там намёк на очередную шутку, может быть. — Зачем... зачем он приходил?       Вообще, а верит ли Хосок? — однозначно верит, потому что стоит ему только вспомнить тот пронизывающий до костей низкий голос, как становится очевидно: человек, который с ним разговаривал несколько минут назад — слеплен не из простого теста, и ему даже не нужно выглядеть по-особенному, чтобы таким быть.       Хёнвон пожимает плечами. Хосок надеется, что тот сейчас соберется с мыслями и всё-таки скажет хоть что-то дельное — но нет, он просто пожимает плечами. И, быстро заварив себе растворимый кофе, поворачивается обратно к выходу. Хосок не хочет опять, как идиот, стоять на месте и пялиться ему в спину, поэтому ещё раз повторяет: зачем?       — Да откуда мне знать, — Хёнвон устало закатывает глаза, как будто вопрос совсем бессмысленный и глупый... вот только теперь в его голосе отчётливо заметны пробивающиеся оттенки нервного напряжения. — Когда к нам заявляются люди его уровня, они всегда разговаривают только с Хёну. И в этот раз, я не стал ничего подслушивать.       — И что же это может значить?.. — ничего более умного, чем риторический вопрос, в голову не приходит, но молчать не хочется, и становится правда не по себе. — И неужели ты даже не спросил у хёна, в чём дело?       — А зачем спрашивать? — Хёнвон слишком старательно изображает безразличие, Хосок даже почти что успевает ему поверить, пока не опускает взгляд на руки, которые мелко дрожат, вцепившись в обжигающе-горячую кружку. — Если это важно, хён сам нам скажет, разве нет?       «Он не спросил, потому что ему страшно узнать ответ», — тогда, всё становится ясно.       — Хосок, Хёнвон, идите оба сюда, — как по заказу, до них доносится голос Хёну: не то что бы строгий или жёсткий, но всё же неприятно серьёзный — Хёнвон дёргается, чуть не расплескав кофе по полу. — Надо обсудить с вами кое-что важное.       Теперь Хосок может отчётливо видеть в глазах Хёнвона страх — тревожное возбуждение, охватившее того с ног до головы. Он не хочет, чтобы нечто подобное отразилось и в его взгляде тоже; хотя, ему не совсем ясно, какие их тех эмоций, что заплетаются внутри тугим узлом, могут проявиться внешне. Недоумение? Растерянность? Подозрение? Решительность? — или всё-таки страх? Хосок не знает, чего такого Хёну может в нём обнаружить, и не хочет становиться эмоциональным раньше времени, поэтому перенимает тактику Хёнвона по изображению безразличия — делает вид, что он вообще только пришёл и ещё ни о чём не в курсе.       Но холодное и напряжённое лицо Хёну, его плотно сдвинутые брови и взгляд, таранящий стол, заставляют забыть о самоконтроле — отвратительнейшие предчувствия забираются Хосоку в душу, и он невольно замирает на пороге, не удержавшись:       — Так что же всё-таки случилось?..       Взгляд, скользнувший к двери, наполнен волнением и, внезапно, недовольством.       — Ничего не случилось, — бормочет Хёну, откидываясь на спинку кресла и явно пробуя сделать лицо проще, вот только выходит у него плохо. — Но кое-что прямо сейчас случается, уже довольно долгое время, и, я думаю, продолжит случаться в будущем. Вот об этом я и хотел бы поговорить.       — А где Чжухон?.. — Хосок оглядывается, садясь на пустой диван напротив.       — Я не знаю, — по голосу Хёну ясно, что ему, в общем-то, и без разницы. — Мне хватит и вас двоих.       — Это плохие новости, да? — голос Хёнвона едва различимо подрагивает, и его глаза кажутся темнее, чем остатки кофе, плескающиеся в кружке.       — Это даже не новости, — Хёну обречённо вздыхает. — Просто я понял, что настало время вслух озвучить то, что все и так прекрасно видят своими глазами.       Хосок инстинктивно оглядывается: за последние несколько месяцев, он видел слишком много — может быть, даже гораздо больше, чем следовало бы замечать, и нельзя угадать, что именно из этого кажется Хёну таким очевидным. Для Хосока очевидно практически всё, и его проблема именно в том, что он редко говорит вслух о своих наблюдениях, реже приводит их к какому-то разумному выводу и уж конечно не делает ничего, чтобы эти наблюдения как-то исправить, а просто прокручивает их в голове по десятому кругу каждый божий день.       — У нас нет денег, — но Хёну выбирает прямо-таки самое очевидное из всего списка, так что Хосок даже слегка разочаровывается. — С каждым месяцем, мы всё глубже влезаем в долги, перед другими и даже перед самим собой. «Серая лошадь» себя совершенно не окупает: нам приходится то ли вкладывать собственные средства, то ли истощать резервы, собранные на чёрный день, чтобы держаться на плаву.       — У нас есть резервы на чёрный день? — Хёнвон изумлённо склоняет голову набок.       — Больше нет, — в комнате повисает мрачное затишье. — И мы уже почти потратили всё то, что получили от «Пьяной вишни» в качестве извинения.       Хосок только молча кивает, как китайский болванчик, а про себя думает: с самого начала, он почти все заработанные деньги, какие только мог потратить, чтобы не остаться голодным и бездомным, вкладывал в нужды клуба. Для него это стало привычным, он не находил в этом ничего странного и даже не задумывался, что должно быть как-то иначе — хотя если что-нибудь Хосок и смог усвоить с университета, так это очевидную правду о том, что бизнес работает совсем не так. Бизнес должен приносить прибыль, а не убытки, деньги на развитие тоже надо брать с прибыли, а не из кредитов и не из собственного кошелька. Если наблюдается дефицит бюджета, то есть, расходы превышают доходы — значит, бизнес не эффективен. Это самая простейшая истина, которую только можно придумать, но почему-то, Хосок довольно редко задумывается о ней.       — Я не буду вам расписывать, что мы точно делаем не так, потому что я сам толком не знаю, — признаётся Хёну, складывая руки под подбородком. — Просто, я заметил, так иногда бывает. Ты стараешься изо всех сил, вкладываешь всю свою душу во что-то, целыми днями только и думаешь о какой-то важной для тебя вещи или цели, сосредоточиваешь на этом чуть ли не всю свою жизнь и стараешься всем с этим угодить — но никакой отдачи не получаешь. Дела становятся только хуже, и ты мучаешься, потому что не можешь найти причину и потому что... устаешь.       Хосок и сам не раз думал об этом. На самом деле, почему же ему не жалко отдавать все последние деньги (настолько, что однажды он даже мотоцикл чуть не продал и передумал только в самый последний момент), крупицы свободного времени, нервы и силы, запасы которых стремительно истощаются, во благо «Серой лошади»? Ответ очевиден — потому что он слишком привязан душой к этому месту. Кто-то другой, чей бизнес на глазах прогорает, скорее всего продал бы его, пока не поздно, до того как стать полным банкротом и влезть в большие неприятности; попробовал бы себя в чём-то другом. Но Хосок создавал «Серую лошадь» из ничего, можно сказать, она была его детищем. Ведь ни один адекватный родитель не избавится от ребёнка, который его разочаровывает по тем или иным причинам — он будет пытаться воспитывать его лучшим образом, уделять ему больше внимания, ставить его на ноги до последнего, пока только может, пока эти ноги не сломаны. И Хосок не может бросить «Серую лошадь», пока хоть какая-то призрачная надежда маячит над ним: если он поступит так, наверное, это будет значить, что его жизнь разрушена до основания.       — У тебя есть идеи, что тут можно сделать?.. — бормочет он с надеждой, хотя кажется, он уже когда-то спрашивал.       — В голову приходит только одна, — Хёну бросает взгляд, затравленный и долгий, на приоткрытую дверь. — Но мне она, если честно, не нравится, а уж вы тем более будете против.       — Я согласен на что угодно, если сможем спасти это место, — Хёнвон неожиданно оживляется, и его голос звучит порывисто, в руки сжимаются в кулаки: — Мы не в том положении, чтобы морщиться и быть придирчивыми. Нам надо бы хвататься за любую доступную возможность...       Хёну смотрит на Хосока с большим сомнением на лице, и Хосок, кажется, догадывается, с чем эта идея может быть связана, когда вспоминает недавнюю сцену на крыльце — если всё действительно так, то хён не ошибся с подозрениями. Есть вещи, которых Хосок, в отличие от Хёнвона, не примет. Никогда.       — Есть разные решения... но это всё на крайний случай, — Хёну старается унять преждевременную панику и решает не вдаваться сейчас в подробности, к огромному счастью всех. — Сейчас, у нас текущая задача: найти деньги или что-то, что могло бы эти деньги нам приносить — вот если не справимся с ней в ближайшее время, тогда и придётся говорить совсем по-другому.       — Но мы же больше не будем ни у кого занимать, да?.. — Хосок машинально касается шишки на затылке. — И Чжухону тоже запретим это делать.       — Возможно, придётся взять кредит в банке, — из широкой груди Хёну вырывается тяжёлый вздох. — Проблем с этим не меньше, но нас хотя бы не побьют в случае задолженности, если что, я надеюсь...       — Но ты же не уверен, что тебе его дадут, да? — Хёнвон бормочет пытливо, пронзая его напряженным взглядом. — Ты очень даже в этом сомневаешься — а чего о нас с Хосоком-то говорить?..       Вот только кредитов ещё не хватало. Дальше уж только в рабство продаться останется.       — Ну ладно, — Хёнвон складывает руки на груди, и тогда его взгляд ни с того ни с сего озаряется жаром: — Деньги, значит?.. Что может принести нашей дыре деньги?       — А что приносило их в прошлом? — Хёну задаёт наводящий вопрос, и не особо понятно, знает он сам ответ на него или нет.       Хосоку совсем ничего не приходит в голову. Конечно, нельзя сказать, что они всегда находились на дне — бывали и какие-то моменты, вроде бы, расцвета, когда обстановка казалась более или менее стабильной, но это достигалось благодаря удачному стечению обстоятельств, знакомствам, случайному привлечению третьих лиц, велению фортуны или, может быть, даже с божьей помощью. Что же нужно сделать, чтобы это помогало им на постоянной основе, стабильно держало их на плаву? И желательно, без особых предварительных вложений. Даже если кредит им всё-таки дадут, они явно не в том положении, чтобы рисковать сейчас: одна ошибка может столкнуть их в ещё более глубокую яму, из которой будет уже не выбраться так просто.       — Пускай Хосок попросит Кихёна здесь работать, пусть даже несколько часов в неделю, — внезапно выдаёт Хёнвон, заставив Хосока изумлённо на него вытаращиться. — Я уверен, это даст неплохой эффект. Посетителям очень понравилось то, как он пел — не сомневаюсь, что можно хоть целую преданную фанбазу создать вокруг его голоса, которая здесь будет торчать круглыми сутками только из-за этого и приносить доход.       — Не буду я ни о чём его просить, — Хосок резко встаёт в позу, ещё до того, как вообще задумывается всерьёз об этой возможности; почему-то, одна мыль о подобном решении вызывает в нём отторжение и испуг.       — А почему нет? — Хёнвон буквально ввинчивается в него своим пронзительным взглядом. — Не надо утверждать, что это плохая идея, потому что я знаю, о чём говорю. После того вечера я только и слышал, что о Кихёне — упоминая «Серую лошадь», все спрашивали про него. Аж зубы... чуть не треснули от скрипа, — на лице Хёнвона столь безысходная неприязнь, что это даже слегка пугает. — Но я не тот, кто позволит эмоциям и моему субъективному отношению затмевать реальность: Кихён притягивает людей, и ты сам прекрасно об этом знаешь. Если мы можем использовать его и получить с этого выгоду, почему я должен упускать из внимания такую возможность?       Хосоку совершенно неприятно употребление слова «использовать» в подобном контексте, и он морщится, глядя на друга практически с вызовом. Но на самом деле, проблема даже не в том, что ему не хотелось бы зарабатывать на таланте Кихёна — если тот сам не против, то почему бы и нет? — вот только ему почему-то кажется, что он будет против. Хотя Кихёну очевидно нравится петь, это не то дело, ради которого он мог бы всё бросить: здесь, в «Серой лошади», он однозначно не сможет получать такую же зарплату, как там, где постоянно занят сейчас; а взять на плечи третью работу, даже на половину ставки, просто физически не сможет. Но даже если произойдёт какое-то чудо, может быть, звёзды сойдутся в ряд или скорее Кихёну что-нибудь резко ударит в голову — он же всё-таки непредсказуемый и не всегда логичный человек — всё равно... от мысли, что Кихён снова может сказать ему, даже скорее всего, он скажет: «и снова ты ни на что не способен без меня» — в груди поднимается волна гнёта и непринятия. Хосок должен перестать обращаться к Кихёну за решением каждой возникающей проблемы, если хочет сохранить при себе хотя бы какие-то остатки достоинства.       — Кихён не обязан разбираться с нашими трудностями, — выговаривает он, наконец. — Я уверен, ему хватает и своих беспокойств.       — Всё нормально, если Хосок считает, что не стоит этого делать, мы не должны его заставлять, — Хёну встревает, вовремя подметив зёрна конфликта, и явно рассчитывает снизить напряжение в воздухе. — Должны быть и другие решения.       — Вот как... — но взгляд Хёнвона, на секунду окрасившийся лёгким непониманием, резко темнеет: — Ты вообще хочешь помочь «Серой лошади» или нет? Не вижу в тебе ни грамма энтузиазма.       — Конечно же хочу! — Хосок чувствует себя задетым, обида заставляет его вспылить, и он почти вскакивает с места. — Только... я правда не знаю, как это сделать.       Собственные слова кажутся ему отдалёнными и какими-то бездушными. Но он ведь не лжёт, верно? — он уверен, что не лжёт, потому что в его голове нет ни малейшей, даже самой безумной, но хоть сколько-нибудь правдоподобной идеи. И всё-таки другой голос, более слабый и тихий, пытается что-то сказать ему, стремится изо всех сил, а Хосок его не слышит. Не хочет слушать. И не хочет вдумываться сильнее.       — А вот я знаю, — Хёнвон тоже выдает, только громко и вслух, и его тяжёлый взгляд явно не предвещает Хосоку ничего хорошего.       В последнее время Хосок часто жалуется на то, что не наделен способностью читать чужие мысли — но с чего тогда в нём это ощущение, как будто он уже точно знает, что сейчас услышит: прочитал по глазам, уловил в оттенке голоса?.. Откуда взялось это стойкое и лишенное всякого логического объяснения предчувствие? Возможно, это всё потому, что табу поверх запретной темы было нарушено совсем недавно — но Хёнвон никак не может знать об этом, верно? Благодаря одному событию, Хосок мыслями и даже отчасти чувствами вернулся к тому, что так долго удерживал на безопасном расстоянии от себя, почти неосознанно — но он не делился этим ни с кем, а только думал, лежа в одиночестве на кровати и глядя в потолок несколько дней кряду, а от этих мыслей его эмоции постоянно бросало из крайности в крайность. Может, Хёнвон заметил в нём какую-то перемену? — нет, ему бы не удалось так быстро, во всяком случае, он точно не угадал бы причину — значит, это может оказаться лишь маловероятным совпадением. Хосок пытается внушить себе, что его опасения бессмысленны, потому что Хёнвон тоже всегда избегал этой темы в разговорах, и сейчас он просто не может вот так просто коснуться её.       Или же...       — Тебе же вовсе не обязательно привлекать к этому посторонних: не хочешь обращаться к Кихёну — ну и ладно, — проговаривает он наконец, пока ещё довольно спокойным тоном. — Всё-таки есть то, что ты и сам в состоянии сделать, без чьей-либо помощи.       — И что же? — Хосок усиленно делает вид, как будто ни о чём не догадывается.       — Я знаю другого человека, помимо Кихёна, которому каким-то образом удавалось собирать людей вокруг себя, и не совру, сказав, что даже в большем масштабе, — расстояние, жалкие сантиметры дивана между ними, вдруг сокращается, а слова становятся всё громче и выразительнее. — Человека, что давал другим узнать о своём имени так, что его действительно кто-то уважал и любил совершенно искренне: вовсе не торчащий на грани отчисления студент, жалкий управляющий в какой-то жуткой дыре — а некто, кому не было страшно слушать и слышать свой собственный голос.       — Ты давно видел его? — Хосок спрашивает с напускным недоумением, как будто речь в самом деле идёт о чужом человеке, но у него выходит на удивление натурально.       — Я знал, что ты так ответишь! — Хёнвон резко вскакивает, швырнув свою кружку на стол. — Как же ты меня бесишь!       На лице Хёну отражается до того дикое недоумение от такого стремительного поворота событий, что его хоть на карикатуры в этот момент срисовывай — а вот Хосок испытывает чуть ли не искренний ужас, наткнувшись на взгляд друга, мечущий молнии, буквально кричащий «с меня довольно!» И это потому, что он ещё точно не знает, какие слова Хёнвон может произнести следом. Хосок цепенеет и напрягается всем телом, инстинктивно подаётся назад — хотя, вообще-то, он тоже готов вскочить в любой момент и нанести ответный удар, если придётся защищать себя. Он всегда готов к тому, что ему придётся защищать себя.       — Я не понимаю, в чём твоя проблема, и никогда не мог понять! — продолжает Хёнвон, вспыхнув и запылав стремительно, как спичка. — Ладно, если бы ты действительно ничего не умел. Но мне тошно от того, что я вечно смотрю на тебя и вижу, как ты страдаешь и бичуешься, что полный отброс общества, что всё у тебя из рук валится, и вообще ты конченое дерьмо в этой жизни; а потом я невольно вспоминаю наше прошлое и то, что у тебя всё было нормально когда-то, очень даже прекрасно во всех отношениях — а ты сам себе всё, блять, испортил и продолжаешь портить до сих пор!       — Эг-е-ей... — Хёну наконец сбрасывает с себя оцепенение и тоже поднимается с места, размахивая руками на вспылившего Хёнвона, — ты чего это...       — А какого хрена он вечно творит?! — голос срывается и с баса едва не слетает на визг. — Мы в полном дерьме, мы все стараемся делать всё, что в наших силах, рвём задницы как не знаю кто... а он занимается целыми днями, простите меня, каким-то сплошным пиздостраданием. Я старался не замечать этого, я всеми силами старался понять его, но, — он делает вдох широкой грудью, — Я. Больше. Не. Могу.       — Я не совсем понял суть твоей претензии... если честно, — бормочет Хосок шокировано, но с интонацией задетого за самую душу и глубоко оскорблённого.       Хёнвон вздыхает — выдох-вдох, выдох-вдох — произнесёт ли он то, что собирался сказать, хватит ли у него духу?..       — Если бы ты снова занялся музыкой, разве твоя жизнь не стала бы от этого лучше? — однако очень даже хватает: и всё же голос звучит тише и мягче, чем до этого, переходит из негодования в бессилие. — Разве это не смогло бы улучшить и нашу жизнь тоже, пусть даже совсем чуть-чуть? Неужели ты этого не понимаешь? В прошлом... тебе почти удалось добиться успеха, — искреннее недоумение отражается у него в глазах. — Так почему ты теперь остановился?       «Почему всё закончилось так?» — воспоминание, ещё совсем свежее, эхом отдаётся у Хосока в голове.       — Это не та вещь, которую бы мне хотелось обсуждать, — он отрезает мрачно и холодно, качая головой. — И ты прекрасно об этом знаешь.       — И снова ты начинаешь одно и то же! — Хёнвон подрывается вперед, стремительным движением хватает его за воротник — до этой секунды, Хосок не знал, даже представить себе не мог, что тот способен сделать это с такой силой — на мгновение грудь и шею сдавливает, а сердце заходится и мелко дрожит. — Это так печально, на самом деле. И так эгоистично с твоей стороны. Почему ты не хочешь помочь нам хотя бы таким образом?.. Почему продолжаешь так отчаянно отмахиваться от этой темы, даже не стремясь попробовать?       На самом деле, проблема конкретно не в кризисе клуба и его текущем бездействии, Хосок это знает наверняка — устроенный Хёну разговор становится лишь предлогом, потому что Хёнвона явно не первый день мучает необходимость выговориться. Вот почему он вспыхивает так быстро — потому что устал и потому что эмоции в нём начали зашкаливать; или может он просто боится, что передумает и потеряет уверенность в том, что хочет затевать такой серьёзный конфликт. В любом случае, ясно одно — Хёнвон слишком давно копил в себе эти мысли и чувства.       — С чего ты взял, что это может помочь? — Хосок хватает его за рубашку в ответ: он слышит, как голос, против его собственной воли, становится натянутым и жёстким, а ещё в нём почему-то мелькают искры насмешки.       — Ты талантлив. Одарён, если хочешь.       На мгновение всё утопает в тишине.       Может быть, Хосок и сам давно хотел выговориться — но просто не знал, кому.       — Да что ты в этом понимаешь?! — Хосок хватает Хёнвона за руки, с лёгкостью срывает их со своего воротника, и сам вдруг срывается на крик: — Что ты вообще несешь, кто дал тебе право судить?!       — Эй, вы двое!! — он серьезно не слышал никогда у Хёну настолько грозного, и всё-таки очень испуганного голоса. — Прекратите сейчас же. Хёнвон, не наседай на него. А ты... почему ты так реагируешь?       — Ты не был там, — шепчет Хёнвон, не стремясь выдернуть руки, но пристально и с вызовом уставившись Хосоку в глаза. — Ты не видел его... другим. Тот Хосок, которого ты знаешь — не больше, чем его жалкая пародия на самого себя из прошлого.       Хосок пытается вздохнуть, но воздух не лезет в лёгкие. Он не ждал от Хёнвона такого предательства. Ни разу, у него не возникало даже подозрения, что тот способен подумать такое, а уж тем более высказать вслух. Кажется, его едва заметно трясёт, но ещё яснее он чувствует, как его сердце ёкнуло, будто треснуло и не может больше нормально биться — накатывает слабость и земля уходит из-под ног. Всё мешается.       — Я не могу молча смотреть на то, что он делает, — Хёнвон всё ещё не может заткнуться: стоя вплотную к Хосоку, смотрит теперь прямиком на Хёну, и скребущие, болезненно жалящие слова вырываются из его рта одно за другим. — Он вечно страдает, заставляет страдать окружающих — но не делает ничего, чтобы исправить это. У него есть возможность совершать нечто значимое, а он вечно делает вид, будто не замечает её. Как будто ему просто нравится постоянно торчать в депрессии и существовать на минималках.       «На минималках?» — такое определение заставляет Хосока улыбнуться: он переводит взгляд с Хёнвона, которого буквально коробит от злости и бессилия, на Хёну, совершенно растерянного и бледного от испуга — затем закусывает губу, снова глядя вперед. Едва ли он может объяснить себе, что с ним вообще сейчас происходит.       — Такой вот я человек, — впрочем это единственное, что Хосок может выдавить, не срываясь на маты. — Ты дружишь со мной так долго и только теперь это понял?..       — В последнее время, всё начало становиться хуже, — Хёнвон всё ещё смотрит ему в глаза. — С тех пор, как ты стал общаться с Кихёном, я вообще перестал понимать тебя.       — Не приплетай Кихёна сюда, это его не касается.       — Даже если так, — тот, на удивление, не спорит, — в чём бы ни была причина, ты становишься всё невыносимее с каждым днём. А я, скажу ещё раз, просто не понимаю твоей проблемы. Дело уже не только в музыке — почему ты не можешь просто собраться и взять себя в руки, когда нам всем это так необходимо?       Хосок глубоко вздыхает и думает, как бы ему сейчас успокоиться — но на самом деле, похоже, что он только сильнее концентрирует злость и все прочие эмоции в одной яростной вспышке, которая уже на старте и готова в любой момент вырваться наружу. Взять себя в руки, значит? — может, нужно напомнить Хёнвону, кто единственный взял себя в руки на пороге настоящей опасности неделю назад? А впрочем, это тут не имеет значения — очевидно же, что речь о другом... Всё-таки, ему нечего сказать в ответ и нечем защититься. Сейчас он угнетён, раздавлен и беспомощен.       — Если бы я только знал, как изменить себя, я бы конечно... я бы уже давным-давно это сделал, — с его языка срывается мысль, что уже давно крутится в голове. — Если бы я сам себя понимал, непременно сделал бы всё, чтобы стать самым лучшим человеком на Земле. Но мне неизвестно, как это работает, и иногда мне совершенно не подвластны собственные мысли и чувства.       — Удобно оправдываться этим, да? — Хёнвон реагирует мгновенно, и его слова по-прежнему сочатся липким ядом. — Говорить, что ты — это не ты, что ты сам себе не принадлежишь: этим можно объяснить что угодно, даже самые ужасные преступления — но разве это так работает?       — Ты меня не поймешь, — Хосок прекрасно видит это в его глазах. — Тебе не понять меня, ты даже не пытаешься.       — А ты просто всё надумываешь, — слишком тихий, но слишком вкрадчивый шёпот звучит в ответ. — Все твои проблемы только в твоей тупой голове.       — И что предложишь сделать с ней?.. — Хосок по-настоящему распыляется, одна из его рук по-прежнему сжимает рубашку Хёнвона, а другая расслабляется, освобождая его запястья. Кто-то из них дрожит, но он не может понять, кто именно.       — ... если прекратишь так усложнять и мусолить мысли о том, как тебя никто не понимает, как ты одинок, как бесполезен, жизнь сразу заиграет новыми красками — вот увидишь! — Хёнвон даже не отвлекается на его вопрос. — Перестань вести себя как ребёнок. Выйди во взрослый мир. Здесь всем плевать на твои бессмысленные стенания, чувства и тонкую душевную организацию. Тут надо заткнуть себя и работать, действовать во благо самому себе и другим. Хочешь сделать мир лучше — выползи из чёртового кокона мыслей и возьми ответственность за то, что вообще творит твоя бесконтрольная материальная оболочка!       Хосок отдалённо чувствует, как Хёну приближается к нему сзади и придерживает за плечи: обидно немного, что именно от него хён ожидает безрассудства — но разве он не прав? — он всё правильно делает, кроме того, что неверно рассчитывает силу: чересчур уж мягкие методы. Ему следовало бы вовремя смекнуть, что Хосок не хрупкая девочка и при желании сможет отмахнуться от его опеки, как от приставучей мухи — вот если бы Хёну сразу скрутил ему руки за спиной или долбанул по голове стулом, Хосок был бы очень ему благодарен за это, вот честно.       — По-твоему, это так просто? — потому что теперь он уже не ведает, что творит: боль и обида застилают ему рассудок — а спрашивая об этом, Хосок как будто серьёзно надеется, что Хёнвон даст ему ответ.       — Блять, перестань ломать комедию. Я же сказал, что меня уже тошнит от этого.       — Чёрт, прости пожалуйста.       — Что?       Он бьёт Хёнвона по лицу ещё до того, как тот успевает выдохнуть, затем отчётливо слышит в воздухе хлопок и звук прервавшегося дыхания: Хосок не хотел этого — или хотел? — может быть, он давно этого хотел, просто никак не признавался себе, ему же нужно было держать себя в руках; просто какой-то день внезапных откровений. По мозгам ударяет грохот, звон разбившейся кружки, которую Хёнвон сбивает рукой со стола, когда не удерживается на ногах и падает. А потом — тишина. И бесконечная слабость.       — А ну хватит! — Хёну стремительно осознаёт свой прокол и хватает Хосока со всей силы, чуть плечо ему этим не вывихнув — тот не сопротивляется, резко отходит назад, и его едва не сносит боком на неудачно подвернувшийся стол. Вопль пробивает не хуже, чем голос у Им Бокджу, даже почти дотягивает, где-то на девять из десяти.       Хёнвон остаётся сидеть на полу, облокотившись на ножку стола, и потирает свою разбитую скулу ребром ладони.       — Сам в больнице полежал, а теперь и других людей решил с этим делом познакомить? — он многозначительно поднимает бровь, кажется, не слишком задетый ни физически, не морально. Затем смотрит на него в упор. — Ты видимо совсем с катушек поехал, Хосок. Превращаешься в настоящего психа.       Он сморит на свою руку, которая действительно дрожит, будто у припадочного. Это не он ли недавно говорил себе, что не сорвётся? — и вот, посмотрите, приехали. Хоть сейчас в психушку топай и добровольно сдавайся.       — Я вообще всего этого не понимаю, — голос Хёну сквозит таким искренним отчаянием, что его даже хочется пожалеть.       — Во-во, — поддакивает Хёнвон снизу. — Очевидно же, что это только его проблемы.       Весь мир расплывается и теряет очертания — прямо как на жаре снаружи, от жара между ними здесь он выцветает и становится плоским. Тело кажется совершенно чужим, бездушным и высушенным скелетом. Хосока откровенно мутит: он уже не знает, что может случиться с ним в следующую секунду, поэтому толкает Хёну в сторону, прямо на тот чёртов стол, и выскакивает из комнаты. По пути он думает, что надо бы как-нибудь пройти тест на психологический возраст, потому что только дети, серьёзно напортачив, убегают рыдать в чулан.       Впрочем, Хосок вовсе и не рыдает — просто запирается в первой попавшейся кладовке, где явно чувствует себя спокойнее и безопаснее. Темнота укрывает от него его собственные руки. В замкнутом помещении он не сможет причинить вред никому, кроме себя. И здесь не слышно слов, задевающих за живое, рвущих на части сердце. Мысли носятся по этой замкнутой комнатушке, как мотылёк, пойманный в банку.       В кромешной тьме, он закрывает глаза.       И расслабляется.       «Я помню: музыка, которую вы играли, хорошо скрасила мою поганенькую юность».       Вспышка или скорее озарение — совсем ещё свежее воспоминание, наполненное красками и лучами света, врывается в разум, мешая разрастись спасительной пустоте. Хосок запускает пальцы в спутанные волосы, и ноги перестают держать его.       «Это было тем, чего я никогда не забуду, поэтому...»       Он пододвигает колени к груди, как будто надеется, что болезненные чувства можно заглушить таким образом.       «Правда, спасибо».       Может быть, у этого и в самом деле нет никакой разумной причины. И даже вполне вероятно, что Хосок надумал себе всё сам. Но даже если этого никто не видит и понимает, кроме него одного, даже если мир в его голове — это фальшивка, он не сможет расстаться с ним. Ни за что. Так долго в этом мире была сплошная тьма, а теперь в нём есть ещё и свет — спрятать эмоции и воспоминания в бесконечно-чёрном было гораздо проще, но стоило лишь появиться белому, и чувства смешались — страхи, пробужденные этой яркой вспышкой, выползли наружу. Кто-то дал ему надежду, кто-то снова заставил его поверить, что те несколько лет в старшей школе не прошли для него впустую.       Лучше бы никто не давал ему подобного шанса.       Лучше бы никто не убеждал его, что он хорошо справляется.       Лучше бы никто никогда не говорил ему, что он одарён.       Никто из знакомых Хосока не назвал бы его самонадеянным, скорее уж, совсем наоборот — но сам Хосок хорошо осознает, какая безумная в нём живёт гордыня: она надёжно спрятана в его душе за неуверенностью и строгостью к себе, как за прочной решеткой, не позволяющей монстру вырваться наружу. Каждый комплимент со стороны окружающих медленно пилит прутья этой решётки, привлекая хорошие мысли: я могу, я справлюсь, всё получится, я правда хорош — но потом что-то идёт не так, и вырвавшееся из клетки чудище принимается пожирать его изнутри, раз за разом, снова и снова.       Падать с высоты собственных ожиданий — чертовски больно. Каждый раз, когда люди его хвалят: от жалости, ради приличия или со всей искренностью, не так уж важно — они сами не осознают, что копают яму. С каждым падением в неё, с каждой очередной победой над чудищем, приносящей всё больше шрамов и разочарования, становится сложнее заново поверить в себя, и вот почему сейчас это — выше его сил.       Метафора кажется Хосоку чертовски красивой, и он улыбается, от безысходности и стыда: ему не так уж и плохо, на самом деле — он даже рад, что в кой-то веки смог понять себя, но это совсем не умаляет того, насколько глупыми и странными для него выглядят все эти заключения.       «Та-а-ак... у меня всё-таки большие проблемы, верно? — он пялится в пустоту и прокручивает в сознании ссору с Хёнвоном: секунда за секундой, слово за словом, вспоминает каждую свою реакцию. — Мои мысли звучат по-идиотски со стороны — любой бы рассмеялся, услышав их — и всё-таки я ничего не смогу поделать с ними, как бы ни старался. Лучше тогда в самом деле просто смириться с тем, что я ненормальный, и всё».       И вместе с этим странным смирением к Хосоку приходит, внезапно, какое-то безумное чувство лёгкости: словно он скинул с себя давно лежащий на сердце груз, возможно, целую корму того «нефтяного танкера», который никак не хотел покидать его, когда они с Кихёном запускали в реку бамбуковые фонарики — Хёнвон не только сделал ему пакость, но и оказал услугу, спровоцировав Хосока выплеснуть те эмоции, которые он обычно не может позволить себе, и дышать стало гораздо легче с их отсутствием, как будто из лёгких выбили пробку. Внутри всё горит от стыда — это точно, но стыд впервые за долгое время не приходит рука об руку с ненавистью к себе, как будто Хосок всё сделал правильно, кроме того, что распустил руки в конце.       Во всяком случае, он был честен.       До этого, в течение целой недели, Хосок наслаждался бесконечным одиночеством, и это было для него скорее мукой, чем счастьем — но одиночество в кладовке ощущается как-то по-иному: мысли не бьются о череп до победного, и постепенно в сознании воцаряется пустота. Он думает или скорее даже ощущает: если всё прошло правильно, то какой тогда смысл грузить себя? — всё тело расслабляется, становится вялым, и даже сердечный ритм постепенно приходит в норму. Истощённые чувства уходят глубоко на дно, мысли тоже испаряются: Хосок не знает и не хочет знать, как долго он сидит в кромешном мраке полностью пустой, пока ему не приходит в голову: темнота может стать не только источником бед и кошмаров, но и спасением — когда перестаешь видеть, начинаешь воспринимать.       Он не заставляет себя, а просто чувствует — избавившись от тяжести, сам собой приходит к состоянию, когда весь мир начинает ощущаться иначе. И речь не о том, что теперь Хосоку удаётся различить очертания вещей в кладовке (впрочем, он и так примерно догадывается, что это за вещи, ибо мало с чем можно перепутать вонь краски и плесени), просто вокруг что-то начинает виться эфемерным туманом: будто линии или ауры — они, наверное, связывают между собой весь мир, они — это то, что называют «ци» в китайской философии, или те самые «биополя» из учений в эзотерике — не суть; важно только то, насколько они красивы и гармоничны: Хосок каким-то образом поднимается на их уровень, и сам становится гармоничным, так что начинает ощущать прочную связь с миром всем своим существом: вот эту дикую смесь чувств, ощущений и озарений, которая всегда поражает тебя внезапно, когда ну совсем её не ждёшь, люди обычно описывают одним словом — «вдохновение».       Эта энергия абсолютно точно нереальна, но если видеть её и чувствовать её присутствие — сумасшествие, выходит, что он с самого рождения был таким. Чокнутым. Ведь погружение в это состояние сходно для него с возвращением в детство: так бывает, когда нечто, какой-нибудь вкус или запах, внезапно напомнит о родительском доме — приятная ностальгия, которая несёт для Хосока даже ещё больше смысла.       Сознание возвращается к нему в голову опасливо, как потерпевший подходит к жилищу, разрушенному ураганом или наводнением — теперь, когда стены и крышу снесло, его уже ничто не ограничивает: чувства свободны, бесформенны и многогранны, как облако — их мягкая оболочка скрывает под собой мысли, красивые и безупречно чистые; Хосок медленно собирает их, как пену с воды, затем сплетает между собой в причудливом сочетании. То, что выходит — туманная и расплывчатая сетка у него в голове — готова вот-вот рассеяться; Хосок не хочет терять её и, хотя страх впивается ему в запястья, он всё-таки ныряет ладонью в карман. Там лежит блокнот и ручка — всё-таки слишком въевшаяся старая привычка — но в кладовке слишком темно, чтобы использовать их. В конце концов, он просто берёт телефон и заходит в заметки. Слова льются потоком одно за другим.       Уже давно с ним не было ничего похожего.       Он снова слышит эту музыку. Самую прекрасную музыку тишины и гармонии с миром.       В глазах мокро, скоро опять будут горячие слёзы на щеках — но он сам себя уже заколебал реветь со всякой чепухи; теперь даже как-то жаль, что это не кровь, а просто глупые слёзы. Кровью истекать не так стыдно, а истекать в кладовке эмоциями, наполняя светящийся экран словами — просто отвратительно. Хосок готов ненавидеть себя и превозносить до небес то же время: возможно, скоро он отойдёт от этого безумного творческого полуприпадка, взглянет ещё раз на эту чушь — и снова разочаруется; но пока ему кажется, что он ничего лучше за всю свою жизнь не писал.       Если он не псих, значит гений — одно из двух; скорее псих, конечно, но маленький просвет же должен быть в этом внезапном умозаключении.       Сколько-то там времени проходит: Хосок постоянно видит часы на дисплее телефона, но совсем не обращает внимания на цифры — к осознанному восприятию отдалившейся реальности его внезапно связывают шаги: не такие грузные, как у Хёну, и не шаркающие, как у Хёнвона — частые и сравнительно лёгкие. Он как раз ставит в своих размышлениях точку, вроде бы заключительную, поэтому опускает на колени телефон и косится на дверь с напряжением — кто-то легко ударяет по ней костяшками пальцев.       — Мне сказали, ты уже который час там сидишь и ревешь, — удивлён ли он услышать голос Кихёна? — нет, на самом деле, не удивлён; в нынешнем состоянии, ему вообще ничто не кажется удивительным, всё происходит именно так, как и должно происходить. — Здесь нет никого, кроме меня, Хёнвон давно ушёл, — короткая, но многозначительная пауза. — Вылезай давай.       — С чего ты взял, что я тут реву?.. — Хосок наваливается спиной на дверь и поворачивает голову, и как раз в этот момент с его подбородка срывается предательская капля. — Может быть, практикую медитативные техники.       — Ну раз уж так, то я конечно же не стану мешать твоему единению со Вселенной, — голос сквозит негодованием и сарказмом, а затем становится глуше: — Долго под кладовкой торчать не буду.       В Хосоке поначалу борются два чувства: с одной стороны, нет совершенно никакого желания представать перед Кихёном в своем расклеенном состоянии — но с другой, как вообще можно так просто его отпустить? Хосок не способен позволить себе этого, поэтому когда приглушенные шаги снаружи действительно начинают удаляться, он не выдерживает, вскакивает на ноги и распахивает дверь — затем стыдливо мнется на пороге, сразу прочитав взгляде напротив беззвучное восклицание: «ну и видок у тебя» и наткнувшись на беззлобную, но всё же довольно раздражающую усмешку. Подумав о том, что Кихён наверняка и не собирался никуда уходить, а просто наглым образом выманивал его, Хосок печально стонет и прислоняется к дверному косяку, задавленный своим стыдом.       Кихён, впрочем, совсем ничего не говорит и проскальзывает мимо него в гостевой зал, где сразу приближается к кофемашине за широкой дубовой стойкой — по-прежнему молча, достаёт из выдвижного ящика кружку, и затем, задумчиво переложив её из одной руки в другую, крайне придирчивым взглядом изучает на полке стеклянные банки.       Хосок таращится на него из дверного проёма с очевидным недоумением.       — Сегодня я всё-таки покажу тебе, что это значит — варить нормальный кофе, — объясняет Кихён, когда тот наконец проходит и садится на высокий стул. — Какой тебе?       — Да... зачем это? — Хосок мотает головой, но, не получив ни малейшей реакции в ответ, всё-таки соглашается: — Что-нибудь не сильно крепкое.       Ещё на несколько минут повисает молчание, только кряхтит и плюётся кофемашина: похоже, Хёну с Хёнвоном действительно ушли, и сейчас здесь только они вдвоём... на самом деле, довольно странное чувство — быть вдвоём здесь, в «Серой лошади». А кроме того, хотя Кихён уже много раз готовил ему завтрак, кофе не варил до сих пор ни разу: всегда почему-то говорил, что это сложно и вообще Хосок многого от него хочет — а сейчас делает это со сноровкой настоящего бариста, и даже одежда, белая рубашка и тёмные брюки, приходится к этому образу очень кстати.       На самом деле кофе, по крайней мере для Хосока, всегда очень сильно сказывается на настроении и атмосфере: напиток, казалось бы, энергетический — но его скорее успокаивает терпкий горьковатый аромат, глухое бульканье внутри кофемашины да и вкус сам по себе тоже: за чашкой кофе всегда тянет о чём-нибудь побеседовать, умиротворённо и тихо, не думая ни о чём плохом. А тут ещё и ситуация располагающая, потому что эмоции, побывавшие дважды подряд на самом пике, наконец успокаиваются и оседают на дне души тяжелым, неподъемным осадком.       Вообще, Хосок не видел Кихёна, не говорил с ним по телефону и даже не переписывался с тех самых пор, как тот навещал его в больнице. И хотя их последняя встреча поставила на видное место несколько вопросов, казалось бы важных и по-прежнему открытых, сейчас не возникает ни желания, ни настроения прикасаться к ним: Кихён снова выглядит, как всегда, и ведёт себя так, как большую часть времени — нет повода, чтобы зацепиться, приплетать что-то тревожное нарочно не хочется, а кроме того, у Хосока есть ещё целый вагон и тележка других проблем, которые в данный момент занимают его гораздо сильнее.       — Кто позвал тебя сюда? — поэтому он задаёт другой вопрос, прямо связанный с сегодняшним днём, и, подумав, что у Хёну не могло быть его контактов с вероятностью в сто процентов, делает изумляющее предположение: — Неужели Хёнвон?       — Не-а, твой начальник, — Кихён качает головой, медленно переливая дымящийся кофе в кружку. — Я так охренел с его просьбы, что серьёзно приехал, хорошо хоть не занят был... — когда Кихён делает паузу, такое чувство, что весь мир вокруг них погружен в тишину. — Ну, номер-то ему Хёнвон дал — это скорее всего, потому что я делился своими контактами со всеми в нашей группе в университете... а интересно, как я у него записан? — что-то подсказывает, лучше мне этого не знать.       — И Хёну-хён тебе рассказал, что тут произошло? — взгляд Хосока невольно перемещается по стене вниз, на сложенные на столе руки.       — Ну, как бы в общих чертах, — тот слегка оборачивается и разводит в стороны руки. — У него был такой голос испуганный, я даже всерьёз подумал, у тебя тут истерика какая-нибудь случилась, потому что эти двое очевидно решили, что кроме меня тебя никому не успокоить.       Истерика? Что ж, весьма близкое определение — точнее, наверное, и не скажешь. Хосок снова невольно зажмуривает глаза, и тот роковой момент: звук удара, душераздирающий звон проклятой кружки — встаёт у него в ушах; образ Хёнвона с разбитой скулой всё ещё смотрит презрительно, а лицо Хёну выражает неподдельный испуг.       — Кихён, — того сильно дёргает от звука собственного имени, потому что это уже звоночек, явно намекающий на то, что сейчас прозвучит нечто подчёркнуто-серьёзное: — Ответь честно, как ты думаешь: я такой уж мерзкий и эгоистичный человек?..       Не оборачиваясь, тот тяжело и почти театрально вздыхает, но в этом вздохе, на удивление, нет ни раздражения, ни усталости — скорее, нечто напоминающее выговор:       — Скажи это ещё раз, и я со спокойной душой выплесну этот кофе тебе на голову.       Из всего что Хосок надеялся услышать, это, пожалуй, самый лучший ответ. Поэтому он бессознательно улыбается, прикрыв лицо ладонью: голос Кихёна полон искреннего негодования, и в данном случае это хороший знак. Устало прикрыв глаза, полной грудью вдыхая густой кофейный аромат, Хосок запускает руку в карман и нащупывает свой телефон, хранящий в памяти лучшие из его чувств: может быть, он обманывает себя, говоря так, но разве по-настоящему мерзкий человек способен произвести на свет нечто подобное? — тепло разливается по его телу от груди и до самых кончиков пальцев.       — Я раньше не думал об этом и не замечал, — бормочет он, покусывая губы. — Но кажется, людей серьёзно бесит моё нытьё.       — А я говорил тебе, — замечает Кихён. — Не сказать, что прямо бесит... скорее, порядком нагнетает.       — Теперь, после сегодняшнего... мне правда хотелось бы пообещать себе, что отныне я буду следить за этим или, по крайней мере, попытаюсь... и хотя я не тот человек, кто дружит с собственными обещаниями... просто, хочу перестать быть таким жалким. Потому что Хёнвон тоже прав кое в чём: от того, что я всё время торчу в унынии, никому не становится лучше — ни окружающим, ни мне самому. В конце концов, я ведь склоняюсь к депрессивному настроению, чаще всего, вовсе не потому, что мне действительно грустно — а скорее по той причине, что я просто не знаю, как иначе реагировать на некоторые события. Но вместо этого можно ведь притворяться бесчувственным или психом — должно работать не хуже, если дать себе такую установку.       — Ну... — Кихён, очевидно, с сомнением воспринимает его идею: — Не прыгай вот так в крайности только из-за того, что Хёнвон что-то там сказал, потому что я тебе говорю другое: на самом деле, может быть, это вовсе и не так плохо, даже если приходится кому-то не по душе. Я имею в виду... наверное, эмоции выражать нужно, если хочется, для того же они и даны: рыдать, ненавидеть, страдать — это важно, потому что-то в какой-то момент... вполне возможно, ты просто прекратишь понимать, зачем это, и перестанешь что-либо чувствовать совсем, — Кихён наконец-то поворачивается, с кружкой дымящегося латте в руке, а второй изображает в воздухе крест: — В какой-то момент, тебе просто станет плевать на всё, а это гораздо хуже. Со временем слёзы станут роскошью, и ты не сможешь расплакаться даже если очень захочешь — быть бесчувственным поленом не так просто, как может показаться, это просто безумие в квадрате.       — Ты как говоришь, будто у меня в жизни единственный путь — это духовная деградация, — Хосок невольно хмурит брови. — Но в любом случае, лучше ведь всё-таки показывать окружающим свои положительные качества вместо того чтобы трепать их последние нервы, разве нет? Ведь у меня... — он снова сжимает телефон в кармане, — есть же и хорошие стороны, верно?       — Конечно есть, — Кихён медленно кивает, ставя перед ним кружку, и садится напротив, откинувшись назад — Хосок видит в его глазах что-то, возможно, не совсем то, что действительно хотел бы там видеть, и всё же нечто очень убедительное и поэтому очень успокаивающее.       Когда он делает глоток, по телу бежит приятная дрожь — во рту горчит, совсем слегка, и на язык попадает воздушная молочная пена. Хороший кофе. Один из лучших кофе, которые он пробовал в своей жизни.       — Слушай, — Кихён внезапно понижает голос и, прежде чем спросить, легонько откашливается: — Так это правда, что ты сегодня Хёнвону прямо по морде кулаком заехал?       — Ох, чёрт, не напоминай, — Хосок агрессивно мотает головой из стороны в сторону. — У него должно быть, останется большущая ссадина.       — Хм, — Кихён присвистывает, ничуть не скрывая ни своего удовольствия, ни изумления: — Уж если он довёл до такого тебя, очевидно, что это была целиком и полностью его вина и заслуга.       — Хёнвон назвал меня психом, — произносит Хосок, не раздумывая. Будто жалуется.       — Фу, как нетактично, — а тот реагирует, разве что, усмешкой.       — А ещё... он сказал, что нынешний я — это лишь жалкая пародия на себя прошлого, и меня это очень задело.       На нечто подобное Кихёну, видимо, уже нечего ответить, поэтому он молчит, задумчиво уставившись в потолок — но Хосоку вполне хватает того, что его просто слушают, и он продолжил бы дальше, если бы тот внезапно не перевёл тему:       — Ты же помнишь про экзамены? — Кихёну явно хочется состроить надменный вид и придать голосу долю издёвки, как он постоянно это делал ещё несколько месяцев назад, но у него это тоже выходит какой-то жалкой и неудавшейся пародией на себя прошлого: — Я должен удостовериться, как хороший староста, что ты серьезно к тому подходишь.       — Да ладно тебе, — Хосок бросает в него затравленный взгляд, — я что, похож на человека, который вспоминает об учёбе хотя бы время от времени? Да что уж там, я всё чаще стал забывать, что вообще где-то учусь: университет — это уже что-то чужое для меня, локация из другого мира.       — Я всегда так себя чувствовал, — неожиданно заявляет Кихён, даже без малейшей попытки в осуждение: — Со следующего семестра меня, скорее всего, сместят с должности старосты, потому что уже слишком много прогулов... проступков... вызывающего поведения. Если я и появлялся на занятиях в последние недели, со мной будто какая-то чушь всё время творилась, я себя странно вёл, но мне было по боку: преподы и однокурсники не узнавали меня — а хотя, они ведь меня никогда и не знали.       — Что ж, а меня тогда вообще вышвырнут за шкирку, — Хосок крепче сжимает пальцы на горячей кружке и безысходно улыбается. — И знаешь, мне даже как-то совсем плевать, если честно; единственное, о чём я думаю всякий раз — реакция матери, как только она узнает, и эта картина всё никак не идёт у меня из головы. Просто дрожь берёт, когда представляю на её светлом лице жуткую тень разочарования... и слышу обвиняющие нотки в голосе не только когда она станет ругать меня, но и потом, когда захочет утешить... и даже если я всё-таки не хочу считать себя каким-то ничтожеством, в её глазах я буду именно таким — она не скажет мне этого, скорее всего, даже себе она этого не скажет, но мы оба будем чувствовать, что так и есть. Неоправданно безрассудное стремление устроить успешную жизнь в большем городе в конце концов закончились ничем, как в сотнях других случаев — радует только то, что я хотя бы ещё не спился, не подсел на иглу и до сих пор жив.       Не то что бы лицо Кихёна было совсем уж безразличным до этого, и всё же по-настоящему оно оживляется только теперь: в нём отражается правдивое сопереживание, и эту реакцию можно объяснить, если вспомнить, что причины их заточения в клетке под названием «высшее образование» абсолютно идентичны. Хосок думает, что, может быть, его слова задевают Кихёна так сильно, потому что он и сам переживает нечто похожее внутри.       — Так значит, всё из-за матери? — как и в прошлый раз — кажется, что уже очень-очень давно — когда они затрагивают эту тему, голос Кихёна наполняют благоговейные нотки.       — Я всерьёз думаю, что если бы не она, то я мог бы и вовсе наплевать на всё и жить сейчас, как отброс: не задумываться о будущем и даже о своём настоящем — шататься, как беспризорник, и делать импульсивные вещи под действием мимолётных порывов и эмоций. Мне нравится считать себя рациональным человеком — но это то, как она меня воспитала, и то, как она считает правильным жить; а я уже просто не знаю, что для меня правильно, не вижу смысла в рациональности, когда мир вокруг едет набекрень, а все только радуются, — Хосок затягивается кофе так, как будто это соджу, на самом деле просто потому, что ему становится стыдно от собственных слов и он боится смотреть, какое выражение теперь отражается у Кихёна на лице. — В самом деле... ведь когда меня выгонят из университета, мама ещё очень долго места себе не найдёт, она страшно разочаруется — а я ведь только порадуюсь, вот ведь чушь какая, даже противно... — он наконец пытается найти отклик в глазах напротив: — У тебя ведь тоже что-то похожее, да?       Кихён вздрагивает — какое-то мимолётное чувство и правда мелькает в его зрачках, но он косит взгляд в сторону и лишь потом едва заметно кивает. Хосок не уверен, как такую реакцию стоит интерпретировать, но понимает, что, как бы то ни было, Кихён не хочет сильно распространяться на эту тему, поэтому задаёт другой вопрос:       — А ты как вообще думаешь, пригодится тебе в жизни это высшее образование?..       — Хм... — Кихён выдерживает долгую паузу, всё ещё не поворачиваясь, и выдаёт чуть натянутым тоном. — Думаю, возможность вряд ли представится.       «Ты прямо так в этом уверен?» — хочется спросить Хосоку, но он не спрашивает, потому что его телефон в кармане резко вздрагивает от вибрации, разогнав облако мыслей и ощущений, повисшее в воздухе вместе с вязким кофейным ароматом. Он настойчиво напоминает себе о том, что не сможет растягивать кофе и беседу до вечера, при наличии другого весьма важного дела. Только прочитав сообщение и удостоверившись, что это именно то, чего он ждёт, Хосок допивает до дна в два глотка и, ещё раз искренне поблагодарив Кихёна за всё, сообщает ему, что должен идти.       — Ты встречаешься с кем-то? — тот смотрит до крайности проницательно, но спрашивает, скорее, из чистого любопытства.       — Долго объяснять.       Что ж, у Кихёна полно секретов — возможно, именно поэтому он пытается быть справедливым и никогда не расспрашивает ни о чём, даже никак особо не реагирует на его нежелание распространяться, а просто молча позволяет Хосоку иметь свои собственные тайны, без малейших проблем.

***

      В обеденные часы сразу после полудня жара становится просто невозможной: по крайней мере, так кажется — а может быть, всё дело в том, что Хосоку просто нечем прикрыть голову, после сотрясения ставшую чувствительной ко всему на свете; к счастью, около спуска в подземку, где находится заранее спланированное место встречи, есть широкий изогнутый навес. Это очень спасает ситуацию: отхватив себе немного тени, какое-то время Хосок буквально остывает, вяло наблюдая за тем, как машины несутся мимо по автостраде, бросая в раскалившийся воздух россыпи бликов и густую пыль.       — Здесь то, о чём вы просили, — голос, раздавшийся со спины, заставляет Хосока вздрогнуть и обернуться — перед ним лицо, зардевшееся от бега, с липкими каплями пота, стекающими по щекам.       Отчего-то счастливый и вовсе не придавленный духотой, парень улыбается, протягивая ему маленький непрозрачный пакет. И теперь Хосок уже откровенно не понимает: как вообще можно было принять его за маньяка?.. — на щеках у незнакомца ямочки, радостное волнение проступает в морщинках около губ, а светло-карие глаза светятся искренним добродушием: он, похоже, совсем не тяготится тем, что пришёл, выполняя его странную просьбу, несмотря на жаркий полдень. Хосок не спросил имя этого человека и не собирался спрашивать — в этом не было нужды.       — Спасибо, — бормочет он стыдливо, наматывая на запястье целлофановые ручки. — Прости, что потратил твоё время.       Парень выразительно мотает головой, всё ещё улыбаясь.       — Не стоит. Должно быть, это самое меньшее, что я могу сделать для вас.       Всё произошло где-то через сутки после того, как дверь больничной палаты Хосока захлопнулась ранним туманным утром, повесив на него тайну произнесённых Кихёном слов — он собирал вещи, шарил рукой по постели в поисках пропавших между складками умывальных принадлежностей, и тогда, совершенно без всякого повода, его подозрительный сосед по комнате заговорил. Он спросил: «неужели вас уже выписывают?» — поверить в это было довольно трудно, потому что вид у Хосока на тот момент был всё ещё весьма побитый и удручающий. И его в самом деле не то что бы выписывали, но угрозы осложнений больше не было, так что он решил воспользоваться положенным ему правом отказаться от дальнейшей госпитализации по собственному желанию.       Больница чересчур угнетала: когда к нему кто-нибудь приходил, это не закачивалось ничем хорошим; а когда он в одиночестве проводил целые часы, это было невыносимо вдвойне. Решимости добавляло ещё и денежное обстоятельство: в этом месяце Хосоку было важнее не помереть с голоду, чем платить за своё медленное гниение в стационаре — так он всё и объяснил, косясь на незнакомца с неизменяемым опасением.       А тот вдруг признался в том, что на самом деле намеревался заговорить уже долгое время, но никак не мог решиться, вплоть до этого момента — в последнюю секунду, вдруг осознал, что просто не простит себе, если упустит возможность.       «Если это из-за меня... простите, я, наверное, вёл себя странно. Мне казалось, я знаю вас, но я не был уверен, поэтому пытался разглядеть поближе ваше лицо и убедиться в том, что память меня не обманывает».       А затем...       «Я точно знаю вас. Слышал, как врач произносил ваше имя».       Из груди Хосока вырывается тяжелый иступленный вздох: каждый раз, возвращаясь к этой секунде, он думает одно и то же: было бы лучше, не окажись у незнакомца в запасе достаточной решимости — всё было бы проще, если бы тот так ничего и не сказал ему? В этой встрече определённо было нечто судьбоносное — это похоже на случайность, подброшенную велением высших сил, и всё-таки Хосок не может решить однозначно: этим действием судьба подставила ему подножку или всё-таки одарила своим благословением?       «Я... был фанатом "Свирепых волков" когда-то».       Парень смотрит на него не то что бы совсем уж благоговейно, но с ощутимым почтением во взгляде и вообще держится до неловкости вежливо. Он едва ли намного младше, чем сам Хосок — на пару-тройку лет, максимум, и стоять с ним рядом неуютно: хочется сбежать или провалиться под землю — в этой ситуации, у него даже наверняка краснеют уши.       Но раздражения Хосок не чувствует. Совсем. И это чертовски странно: всегда, вплоть до этого момента, если какая-то вещь или человек служили ему напоминанием о прошлом, этому суждено было вызвать неприязнь и отторжение с первых же секунд, особенно если не удавалось сразу свести на нет нежеланную тему — но, глядя на этого улыбающегося паренька, Хосок не может злиться, будто что-то мешает ему и блокирует вспышку нервной тревожности. Причём он почти уверен, что это не банальная вежливость — а нечто куда более глубокое и сложное.       — Я тоже должен извиниться, — отвечает он наконец, нервно и смущённо переминаясь с ноги на ногу. — Было бы лучше... если бы вместо меня ты встретил кого-то другого. Если бы ты вдруг увидел Енбина и признался, что был его фанатом, это наверняка сделало бы его самым счастливым человеком на свете... — Хосок пытается быть добродушным, но его улыбка тут же кривится, — а я... нет, во мне нет ничего такого особенного. И сейчас, я чувствую по большей части стыд. Ты, наверное, можешь составить впечатление о других, равняясь по мне и по моей реакции — скорее всего тебе кажется, будто я не выгляжу счастливым от твоих слов, но это не так... не совсем так... ну во всяком случае, я искренне благодарен.       Хосок поздно вспоминает о том, что в жизни Енбина сейчас тоже довольно тяжёлые времена, а вдобавок к этому, с ощутимой вероятностью, у него кое-какие проблемы с нервами, если даже не сдвиг по фазе на болезненной почве горя. Хотя Хосок, очевидно, тоже не слишком уж далеко от него ушёл даже без всякой конкретной причины — но не признаешься же прямо этому милому парню, что его школьные кумиры закончили так, что одного зарезали в драке, а двое других начали постепенно съезжать с катушек?..       — Знаете, я же тогда спросил, в палате, — тот вдруг смотрит ему в глаза, пристально так, и очень значительно: — ...почему группа распалась? Почему вы закончили совместную деятельность? Вам не удалось внятно ответить, зато теперь я всё понимаю сам. Или, во всяком случае... как бы думаю, что понимаю... Даже, хотя бы, основываясь на ваших последних словах.       Хосок хмурит лоб: ему не по себе от подобной прямоты — но в то же время интересно, к каким таким выводам пришёл его собеседник, поэтому он смотрит на того с немым вопросом в глазах.       — Вы попросили подарить вам какой-нибудь диск, запись концерта или песни, вашей собственной группы — это значит только то, что вы не пожелали сохранить при себе ни один экземпляр, — пока не особо понятно, к чему он клонит: — Мне повезло, я достаточно много работал волонтёром на городских фестивалях, так что скопил достаточно всего этого добра. И ещё я знаю многих людей, которые до сих пор хранят у себя какие-то подобные вещи, попавшие к ним случайно или даже купленные у других. И это вовсе не потому что им нравится коллекционировать всякий хлам — а потому что этот хлам в самом деле многого стоит, — он говорит с придыханием, всё ещё глядя Хосоку в глаза и явно надеясь найти в них какой-то особый отклик: — В конце концов, даже если кто-то мог с лёгкостью обозвать вас любителями или малолетками... слухи о «Волках» каким-то образом доходили даже до Сеула, потому что музыка — это как паутина или сеть, нити которой протянуты повсюду: слухи разносятся по ней быстро, и хорошие песни заражают людей быстрее гриппа. Мне стало известно уже гораздо позже, с переездом, что какой-то определённый период в местной среде водилось много разговоров про талантливых ребят из Аняна, которые репетировали в школьном подвале и исправно посещали каждый городской фестиваль.       — Я и не знал об этом.       — Что, кстати, тоже подтверждает мою догадку.       Хосоку совсем не нравится то, что какой-то малознакомый ему паренёк с умным видом говорит нечто вот такое, пока не замечает у него во взгляде грусть, даже откровенную жалость — но не раздражающе-унизительную, а искреннюю и учтивую. Ему и самому становится грустно от этих больших карих глаз, за себя и за многие вещи, давно и безвозвратно потерянные. Рука невольно дрожит, и пакет стучит о ногу.       «Какая только муха меня вообще укусила попросить об этом?»       — Раньше я всегда считал вас тем, кто хорошо понимает человеческую душу: видит её сложность, изменчивость и хрупкость; вы немало знали о том, как разные эмоции могут повлиять на человека, судя по вашим текстам — даже спустя годы, я сомневаюсь, что можно просто взять и лишиться подобной проницательности, — парень бормочет осторожно и вполголоса, но крайне вдохновлённым тоном. — И вам точно должно быть известно: мир сложен и многообразен до безумия, так что было бы странно, если бы по нему можно было двигаться только в одном направлении.       — И что ты хочешь этим сказать?.. — Хосок всё ещё чувствует себя неловко, и всё же наконец расслабляется, позволив чужим словам достигнуть себя.       — Ничто не однозначно и не абсолютно — нет правил и установок, кроме тех, что мы придумали сами в своей голове, и даже наше отношение к тем или иным вещам объясняется лишь особенностями восприятия, — он смущённо тупит глаза, теребя длинными пальцами край футболки. — Проще говоря, я живу с такой мыслью: мир всё что угодно может позволить нам, если мы сами себе это позволим — пока вы это помните, я знаю, ваша дорога будет лёгкой.       У Хосока вырывается вздох одновременно изумления, недоумения и даже очень лёгкого негодования, потому что людям пора бы уже перестать учить его жизни, ещё и так навязчиво — хватает одного Хёнвона и ещё Кихёна, которого тоже время от времени пробивает на околомудрые мысли, сейчас ещё каждый встречный начнёт намекать, что у него какие-то неверные ценности. Но собеседник сам быстро отступает, помахав перед лицом рукой:       — Простите, я позволяю себе слишком много, — он заметно смущается с собственных слов, почесав ладонью затылок. — Просто... я действительно желаю вам только добра, и мне особо нечего больше предложить, кроме этих слов, — он вскидывает голову и смотрит прямо. — А теперь, простите во второй раз, я должен идти. И поэтому снова, спасибо.       «Спасибо».       Оставшись в одиночестве — если не считать, конечно, всей этой толпы людей, стремящихся попасть в прохладное метро или с неохотой выползающих оттуда — Хосок снова опускает себя в спокойную темноту, зажмурив глаза. Одно это слово, даже произнесённое вполголоса, творит нечто невообразимое с ним. Раньше, он чувствовал, в том углу его души всё время была тьма — липкий туман, грозящий захлестнуть с головой; воспоминания о прекрасном чахли в нём под мраком и пылью. Но сейчас... за считанные секунды всё меняется.       Когда-то раньше Хосоку нравилось ассоциировать эмоции с цветами: если бы чувства были туманом и если бы вились между людьми переливающейся дымкой, прямо сейчас он смог бы увидеть в воздухе нечто кристально-голубое, как небо в ясное летнее утро — небо, на которое смотришь и на мгновение ощущаешь себя свободным; этот момент дарит чувства, как солнечный день посреди февраля — сердце согревается от предвкушения, что в душу вот-вот нагрянет весна.       Если Хосок попытается вспомнить сейчас, ощущал ли он нечто подобное прежде, то должно быть задохнётся в пыли хранилища собственной памяти ещё до того, как отыщет в нём те моменты — но ему не нужно долго копаться в себе, чтобы точно сказать, что на свете для него мало что может с этим сравниться... наверное, практически ничего.       Глупо.       Что за чушь.       Но слишком близкая сердцу чушь.       Очередной душещипательный момент прерывает вибрация телефона, и Хосок растерянно моргает, потому что в этот раз он точно ничего и никого не ждал. Он смотрит на иконку нового сообщения и ещё сильнее удивляется, увидев в строке отправителя имя Кихёна: Кихён обычно пишет ему только если хочет договориться о встрече, но они виделись буквально только что, и это в самом деле кажется странным. Хосок насильно выдёргивает себя из приятного блаженства и читает, прикрыв экран ладонью от солнца:       «Ах да. Я совсем забыл сказать тебе кое-что».       «?» — он быстро отправляет в ответ.       «Добро пожаловать».       Несколько секунд Хосок стоит, тупо уставившись в экран, не имея даже примерного представления, что Кихён пытается сказать этим, пока наконец не спрашивает:       «Куда?»       «В клуб, — и тут же: — В чудесный клуб безнадёжно сумасшедших, проходи, располагайся — тебе понравится».       Он смотрит на сообщение ещё несколько секунд, а затем что-то дёргает его рассмеяться — вполне себе даже искренне, но слишком уж безысходно. И он смеётся, не зная, от боли или облегчения — похоже, правда, что он услышал: мир такая странная вещь — мог ли он думать о том, что когда-нибудь дойдёт и до этого?       Хотя пожалуй, не так уж и трудно сойти с ума в городе, утонувшем в жаре.