Sick Boy

      «Ну и как мне теперь поступить с этим?» — Хосок улыбается, мягко и немного безысходно: у него в руках — упаковка из мутного пластика с трещиной посередине, к ней приклеен только один бумажный стикер с двумя рукописными строчками, названием и датой фестиваля, воспоминания о котором до крайности смутные; на самом диске тоже есть паутинка царапинок (похоже, он был проигран немало раз). Хосок захотел — и без проблем получил, но всё, что он делает с этим несчастным диском уже несколько дней подряд, так это просто берёт его в руки всякий раз, как тот попадается на глаза, разглядывает и щупает со всех сторон: вовсе не потому, что в его квартире нет ни одного DVD-проигрывателя, вернее, поэтому тоже — но не только.       Устав лежать, Хосок разминает затёкшие плечи, упирается ладонью в матрас и тихо, стараясь не разбудить сопящего рядом Кихёна, садится в кровати. После чего оглядывается. Как вообще поступить? — вот это куда более резонный вопрос. Он оценил вчера своё положение: банковский счёт, заметно пострадавший от набега чудища под названием «система здравоохранения», красноречиво намекнул ему, что настало время для незапланированного похудения (для урезания количества калорий и пеших прогулок, если точнее), потому что расходы на еду и бензин рискуют пролететь мимо бюджета; а тот факт, что за три дня он не получил ни одного звонка или сообщения, хотя до сих пор не рискнул вернуться в «Серую лошадь» после громкого скандала, который они с Хёнвоном устроили — это вполне красноречивый признак наступившего в его жизни кризиса отношений. Мало того что Хосок угробил свою дружбу с Чжухоном до такой степени, что тот начал его избегать, так к тому же ещё разругался с Хёнвоном в пух и прах, плюс создал у Хёну о себе не самое лестное впечатление — супер-комбо, в общем, нечего больше сказать.       И это даже далеко не всё. Если бы Хосоку было не лень детально расписать свои проблемы на листочке, ему бы потом наверняка пришлось бежать за новой ручкой в соседний киоск. Однако... однако. Сегодня утром, продрав веки уже задолго после рассвета и неохотно выпутавшись из пелены удивительно безоблачных снов, он по привычке инспектирует своё состояние и нешуточно так удивляется.       Утро начинается с открытия. С открытия того, что он просто превосходно себя чувствует.       Этот случай — один из тех редких, когда они с Кихёном засыпают и просыпаются в его квартире, по благоприятному стечению обстоятельств — Хосок почему-то с трудом может вспомнить, каких именно обстоятельств, хотя не обнаруживает пустых бутылок на полу и признаков похмелья в собственной голове. Как бы то ни было, теперь он может сказать с уверенностью, что впредь всегда будет предпочитать именно этот вариант, потому что просыпаться по утрам в гостиной Кихёна, наверное, по ощущениям схоже с восстанием в заколоченном гробу: там почти всегда темно и жутко сыро, а на старой развалюхе, в которой от дивана только одно название, затекают даже такие мышцы, которые, казалось бы, не способны затечь в принципе.       Квартира Хосока, в свою очередь, находится на верхнем этаже высокого дома с восточной стороны, поэтому солнце, вставая из-за новостроек, заглядывает в большие, почти панорамные окна и щедро одаривает их светом; хорошая вентиляция позволяет дышать утренней свежестью, а не грибком с пылью; стены белые, да и вообще весь минималистичный интерьер выполнен в светлых и довольно оптимистичных тонах. Вдобавок, что тоже немаловажно, здесь имеется вполне приличная кровать, хотя Кихён всё равно умудряется развалиться на ней так, что занимает своей не внушительной, казалось бы, тушкой три четверти всего пространства, зато Хосок опять стаскивает с него всё одеяло в отместку, хотя и не совсем осознанно — вот так происходит с ними всякий раз, вне зависимости от того, куда их заносит в ту или иную ночь.       Должно быть, Кихёна тоже угнетает его тоскливое жилище. Совсем недавно решили сносить тот сгоревший дом, который чернел у него во дворе поверх окружающих малоэтажек обелиском из ада: прикатили какие-то экскаваторы и другие грохочущие механизмы, уже третий день сутки напролёт что-то оглушительно сверлили, дробили, крушили, разбирая монстра по кусочкам — воздух пропитала красно-чёрная пыль, так что за окном стало ещё больше тумана, едкого и забивающегося в лёгкие. Кажется, да, именно поэтому Кихён и решил побыть гостем сегодня: потому что в подобной атмосфере у кого угодно может поехать крыша.       И Хосоку удаётся вспомнить всё это только когда он замечает на столе ноутбук: Кихён не просто пришёл к нему вчера вечером, он сидел тут целый день и работал, пока Хосок молча обдумывал свою непростую жизненную ситуацию и пялился в потолок — странно, как воспоминания порой ускользают от него, словно он смотрит на собственную жизнь со стороны и поток событий проносится где-то рядом с ним, а не сквозь; хотя удивительно, насколько отчётливо Хосок помнит про вечер: то, что Кихён готовил вчера на ужин для него, и чем они занимались после ужина — да и как такое забудешь; но вообще-то, сейчас Хосоку вообще ничего не хочется вспоминать, у него есть только желание: наслаждаться моментом — лучшим сценарием утра, который он пока может себе представить.       На часах уже почти десять, но торопиться некуда всё равно — и Кихёну тоже, раз уж его тупой, вечно орущий в три горла будильник до сих пор не сработал. Хосок не может смотреть на него спящего без улыбки: слишком уж редко в строгих чертах лица может отразиться настолько безмятежное, непритворное умиротворение — и даже если в конце концов Кихён будет зол, проспав всё на свете, мысль о том, чтобы его будить, кажется каким-то кощунством. Хосок только убирает аккуратным жестом с его лица волосы, растрёпанные и довольно сильно отросшие за последнее время, чтобы лучше насладиться этой греющей сердце картиной, пока Кихён сам не проснулся и не влепил ему в глаз; вот только взгляд сразу же падает на прокол в его ухе и торчащий оттуда серебряный «гвоздик» с чёрным блестящим камушком. Хосок хорошо помнит вкус металла на языке и то, как он касался сережки губами в сумраке: вчера Кихён спрашивал, понизив голос до шёпота: «правда же мне идёт?» — Хосок отвечал, что да, хотя вообще-то он довольно смутно понимает, зачем люди делают дырки на теле там, где их изначально не было. С другой стороны, а кто он вообще такой, чтобы решать, как другим поступать с собой... Кихёна явно понесло на эксперименты со внешностью, и к этому, похоже, придётся привыкнуть.       Оставив его в сновидениях — довольно блаженных, судя по улыбке на губах и неразборчивому полусонному бормотанию, Хосок наконец встаёт, быстро накидывает на себя домашнюю одежду и идёт заваривать чай. А когда он возвращается, то весь сон с Кихёна уже как рукой снимает — но это не удаётся засечь до определённого момента, пока Хосок не берёт обратно в руку диск, оставленный на простыни, и снова не задерживает на нём свой взгляд.       — Это тебе не книжка, чтобы туда пялиться: сколько ни продолжишь, толку будет ноль, если ты не киборг и у тебя нет считывающего устройства в мозгу, в чём я явно сомневаюсь, — Кихёну удаётся изъясняться даже слишком сложными фразами для человека, который едва-едва успел продрать глаза, но похоже ему режим не позволяет не начать день с какого-нибудь язвительного комментария. — Я тебе ещё вчера сказал, чтобы ты воткнул эту штуку в мой ноутбук, если тебе больше некуда, хватит уже фигнёй страдать.       — Нет, я... — Хосок теряется, мотает головой и быстро кладёт диск на тумбочку. — У меня сейчас не то настроение.       — «То настроение» у тебя появится когда-нибудь, скорее всего, никогда, это я тебе гарантирую, — Кихён стремительно вскакивает, собирает свои вещи в охапку: его очевидно совсем не тянет наслаждаться пленительной магией ленивого утра. — Впрочем, твоё дело, просто учти, что ноутбук исчезнет отсюда вместе со мной в ближайшие пять минут.       Каждое мгновение своей жизни Кихён торопиться куда-то, он не может долго усидеть на месте, а пятиминутный отдых — это большее, что ему положено себе позволить поверх сна, как будто в каждую минуту безделья он с ужасом ожидает наступления небесной кары. Вполне возможно, Кихёну в самом деле есть куда бежать и чем заняться, потому что дела на его работе только идут в гору, и университет он пока не совсем с концами забросил — но Хосока всё-таки серьёзно беспокоит вид мельтешения и бесконечной суеты, которой тот окружает себя в любую секунду бодрствования. Он вспоминает, как сам отвратительно себя чувствовал, когда загонялся до десятого пота, сравнивает это с состоянием внутренней лёгкости и покоя, вот как сейчас даже, и задумывается: почему людям так трудно хотя бы время от времени вспоминать о том, что нужно остановиться, сделать глубокий вздох и позволить миру догнать себя? Впрочем, если так подумать, Хосоку эту простую вещь никто никогда не объяснял — он сам дошёл до осознания её важности на горьком опыте, и теперь ему правда очень хотелось бы поделиться с Кихёном своим открытием.       Вот только когда он переключается обратно на реальный мир, то вообще не осознаёт, что сейчас произошло, а главное как и когда: за короткое время его раздумий, Кихён уже успел сходить в ванну, одеться, убрать в сумку ноутбук и крикнуть с порога, что ему пора — как будто они оказались в совершенно разных петлях времени, а теперь вот снова сошлись в одной точке.       — Эй, слушай... — растерянный и немного сбитый с толку, Хосок пулей вылетает в коридор, но не успевает договорить.       — Ащ, точно, — Кихён ударяет себя ладонью по лбу, одновременно скидывает ботинки и проскальзывает в зону кухни, где берёт стремительный курс на холодильник, чуть не ныряя в него с головой.       — Ты не мог сразу остаться и позавтракать?..       Тот качает головой и что-то неразборчиво мычит, погружаясь в холодное чрево всё глубже, и наконец у него в руках оказываются какие-то остатки, вроде бы, рыбные консервы, ещё не испорченные, но по запаху уже отдающие характерным душком — при своём текущем материальном положении Хосоку вроде как не полагается особо привередничать.       — Нет, это я не для себя, — объясняет Кихён, пока не особо понятно, и возвращается к двери.       — У тебя дома я вообще-то так не делаю! — Хосок практически кричит ему вслед. — Поставь на место, это мог бы быть мой ужин!       — А у меня дома всё равно ничего нет, — уже на пороге, Кихён разводит руками, и хочется добавить: «справедливо».       Он не оставляет консервы в покое, и когда до Хосока наконец доходит, для чего их пришлось пожертвовать, ему хочется просто взвыть: «только не говори, что...» — но Кихёну наплевать, он слишком увлечён волонтёрской миссией в подъезде. Придавленный осознанием, Хосок на полном серьёзе намеревается подбежать и силой отбить свой ужин — но уже слишком поздно: из-за угла показывается тень, и адское клацанье изогнутых когтей по кафелю разносится нестройным эхом, а захлёбывающийся вопль голодного безумия прошибает его до костей, натолкнув на мысль о том, что остаться в безопасной зоне за порогом — лучшее решение.       Кихён доходит до середины коридора с самым невозмутимым видом, ставит банку консервов на пол у ступеней, и, когда растрёпанное белое (когда-то бывшее белым, теперь, скорее — пыльно-серое) чудище ластится к его ноге, он наклоняется и с довольной улыбкой чешет потрёпанные уши, вызывая откуда-то из самых недр гортанный, булькающе-тарахтящий звук, напоминающий шум забитой мусором турбины вентилятора.        Хосок всегда испытывает какой-то инстинктивный ужас при виде этой картины, а ведь Кихён липнет к этому чёртовому коту всякий раз, когда бывает у него дома. А что ещё хуже, кот тоже проникается к нему в ответ чувствами крепкой привязанности, так что теперь он чуть ли не постоянно околачивается где-то рядом с квартирой Хосока, всё ближе и ближе, и постоянно нагнетает в преданном ожидании своего двуногого спасителя, несмотря на то, что тот появляется здесь довольно редко. Хосок доходит до того, что ему приходится преодолевать лестничные клетки в два прыжка и буквально слетать вниз по ступеням, потому что при встрече с этой тварью он может только пнуть её или скинуть с лестницы, чтобы самому не пострадать от клыков и когтей — но Кихён сказал ему, что он рискует сильно поплатиться, если попробует причинить вред бедному бездомному животному хотя бы ещё раз.       — Ты совсем меня не бережёшь... — Хосок цедит сквозь зубы, приложив ладонь к лицу, со смесью страха, обиды и напряжения, а про себя добавляет: нашёлся, тоже мне, защитник обездоленных.       — Я помню, ты как-то говорил, что страдаешь от акрофобии, — Кихён выпрямляется, напоследок пригладив спутанную кошачью шерсть. — А что насчёт галеофобии?..       — Я не боюсь кошек! — он буквально шипит с порога, а ступить дальше всё ещё не решается, поймав на себе отблеск, как ему кажется, какой-то совсем не животной, а вполне осмысленной ненависти в горящих жёлтых глазах. — Это не кот, это нечистая сила — а ты просто как служитель дьявола!       — Хватит нести чепуху, — протерев ладони влажной салфеткой, Кихён бросает под ноги взгляд, полный сожаления. — Только посмотри, он так одинок. Вот прямо как ты. Ты так ненавидишь его потому, что он так на тебя похож?..       Хосок выпадает в осадок, мягко говоря, с такого внезапного и отнюдь не льстивого сравнения, ещё раз таращится на кота, который тоже решает потаращиться на него — и, если коты умеют думать хотя бы поверхностно, значит в головах их обоих проносится одна и та же мысль: «Чего у меня может быть общего с этим мохнатым/лысым ублюдком?» Хосок очень обиженно складывает руки на груди и взглядом просит Кихёна объясниться, а кот, видимо, смиряется и продолжает жевать.       — Ну смотри, — Кихён, в свою очередь, оказывается захвачен собственной идеей: — Вы оба ступили в этот мир с самыми светлыми ожиданиями и надеждами, а затем оба очень сильно разочаровались в нём, испытав на себе лишения и жестокость: теперь вас все пинают и шпыняют, на вас смотрят свысока другие, поэтому вы и кидаетесь на людей, в меру возможностей бьёте им морды или расцарапываете ноги, вы, повторюсь, одиноки, у вас почти нет друзей, а самое главное, — Кихён многозначительно ухмыляется, — для вас обоих, для ваших печальных и серых жизней, единственным светом впереди замаячил именно я.       — Не много ли ты берешь на себя, а? — Хосок возмущается как-то по инерции, а на самом деле его пугает то, как логично и справедливо всё это сейчас прозвучало.       — Нет, — Кихён только мотает головой. — Не много. Будешь отрицать?       Хотел бы он отрицать, конечно, но куда ему.       — Да ладно, я... понял, о чём ты, — бормочет Хосок, слегка подавленный; он надеется сразу сменить тему, так что выдавливает из себя немного наигранного возмущения по другому поводу: — Вот только знаешь, такими темпами тебе скоро придётся решать, кто из нас двоих тебе дороже, потому что, пособничая этому чудищу, ты существенно обделяешь меня — я ведь умру, я помру с голоду, и ты будешь в этом виноват, ты готов принять такой грех на душу, а?       — Тц, не драматизируй, — Кихён лишь безразлично отмахивается.       — Эй, я сейчас совершенно серьёзно, и это знаешь ли, и мне не смешно, а страшно. Я не хочу, чтобы это кошачье отродье меня пережило — а ты хочешь? — Хосок замолкает и вдруг задумывается: — Сколько ему вообще лет, по-твоему?..       — Ты говорил, что он живёт здесь слишком долго, чтобы быть молодым — но на вид не скажешь, что он старик по кошачьим меркам. Трудно угадать.       А коту нет ни малейшего дела до их разбирательств: он просто уплетает за уши консервы, с громким чавканьем, и иногда машет облезлым хвостом, не сдерживая удовольствия — вот ведь мало кому-то нужно для счастья; Хосок успокаивается, потому что, в конце концов, каждое живое существо, каким бы раздражающим и мерзким оно ни было, заслуживает сострадания. И если Кихёну так уж хочется быть «светом» для местной блохастой нечисти, Хосок не станет ему мешать — но сам продолжит держать с животным безразличный нейтралитет, помня о рваном шраме на голени, который до сих пор не затянулся и не затянется, кажется, уже никогда.       — Ладно, увидимся, — Кихён в последний раз одаривает его взглядом и делает шаг к лестнице — только сейчас Хосок вспоминает, что кое-что так и не договорил.       — Стой, — он порывается следом, но дёргается назад, когда вставший между ними кот поднимает голову, — да что б тебя... — в конце концов, Хосок просто замирает около двери, — ... чем ты занят вечером? Есть немного свободного времени?       — Ну, смотря для чего, — Кихён отзывается уже откуда-то снизу, довольно уклончиво.       — Я хотел предложить... — Хосок немного мнётся и радуется тому, что его неожиданное стеснение может выдавать только голос: — Не хочешь прогуляться? Сходить куда-нибудь. Просто отвлечься.       — И от чего это тебе отвлекаться, интересно?       «Да не мне отвлечься, а тебе, идиот», — бурчит Хосок про себя, с неожиданным раздражением, а вслух говорит только:       — Просто понял, что хочу расслабиться и провести с тобой немного времени. Я многого прошу?       — Нет... — всколыхнувшееся было изумление тут же пропадает из голоса Кихёна без следа: — Просто понимаешь, я сегодня дежурю в ресторане, мне надо будет закрывать за всеми смену: когда остальные работники уйдут, я должен буду проверить, всё ли закрыто и выключено в залах и на кухне, убрать вещи на свои места, если что-то будет плохо лежать, всё в этом духе — иначе говоря, закончу поздно, но если тебя это не смущает, можешь прийти около одиннадцати и подождать внизу.       — И у вас каждый день кто-то из персонала этим занимается?       — Раньше это было работой охранника, но он недавно уволился — мы пока не нашли нового, и пришлось организовываться вот так.       Хосок вспоминает тучного, усталого мужчину за столом при входе в ресторан — того, которому как-то салютовал Минхёк — кажется, тот ещё пробормотал после этого «ну и когда я уже уволюсь» — быстро же кончилось у него терпение. Конечно, Минхёк кого угодно может довести до крайности в самые короткие сроки, но дело вряд ли только в этом: работа охранника сама по себе выглядит достаточно неблагодарной.       — Есть ещё кое-что. Условие, — Кихён вдруг продолжает. — Если хочешь, чтобы я куда-нибудь сходил с тобой, зайди вечерком в какую-нибудь хорошую забегаловку и купи мне куриных ножек, можно острых, штук шесть, а лучше двенадцать — и это будет вполне достойным поводом разделить с тобой компанию.       — И ты это сейчас серьёзно?..       — Если сделаешь это для меня, рискуя помереть с голоду, я буду очень польщен! — голос Кихёна теперь доносится с нижнего этажа и буквально искрит довольными нотками. — И я сделаю всё, что тебе захочется... возможно.       В воцарившейся тишине Хосок снова переводит взгляд на кота — кот смотрит на него и шипит — громко бурчит его пустой желудок, но что-то всё равно подсказывает: даже если бы перспектива голодной смерти маячила перед ним уже сегодня, он всё равно бы долго не думал над тем, как поступит, потому что... всё просто: он по-прежнему кретин и по-прежнему лишен способности рационального мышления во всём, что касается Кихёна, вот и всё.       «Ну хоть в чём-то я с тобой согласен», — слышно сквозь прощальный пренебрежительный мяв, когда кот наконец уничтожает без остатка его несчастные консервы и пропадает на чердаке, махнув хвостом.

***

      Всё выглядит точно так, как Хосок успел запечатлеть в своей капризной и не всегда достоверной памяти: каждое очертание в точности повторяет картину того дня, как будто пространственно-временной хронометр треснул, сломался здесь, и мир замер — такой малюсенький мирок за железными дверями, вход в который теперь ограничен табличкой с корявой и наспех нацарапанной маркером надписью «закрыто». Это необыкновенное место Хосоку так отчаянно дорого и необходимо, а теперь оно выглядит мёртвым, и пустым, и заброшенным — может, всему виной ещё не остывшие воспоминания, но он почти готов поклясться, что может различить в духоте кислый, преющий запах отчаяния, и горечь, и ещё — безысходность, буквально схватившую его за горло.       Всё-таки удивительно то, насколько хорошо стены умеют помнить.       Хосок предполагал, что их с Хёнвоном выходка не останется без последствий, но у него не возникало и мысли, что всё дойдёт до полной остановки деятельности «Серой лошади», пока не ясно ещё, на какой срок; а меньше всего он ожидал, что станет первым, кто вернётся на пепелище этого глупого скандала — впрочем, нет, нельзя быть уверенным, что за целых три дня здесь не было ни единой души... но если кто-нибудь всё же и приходил, кажется, что он ничего не тронул.       Только так кажется.       Присмотревшись внимательнее, Хосок обнаруживает как минимум две вещи, которые не вяжутся с его последним воспоминанием: осколков кружки нет — их убрали, но что важнее, на том самом столе, куда Хосок, как он отчётливо помнил, толкнул Хёну в приступе бессилия, теперь лежит записка. Маленький, неровный клочок бумаги, исписанный почерком человека либо вынужденного писать левой рукой, либо излишне расчувствовавшегося — даже в этих каракулях Хосок без труда разбирает почерк Хёнвона: он очень медленно перебирается взглядом по строкам, разбирая пляшущие по сторонам, изломанные буквы, которым явно настолько же плохо, насколько было плохо человеку, написавшему их; на лице Хосока отвердевают все мускулы, и он забывает о том, чтобы моргать, наверное, минуты на три, но даже не думает об этом.       «Хочу попросить прощения.       Когда думаю об этом сейчас, я весь горю от стыда — не потому что был груб и резок, а потому что старался задевать намеренно и больно, я бил в слабые места, о которых прекрасно знал.       Но у меня тоже есть слабые места, Хосок. Ты даже представить себе не можешь, насколько сильно я устал и... насколько сильно мне страшно. Страх Минхёка, парализовавший его тогда, у мусорки — ничто, по сравнению с тем, что съедает меня каждый день; я трус, и всё же я гордый трус, поэтому никогда не говорил тебе о своих настоящих волнениях в лицо. Но я расскажу о них сейчас, потому что просто хочу, чтобы ты меня понял.       У меня мало что есть — почти ничего, если честно — и я слишком привык держаться за жалкие крохи, что имею, цепляться за них со всем отчаянием: моя квартира, моя работа, дружба с тобой — это почти всё, что у меня было, или скорее то, на что я сильнее всего полагался до сих пор; я потерял одну из этих вещей, буквально пару дней назад, а сейчас чувствую, что теряю вторую.       Таким образом, то единственное, что осталось у меня и от меня — эта работа: лишусь её — и кем я стану? Я вовсе не тот человек, который может легко приспосабливаться к чему-то новому, неизвестность слишком ужасна, я боюсь остаться без ничего, и я совсем не уверен, что смогу выкарабкаться — именно поэтому я и должен сделать всё от меня зависящее, чтобы помочь «Серой лошади» устоять и чтобы помочь устоять самому себе.       Иногда я чувствую, что в твоей душе есть буря, и с недавних пор она затягивает меня тоже, потому что ты делаешь странные вещи и меня тащишь за собой вниз — я не могу так и не хочу. Не держи зла, просто постарайся понять, я правда за тебя волнуюсь и... чего скрывать, я волнуюсь за себя даже больше. Возможно, ты готов окунуться в безумие и безрассудство, но я — нет. Мне нужна твёрдая почва под ногами, а рядом с тобой её не найти.       Возможно, мы оба оказались виноваты, но скорее всего ничьей вины здесь искать не нужно: просто мы чувствуем реальность по-разному и видим разные пути решения проблем, поэтому и не можем услышать друг друга. Мы не встретимся какое-то время, может быть, пару дней, а может быть — недель, это зависит от того, что Хёну решит делать дальше, но не беспокойся об этом, ладно? Я остался без квартиры, но уже нашёл, где мне жить — я буду в порядке, а значит и тебе тоже следует заняться собой.       Надо только пережить этот кризис. Надо только разобраться с этими временными трудностями, и тогда мы оба сможем жить как раньше... или даже лучше.       Я обещаю».       Хосок перечитывает это письмо несколько раз подряд, вдоль и поперёк, с конца и с начала, так что многие фразы прочно оседают в его сознании: на самом деле, ему очень хотелось бы знать, какое такое судьбоносно-важное решение встало перед Хёну, и где Хёнвону удалось найти для себя временный, а то и постоянный приют — но бумага не даёт ответов, она не способна донести ни одного вопроса адресату. Но в этом и смысл писать от руки, иначе бы Хёнвон использовал электронный мессенджер...       Но все возникшие вопросы — просто ничто по сравнению с эмоциями, которые Хосок сейчас испытывает: что задевает его сильнее всего, так это, конечно, фраза: «Я обещаю» — потому что за всё время, что они знакомы и дружат, Хёнвон ещё ни разу не обещал ему ничего, да что там: вообще хоть кто-нибудь из друзей, говорил ему вот так, что всё будет хорошо? — ах да, Чжухон однажды убеждал, что верит в него всем сердцем, но всё же... то было по телефону. На самом деле, Хосок всегда мечтал о том, чтобы кто-то сказал, глядя ему в глаза: я обещаю, что всё будет хорошо — но от Хёнвона ему хватит даже слов, наспех нацарапанных на бумажном обрывке, потому что... Это всё-таки правда, что он в чём-то гордый и в чём-то не любитель лишних сентиментальностей, и вообще он не тот человек, который станет произносить нечто подобное вслух, даже если сердцем чувствует, что должен.       Хосоку будто нашёптывают сквозь строки: «расслабься... мы справимся... мы сможем разобраться с этим... а то, в чём сейчас нуждаешься ты — время наедине с собой».       Зажмурившись на мгновение и усиленно потерев виски, Хосок убирает листок в карман, а затем в очередной раз оглядывается: он снова видит прошлое «Серой лошади», и все дни, сохраненные в памяти, вплоть до последнего, после чего в голову приходит давняя, хорошо знакомая ему мысль — «Запирая звенящую пустоту и тишину в пустынном зале, он боится, что без присмотра они поглотят здесь всё и ничего не оставят в целости» — так вот, если он решит переложить все проблемы на других и уйдёт сейчас, то что же увидит после того, как вернётся?.. когда Хосок в компании Кихёна закрывал это место на ключ три дня назад, вся «Серая лошадь» от пола до потолка казалась пронизанной чувством лёгкого безумия, а теперь запустение грозится заполнить собой всё — словно это место уже предчувствует свою печальную участь и готовится встретить могильный покой.       Когда в голове становится слишком уж много подобных гнетущих мыслей, Хосок надеется отвлечься: ему хочется обойти и осветить каждую комнату, лишь бы только вдохнуть немного жизни в эти мрачные стены; но оказавшись в коридоре, он с изумлением отмечает, что не так уж там и темно: пол исчерчен чёрно-жёлтым — одна из дверей в самом конце оказывается приоткрыта, и именно оттуда исходит мягкий, рассеянный свет. Хосок делает несколько осторожных шагов вперёд и удивляется ещё сильнее, когда понимает, что это кабинет Хёну: хотя начальник и бывает рассеянным, но не до такой же степени, чтобы не выключить свет и не закрыть дверь, уходя — вполне возможно, Хосок ошибся, когда подумал, что сейчас он совсем один в клубе. Но в то же время... разве передняя дверь, когда он пришёл, не была заперта снаружи?       — Хён?.. — Хосок подходит и берётся за косяк двери: ему никто не отвечает, кроме тишины, нигде — ни звука, только кажется, что какой-то плеск доносится из дальней ванной комнаты, хотя это вполне может быть гудением труб.       Вообще-то, Хосок воспитан не нарушать личное пространство других людей, если их нет на месте: он даже и не думает заходить в кабинет сначала, хочет только заглянуть и удостовериться, что там действительно пусто, но... то, что он обнаруживает за дверью, когда чуть-чуть приоткрывает её, поражает настолько, что заглушает в сознании все принципы, заставляет сделать уверенный шаг за порог — взгляд мечется по углам комнаты и не может охватить величину того хаоса, в который погружено всё вокруг. Хёну бывает рассеян — это да, но в то же время он безумно аккуратен и порядочен; вот только в данный момент язык не поворачивается так сказать. В кабинете царит полнейший кавардак, весь пол усыпан бумагой: тетрадками, исписанными листами, папками — широкий стол завален хламом, под столом — коробки, все напрочь выпотрошенные, перевёрнутые вверх дном, и вообще вещи из разных углов свалены в неразборчивую груду посередине, а рядом есть ещё кучки поменьше, и всё это — макулатура и прочие мелочи, похожие на никому не сдавшийся мусор.       Словно ураган повсюду прошёлся.       Хосок на полном ходу вбегает в кабинет хёна ещё и потому, что ему в голову сразу ударяет вполне логичная мысль: «приходили воры!» — но, если подумать хорошенько, какие к чёрту воры, если у входной двери всё-таки не был взломан замок? В любом случае, кто бы ни побывал здесь и ни перевернул всё вверх дном — был ли это сам Хёну или кто-то другой, возможно, кто-то с ключом — этот человек искал что-то. Разыскивал очень усиленно, может быть нашёл, а может быть и нет. Хосок правда не в курсе, да и откуда ему знать, есть ли в этой комнате какие-нибудь ценности и тем более где их искать, так что он тоже не может удостовериться, что всё на месте. Конечно, можно позвонить Хёну и узнать, в курсе ли он, что его кабинет выглядит как канцелярия после секретарского бунта — это самый разумный вариант, на первый взгляд, вот только... Что, если всё-таки он сам утроил весь этот бардак? — тогда Хосок будет чувствовать себя глупо из-за своей лишней мнительности, и ещё ему наверняка придётся объяснять, зачем он вообще лезет туда, куда его лезть никто не просил.       Ну, в любом случае, Хосок — как воспитанный, хотя и слегка сбитый с толку человек — убеждает себя, что для начала он должен выйти и разобраться уже снаружи, как ему поступить дальше... вот только пока он топчется, ему на глаза попадается кое-что, вполне незначительная вещь, которая так сильно приковывает внимание, вроде бы даже без особой на то причины, что Хосок мигом забывает всё и бредёт, как завороженный, через весь кабинет к широкому захламлённому столу. Сбитый с толку собственной реакцией, он замирает к нему почти вплотную, а затем буквально врезается взглядом в портрет в деревянной рамке, стоящий на самом краю: он долго не может понять, в чём причина, пристально разглядывает совершенно чужое для себя лицо и не осознаёт, почему не может оторвать от него взгляда — смотрит и смотрит, как под гипнозом, выкинув из головы все мысли, которые до этого бешено вертелись и мешались там в кашу.       Хосок, как натура чувствительная и творческая, относится к тем ещё не совсем безумным, но уже чуть-чуть странноватым людям, стремящимся видеть в мире проблески мистического: не полтергейстов каких-нибудь, а нечто куда более тонкое, наделённое глубинным смыслом — иногда, на крыльях вдохновения, он будто бы может чувствовать в воздухе некие ауры, отражающие эмоции и состояния окружающего мира, и никто не может доказать ему, что этого не существует, и никто не в силах подобрать другого слова, чтобы описать это состояние без уклона в эзотерику. Точно так же ни один учёный ни в одной книге не способен описать Хосоку, почему, когда он видит некоторых людей, то начинает испытывать определённые чувства, словно эти люди наделены особым даром и точно в чём-то отличны от всех других.       Девушка на фотографии в комнате Хёну именно такая. На первый взгляд, ничего необычного: ей тут лет двадцать, и она улыбается, как улыбаются все милые девушки, когда их снимают на камеру, а её длинные русые волосы спускаются по плечам. И всё же — почему? — с какой стати Хосоку так пялиться на неё? Ему приходится отвести взгляд, собраться с мыслями — а когда он смотрит на портрет вновь, то всё резко отходит на второй план, а им целиком овладевают глаза незнакомки: большие, тёмные, как спелый мускатный орех... нет, причина не в размере и не в цвете. Дело в том, что они просто лучатся. Полыхают светом. Вот так бывает, посмотришь на некоторых людей и сразу можешь сказать, что у них взгляд какой-то... живой, что ли. Будто бы они видят что-то, чего другие не видят, и наслаждаются тем, чего другие не чувствуют, и знают то, чего не знает больше никто. Такие индивидуумы встречаются иногда: они либо слишком наивны, либо слишком умны по сравнению с окружающими, поэтому и смотрят на мир так странно — но, интересное наблюдение: чаще всего, они умеют быть по-настоящему счастливыми и ценят жизнь такой, какая та есть.       Хосок встречался с подобными людьми несколько раз, но ни с кем не остался в хороших отношениях: по какой-то причине они рядом с ним никогда не задерживались надолго, относились к нему с какой-то странной беспочвенной неприязнью, может быть, из-за его излишней депрессивности.       И эта девушка тоже будто шепчет, не разжимая губ, с оттенком превосходства и осуждения в своих сияющих глазах: «Вот ты вечно с чего-то бесишься, мучаешься, страдаешь, а я знаю, что жизнь — прекрасна. Я знаю это и ни на мгновение не забываю об этом». Вообразив даже, как звучит её голос, и прокрутив его, будто запись с плёнки, несколько раз в собственной голове, Хосок невольно проникается к ней раздражением: кем бы она ни была, её светлый вид не вызывает у него совершенно никаких тёплых чувств.       Вообще, незнакомка может оказаться кем угодно: Хосок совсем ничего не знает о родственниках и близких Хёну. Его сестра? Может... бывшая девушка — вполне вероятно, учитывая то, что внешне у них мало общего, но на самом деле Хосоку до лампочки, ему просто хочется знать, какая судьба могла сложиться у человека с таким удивительным пронзающим взглядом и как эта судьба связана с судьбой его начальника.       Устав пялиться в одну точку, он невольно косит взгляд в сторону — и то, что оказывается там, пусть уже не так завораживает, всё-таки изумляет гораздо сильнее: с краю груды мусора, как бы отложенный немного в сторону, лежит билет на самолёт. Любопытство Хосока, подкормленное один раз, уже невозможно утихомирить, и он подглядывает: место отправления — Международный аэропорт Инчхон, место прибытия — Международный аэропорт Хартсфилд-Джексон Атланта. Очевидно, что это где-то в США — снова что-то связано с Америкой — даже если бы Хосок помнил, из какого города Хёну пришло то дурацкое письмо несколько недель назад, со своими скудными познаниями в географии он вряд ли смог бы сказать, какая связь между ним и этим аэропортом. Впрочем, уже через секунду все размышления уносятся на второй план, потому что взгляд падает на дату — двадцать первое июня. Билет в один конец. И уж тут-то Хосока прошибает холодным потом.       «Хён собирается бросить нас?» — в голове мигом рождается паническая мысль, сердце заходится, и снова в памяти всплывают слова из записки Хёнвона: «Всё зависит от того, что Хёну решит делать дальше...» — но потом Хосок смотрит немного вправо, и всё мигом проясняется.       Дата на билете — неправильная, она не из будущего, а из прошлого, значит билет давно просрочен, вот уже почти год как. И Хёну вовсе не собирается бросать их, он собирался. И даже более того, Хосок сам прекрасно знает об этом, потому что Джисон сказал ему весной: он обмолвился, когда они сидели у него в машине через несколько дней после пожара, с которого в «Серой лошади» начались все глобальные проблемы, что однажды Хёну всерьёз раздумывал оставить свою должность в клубе и куда-то уйти... значит, это именно тот случай? Меньше всего Хосок предполагал, что хён собирался улететь за границу: что ему было там делать и было ли это как-то связано с девушкой на фотографии? Он не удивился бы, окажись это так. Но Джисон не объяснил ему ни причин всего этого, ни почему Хёну в конце концов передумал и почему не вернул билет, если всё равно не собирался никуда лететь — так много вопросов и так мало ответов, Хосоку начинает казаться, что всё это постепенно сводит его с ума. Вполне возможно, это типичная проблема для того, кто слишком много лезет в чужие дела — впрочем, он пытался убедить себя оставаться в стороне ещё во время истории с письмом, но тогда у него не получилось — не выйдет и сейчас.       Хосок кладёт билет точно на то место, где нашёл его, и на всякий случай детально восстанавливает разговор с Джисоном в памяти, а заодно и то, что он помнит о прошлом июне. Во втором случае, совершенно ничего примечательного не приходит в голову — это был один из тех месяцев, который пролетел незаметно и ничего особенного не представлял из себя, казалось бы; зато насчёт первого, кое-что в памяти всё-таки всплывает. То, ради чего Джисон завёл разговор — не сам факт, что Хёну хотел куда-то уехать, а то, что ему пришлось сделать в связи с этим. «Он даже составил заверенный документ, указом которого собрался предоставить права на управление "Серой лошадью" другому лицу» — вот она, ключевая фраза. Почему-то только теперь к Хосоку приходит решительная мысль, что он хочет увидеть этот документ своими глазами, и кое-что даже подсказывает ему, что в нынешней ситуации это не такая уже трудновыполнимая задача, стоит только захотеть.       «Всё так же и лежит в долгом ящике» — таким был ответ, когда Хосок спросил, где документ находится сейчас, и почему-то ему кажется, что это не только метафора. Хотя учитывая, что большая часть бумаг, когда-то лежащих в ящиках, сейчас вывернута наружу, задача найти что-то в кабинете кажется практически нереальной... с другой стороны, этот документ наверняка важен, поэтому вряд ли он станет валяться где попало. Поэтому, Хосок открывает наугад несколько ящиков, сначала в столе — все они оказываются пусты, затем ненавязчиво, как бы между делом, проверяет шкаф (где-то на задворках сознания пробуждается чувство вины, но особенно не высовывается), и в конце концов его как будто всерьёз изумляет то, что он наконец видит в самом нижнем ящике без ручки, уже до него чуть приоткрытом, одну-единственную полупрозрачную папку. Не совсем ясно, что за шестое чувство подсказывает залезть в неё — может быть, тот факт, что это единственная не пустая папка во всём кабинете — но то, что Хосок ищет, действительно оказывается там.       Он где-то минуту внимательно смотрит в бумаги, бегло прочитывает их от начала и до конца: всё именно так, как Джисон и говорил — кажется, соблюдены все тонкости, кроме одной: имени человека, которому предполагалось взять на себя ответственность за «Серую лошадь» в нужной строке нет. То ли Хёну передумал уезжать до того, как решился его вписать, то ли вовсе не нашёл нужного кандидата — этого Хосок уже не узнает.       И неизвестно, сколько бы он продолжил так стоять и сколько бы ещё новой и шокирующей для себя информации смог раздобыть здесь, если бы его не заставил всё бросить шум снаружи — в гробовом молчании, мгновенно привлекают внимание отдалённые голоса и шаги, нарушающие таинственное и немного жуткое безмолвие. Они вряд ли доносятся из коридора, скорее, откуда-то дальше — из главного гостевого зала, но Хосок предусмотрительно оставил дверь открытой, так что неразборчивое эхо доносится до него ещё издалека. Он так и замирает с документами в руках, будто уже пойманный с поличным, а прежде смирное чувство вины взрывается вспышкой и приливает к лицу стыдом — ему кажется, он сделал что-то, чего не должен был, какую-то очень нехорошую вещь; если Хёну узнает об этом, у него наверняка возникнут проблемы.       Хосок быстро берёт себя в руки, пихает бумаги обратно в папку, вроде бы точно так, как они лежали до этого, и пытается привести всё в прежний вид, а затем ещё раз в панике прислушивается, не приближаются ли шаги.       Только бы это был не Хёну. Хёну обязательно спросит, что он забыл здесь.       Что ж, даже если это в самом деле Хёну, то не он один: Хосок слышит диалог, и хотя ему пока что трудно отличать голоса и разбирать их, очевидно же, что никто не станет разговаривать сам с собой. Он в последний раз наспех оглядывается, как бы желая убедиться, что всё на своих местах — но здесь и до него почти ничего не лежало на своём месте, так что с этим не возникает никаких проблем. Прежде чем выскочить в коридор, Хосок ещё раз невольно бросает взгляд в сторону портрета девушки — тёмные глаза смотрят ему в душу — и выскакивает в коридор.       По-прежнему в напряжении, постепенно продвигаясь на звуки вдоль стены, Хосок довольно быстро угадывает обладателя более шумного, резкого голоса, его и слышно в основном — это Чжухон, и открытие немного сбивает с толку, потому что Хосок совершенно не ожидал его сейчас встретить; второй голос тоже подозрительно знаком, но он звучит реже, и далеко не сразу удаётся убедиться в своей поразительной догадке насчёт его обладателя. Ясно одно — Хёну среди тех людей нет, и это повод чуть-чуть расслабиться. Хосок приближается к двери в зал и жмётся к стене, не сознавая до конца, зачем ему так скрываться, затем наконец слышит второй голос очень отчётливо:       — У тебя точно не будет проблем?..       Ему едва удаётся не поперхнуться — какого чёрта?! — первая мысль, которую он даже не взялся рассматривать, неожиданно оказалась правдивой: собеседником Чжухона оказался Енбин. Из-за частичных проблем с памятью в последнее время и из-за общей сумбурности всего с ним происходящего, Хосок на мгновение успевает подумать: может, я забыл что-нибудь? — но нет, совершенно точно, в нём нет ни единой догадки касательно того, чем Чжухон и Енбин могут быть связаны; Хосок знал их обоих, разговаривал с ними какое-то время назад, но при нём они друг с другом совершенно никак не пересекались и, казалось бы, не могли пересечься; Енбин был участником его прошлого, а Чжухон — настоящего; и всё же они были здесь сейчас в «Серой лошади», они в самом деле разговаривали между собой, если только он не спит и ещё не окончательно спятил.       — А да ладно, разве я делаю что-то плохое?.. — отвечает Чжухон без тени напряженности в голосе, и его шаги уверенно приближаются. — Так вот, то, что ты просил показать...       — Здесь точно никого нет?.. — но слова Енбина по какой-то причине звучат с куда большей настороженностью и подозрением.       — Я не уверен. Но даже если кто-то и есть, то...       Неожиданный и отчётливый скрип двери в коридоре, прямо позади Хосока, сбивает с мысли и Чжухона, и его самого — он только успевает подумать: «Почему же Чжухон сомневается, когда как должен был проходить через оставленную мной незапертой дверь?» — а потом, когда за спиной раздаются шаги, вместе со вспышкой озарения к нему в голову врывается очевидный ответ: в «Серой лошади» две двери, дурья ты башка. И здесь виноват уже не провал в памяти, просто его банально переклинило: он использовал парадную дверь, которая не закрывается изнутри, а значит и любой другой человек, по его представлениям, должен был поступить так же — но кто мешал Чжухону зайти через заднюю, которая спокойно запирается с обеих сторон, даже одним и тем же ключом? Или нет, что гораздо важнее... кто гарантирует, что никто не сделал этого ещё до Чжухона и даже до Хосока?       Нет уж, гарантировать сейчас можно только то, что Хосок всё ещё заслуженный кретин, потому что он не был в клубе один, с самого начала не был — и зря ему пришло в голову списывать шум в ванной комнате на трубы, и ещё более зря он начал сомневаться в Хёну настолько, что посчитал его способным уйти из клуба, не выключив свет и не заперев дверь. Никуда он не уходил, разве что, в уборную — а Хосок был так близок к провалу, потому что не сумел вовремя подумать о том, что Хёну всегда пользуется служебной дверью, когда приходит в клуб. Его мозги со всеми рациональными суждениями превращаются в кашу и отказываются адекватно функционировать в последние дни то ли из-за остаточных последствий сотрясения, то ли потому что побочные эффекты успокоительного, которое он снова принимал несколько дней назад, чтобы нормально спать, решили вдруг проявиться — вне зависимости от причины, ему это совершенно не нравится; Хосок уже успевает догадаться, что ждёт его за спиной, если он подождёт ещё несколько секунд и обернётся.       Но ждать ему, как ни странно, не хочется: страх попасть под подозрения гораздо сильнее, чем нежелание видеть Чжухона и даже Енбина — чёрт с ними, главное, чтобы у Хёну не возникло даже мысли, что Хосок заходил в его кабинет: ему без того стыдно за своё недавнее поведение, и чего он точно не хочет, так это нового повода для недоверия к себе. И хотя вроде бы кажется, что Хосок не оставил никаких следов, способных доказать что-то против него, на воре, как говорится, шапка горит: то есть, он сам себя выдаст излишним волнением, если Хёну увидит его и станет задавать неуместные вопросы. В общем, чувство самосохранения в данный момент толкает Хосока к тому, чтобы оказаться как можно дальше от этого места, желательно, вообще не попадаться начальнику на глаза, хотя, чёрт, это проблематично: если Чжухон увидит его, уже не получится соврать потом, что за весь день здесь даже духу его не было. В идеале Хосок должен исчезнуть из «Серой лошади» вообще ни с кем не пересекаясь, прямо сейчас — но как ему это сделать?       Сердце стучит бешено, как у загнанного кролика, потому что он — между двух огней, и решение приходит почти неосознанно, а затем так же так же неосознанно принимается, как единственное возможное. На его счастье, прямо рядом с дверью в служебный коридор, у которой он стоит, есть проход за кулисы сцены, и Хосок ныряет в него, наверное, за мгновение до того, как Хёну показывается из-за угла. Таким образом, он оказывается в зале, и через зал же ему теперь нужно просочиться к выходу, потому что с другой стороны кулис пути в служебный коридор нет, есть только спуск по лестнице к танцполу. И единственное, что ему остаётся — это пройти по стенке к основной двери, не привлекая внимания стоящих в другом конце помещения Чжухона и Енбина (хорошо, если Хёну удастся полностью отвлечь их), а затем уже оттуда броситься на выход. В общем, план просто прекрасен, Хосок бы себе похлопал, если бы только не был так испуган и напряжён.       — Эй, что здесь происходит? — стоит Хосоку спуститься со сцены, как дверь во внутренний коридор, теперь оказавшаяся позади него, распахивается, и Хёну встаёт в проёме, явно недовольный тем, что он видит, его голос сквозит каким-то нервным, рассеянным напряжением. Чжухон пугается, но кажется, он действительно не собирался делать тут ничего плохого, поэтому принимается объяснять:       — Прости, что не предупредил тебя, просто меня попросили тут показать кое-что, и я подумал, что мог бы...       Стратегия Хосока срабатывает просто идеально: зал в клубе достаточно большой, чтобы он смог пройти у дальней стенки, не привлекая ничьего внимания, а кроме того, оказавшись перед раздражённым Хёну, Чжухон с Енбином в самом деле меньше всего думают о том, чтобы смотреть по сторонам, вот только... сам Хосок очень хорошо видит их всех, и уже у спасительного выхода он внезапно замечает, что Енбин — не единственный нежданный гость клуба. Третий человек, не произнёсший ни слова за всё время и находящийся поодаль, довольно низкий человек, почти слившийся со стеной — он стоит не спиной, а полубоком, и Хосок видит его, и Хосок узнает его, после чего весь план грозится провалиться напрочь от осознания: он не может это принять, и не может понять, что это вообще всё значит, а тем более как ему на это реагировать.       Всё, что с ним в последнее время происходит — сплошной безумный сумбур. Когда Хосок думает об этом, кажется, этот самый человек что-то слышит, может быть, чувствует — и оборачивается, а тот жмурится и вылетает из зала пулей, при этом максимально бесшумно, проносится по коридору и выскакивает на улицу, чуть не слетев кубарем с лестницы. Хосок не знает, заметил ли его тот парень и услышал ли хоть кто-нибудь его стремительную и трусливую капитуляцию вообще, он совершенно не хочет думать об этом: его снова трясёт, как припадочного, на этот раз от растерянности, непонимания и... даже откровенного испуга.       — Это был Сынхун, — Хосок даже проговаривает вслух, чтобы полностью себя убедить, быстрым шагом спускаясь по пустынной улице. — Совершенно однозначно, это был Сынхун.       Он сжимает ладонями череп так, будто хочет раздавить его — и быстро меняет своё мнение: никакой это всё не сумбур, а какая-то очень сложная схема, сплетение нитей, что неведомым образом проходят сквозь всю его судьбу, связывая её в нечто единое: каждое событие, происходящее с ним, каждый разговор и встреча уже не кажутся такими случайными. Даже если задуматься над тем, что произошло прямо сейчас, можно вспомнить, как Енбин предупреждал Хосока: Сынхун теперь работает в «Пьяной вишне», так что их встреча была вопросом времени; и то, что он пришёл сюда с Чжухоном, тоже можно объяснить тем фактом, что сейчас у репера в «Пьяной вишне» много друзей — но что с ними забыл Енбин, в таком случае? Вероятно всё дело в том, что Енбин и Сынхун старые друзья, оба — бывшие товарищи Хосока, и это вроде бы объясняет все связи — но не факт, что здесь не может быть чего-то ещё.       И какой можно сделать из всего этого вывод? В последнее время самые различные ситуации, в которых Хосок оказывался, вызывали в нём бесконечный поток вопросов — но ему ещё не приходило в голову связывать их во что-то одно. Интриги, что скрыты за фасадом «Пьяной вишни»... внезапная встреча с Енбином, а теперь и с Сынхуном почти через четыре года разлуки... смерть Чунёна... Хосок не может сказать даже приблизительно, где именно тут связь, но он нутром чувствует, что она есть — и ему остается только подождать да посмотреть, найдётся ли в этой картине, что вырисовывается в его сознании пока очень-очень смутно, место для ответов и на другие вопросы, касающиеся Хёну и... возможно, даже Кихёна. На самом деле, такой поворот кажется ему всё более вероятным с каждым днём.       «Я не понимаю почти ничего в происходящем, но обстоятельства уже не выглядят так, будто это я лезу, куда меня не просят... — Хосок доходит до первой же скамейки, падает на неё с подкосившихся ног и нервно стирает со лба липкие капли пота. — Кажется, что события каким-то образом закручиваются вокруг меня сами собой».       Но чего ему точно не приходит в голову, так это того, что миру оказывается мало ошарашить его этим осознанием. И хотя он ещё целый вечер процеживает через себя все эти грузящие раздумья, буквально выжигает в памяти, чтобы не потерять ничего, каждый момент последних нескольких месяцев, который кажется ему хоть сколько-нибудь важным для установления связей между событиями — он даже не может предположить, что уже очень скоро произойдёт нечто такое, что заставит его надолго выбросить из головы все мысли и о «Пьяной вишне», и о секретах Хёну, и даже о чёртовых Сынхуне и Енбине, которые вызывают в нём просто безумное количество неприятных эмоций. В конце концов, всё это — как бы вторично, пока это никак напрямую не касается его жизни, просто происходит где-то рядом в поле зрения и немного мутит воду, а перед глазами у Хосока в данный момент — Кихён.       Сейчас Хосок прекрасно понимает, что ещё долго не сможет расслабиться, но вообще-то вечерняя встреча затевалась как повод отвлечься именно для Кихёна, а не для него — так что всё в порядке; провести время с ним всегда лучше, чем без него, тем более что Хосоку всё равно уже не уснуть без успокоительных, даже если он решит наплевать на всё и пойти домой.       Хорошо, что он всё-таки не пошёл домой — или, может быть, очень плохо; трудно сказать, всё равно дальше происходит то, что происходит, и Хосок никак не смог бы повлиять на это, вне зависимости от условий.       Он приходит в ресторан к одиннадцати, как и обещал — точнее, настенные часы показывают уже «23:06», потому что пришлось потратить время на то, чтобы найти в округе круглосуточную забегаловку, где бы он мог купить для Кихёна курицу; в итоге покупка выходит не то что бы совсем дешёвая, но всё же не настолько бьющая по его истощавшему кошельку, как он ожидал, и поэтому Хосок появляется в пустом холле в довольно приподнятом настроении, сжимая в руке тёплый бумажный пакет.       Видеть это место пустым довольно странно: без охранника, который уволился, и без встречающих у гардероба хостов, и даже без какой-нибудь случайной уборщицы — абсолютное безмолвие в стенах с деревянной отделкой, среди ваз, скульптур и артхаусных фотографий. Хосоку эта тишина с самого начала, почему-то, не приходится по душе: в отличие от той, что была в «Серой лошади» до прихода Чжухона — глухой и запустелой — в этой есть какое-то... напряжение.       Хосок мотает головой, отгоняя непрошеные мысли. Места, в которых обычно много народу, всегда выглядят так, когда пустеют, думает он — но потом его взгляд падает на гардероб: там висит одна мужская ветровка, пиджак и летнее женское пальто — Кихёну определённо не принадлежит ни одна из этих вещей. Вообще, мало ли чья это может быть одежда и кто из работников сейчас остается внутри — может быть, это просто кто-то случайно оставил — и всё равно у него начинает как-то странно сосать под ложечкой, это уже просто какая-то гипертрофированная настороженность, исходящая от внутреннего голоса человека, вынужденного пережить за короткое время много потрясений, только и всего; чтобы утихомирить в себе весь этот беспочвенный стресс, Хосок думает о том, что ему нужно найти Кихёна как можно скорее и не оставаться одному слишком долго в неуютной обстановке.       «Это просто вечер, один из многих обыкновенных вечеров, и разве может именно сейчас произойти что-то ещё более странное, чем то, что я уже видел?.. Почему мне так нравится без причины накручивать себя?»       Вздохнув, он проходит дальше в гостевой зал и останавливается: тут чувство напряженности и какого-то особого внутреннего давления становится всё сильнее, ему уже просто невозможно противиться, и его... даже как-то страшно игнорировать. Хосок нервно сглатывает: где-то наверху, по левую сторону от него, негромко работает вентилятор — вряд ли бы он обратил на это внимание в обычное время, но сейчас, в этой нагнетающей пустоте, мерный шум лопастей заполняет собой всё пространство. Сквозь шум Хосок может расслышать отдалённое эхо шагов, но он не понимает, откуда они доносятся.       Когда он пытается найти источник звука, его взгляд сам собой падает на винтовую лестницу у противоположной стены — Кихён как-то говорил ему, что она ведёт к летней террасе. Открыта ли терраса сейчас для посещения?       Хосок не уверен, что ему стоит идти туда, но это первое, что приходит на ум; и в то же время он чувствует, как неведомая сила тянет его прочь — подальше от этого места, буквально примораживает к земле: конечности тяжелеют, слушаются плохо, и дышать становится всё тяжелее, вздохи прерываются после каждого шага — да что с ним такое, неужто его нервы ослабли настолько, что теперь он может впасть в панику буквально на пустом месте?! Хосок останавливается: сердце стучит, как обезумевшее, и ему очень-очень страшно — всё-таки, интуиция мощная штука, хотя в некоторых ситуациях из-за неё отключаются напрочь все мозги.       В этот момент с террасы доносится шорох, очень отчётливо. А то, что происходит после, сбивает с Хосока всё оцепенение разом — он вдруг слышит быстрый звук удара и короткий крик, даже больше похожий на стон или резкий выдох, будто лопается натянутый воздушный шарик — подавив в себе приступ паники, в последний раз приказавший ему остаться на месте и не видеть того, что там произошло, и ещё не успев испугаться по-настоящему, он инстинктивно бросается вперёд. Тело Хосока реагирует слишком быстро, а разум ещё опасливо пятится, что вызывает явные проблемы с координацией — он спотыкается на узкой лестнице, едва не растягивается на ней, теряет пакет с курицей и важные, как ему кажется, секунды. В конце концов, Хосок кое-как собирает себя в кучу: совершенно не слушающимися руками подтягивается на перилах, скользит вспотевшими ладонями по гладкому дереву — но всё-таки добирается до верха.       Террасу заполняет глухой и вязкий полумрак, но фонарь отбрасывает у лестницы расплывчатое пятно света: увиденное в этом пятне заставляет Хосока вновь оцепенеть и прижать к губам руку — собственная ладонь кажется ему невероятно холодной — а затем мелкая, но чертовски мощная дрожь, как разряд высокого напряжения, проходит сквозь всё его тело, и взгляд на секунду задёргивает мутной пеленой. Голова идёт кругом, так что картинка перед глазами будто распадается и расслаивается; затем в тишине раздаётся леденящий крик, и Хосок сначала не может понять, кто кричит, думает, что он сам — пока до него не доходит, что это вопль вовсе не от ужаса, а от боли.       У него резко колет под грудью, и в мышцы ударяет судорога — он чуть не падает.       То, что вспышкой отпечатывается в сознании, прежде чем Хосок инстинктивно зажмуривается в попытке подавить в себе хотя бы часть предательски парализующего и лишающего ориентации шока — безумный страх в широко распахнутых глазах Кихёна, отблеск металла в сумраке...       И кровь.