Sick Boy

      С той самой ночи время мешается в кашу: если раньше Хосоку казалось, что минуты, часы и целые дни проносятся мимо, то теперь он чувствует себя так, словно вообще не двигается вперед с потоком событий, а падает перпендикулярно ему — вниз, неведомо во что, застывая в единственном моменте — в том самом, когда он, уставший и нервный от беспокойств, возвращается домой из ресторана. Оцепенение. Вот лучшее слово, чтобы описать то, что с ним происходит. Или даже ещё лучше — парализация, разума и тела. Невольная спячка.       На протяжении жизни все считали Хосока деятельным человеком, не склонным к размеренности и тем более к лени: зачастую он даже пренебрегал отдыхом — но чтобы существовать в таком темпе, нужна мотивация: последние несколько лет всегда можно было найти хоть мизерную задачу или цель, чтобы зацепиться за неё. Но теперь Хосок не видит ни единого повода либо же смысла, ему просто не приходит в голову, на что вообще можно потратить время и силы. Однажды утром он просыпается, открывает глаза и обнаруживает, что совершенно пуст.       Ему больше не нужно ничего делать. Ему не нужно никуда ходить. В его жизни совершенно ничего не происходит.       Раньше время было ценнейшим ресурсом: его никогда ни на что не хватало, и даже ради жалкой минутки вечно приходилось жертвовать чем-то — но теперь минутки становятся часами, а затем и днями в таком количестве, что Хосок просто перестаёт различать их. Ему становится всё равно, проходит пять минут или пять часов жизни: исчезают всякие рамки, кроме смен дня и ночи — они напоминают о том, что мир снаружи не рухнул и ничего в нём не изменилось. Он продолжает существовать так, как существовал всегда, ещё до его появления, и будет существовать после, прочный и независимый.       Хосок не ощущает в мире собственной значимости и больше не хочет возвращаться туда. Он не уверен, что может снова подстроиться под его бешеный ритм и даже что это ему по-настоящему необходимо — а если он не нужен миру и мир не нужен ему, то какой вообще смысл куда-то стремиться? Все эти мысли в конце концов доводят до того, что Хосок не может банально поднять себя с постели и сходить в магазин, хотя продукты в холодильнике очевидно имеют свойство кончаться. Впрочем, это не такая уж большая проблема, потому что ест он тоже как придётся: ни о каком трёхразовом питании не может идти и речи — только когда желудок прилипает к спине, он может вспомнить, что надо чем-то наполнить его, не бывает других причин. Он всё равно ничего не делает, зачем тогда ему энергия и силы?       Сначала Хосок искренне убеждает себя, что это состояние временно и необходимо: он должен очиститься в этой пустоте, дать своим истощённым эмоциям и нервам освободиться — но проблема в том, что он не знает, как долго этот гнёт должен разрастаться внутри, чтобы вернулись стремления и воля. Хосок уверен, что может прекратить период упадка в любой момент, когда только захочет — просто пока он не видит повода. Ведь даже если и делать над собой волевое усилие, то ради чего? Очевидно, что Хёну решил не допускать его до участия в решении проблем «Серой лошади», отчисление из университета только вопрос времени, а от Кихёна до сих пор ни слуху ни духу.       Хосок ждёт, что будет нужен кому-то. Но его телефон молчит сутками, а дверной звонок давно покрылся слоем пыли. И лишь в коридоре, время от времени, как будто слышно негромкое клацанье когтей — но даже если Хосоку суждено стать самым одиноким человеком в мире, он ни за что не разделит компанию с тем блохастым чудищем, шарахающимся снаружи в таком же тупом и бессмысленном ожидании неведомо чего. В конце концов, он ещё не совсем с катушек съехал, хотя с каждым днём всё очевидно становится хуже.       Раньше Хосок никогда не замечал, насколько же его квартира всё-таки непригодна для жизни. Она немногим лучше, чем та, что у Кихёна, по правде говоря: её спасает только ремонт, сделанный даже не им самим, а хозяином — в остальном, это такой же пустой склеп: пустая мебель, самая необходимая для базового удобства — кровать, стол, стулья, комод — и никаких украшений, никаких книг, проигрывателя или телевизора, вообще ничего, что могло бы сделать типовую прямоугольную коробку в бетонном муравейнике похожей на человеческое жилище. И не скажешь даже, что он тут время от времени существует уже около двух лет.       На самом деле, пустота и безделье даже не очень-то напрягают, они просто есть и всё, они не заставляют о себе думать — а бесит только тишина, вязкая и мерзкая, не гнушающаяся напомнить Хосоку обо всех жутких вещах, которые ему пришлось пережить: даже ночью, её постоянно хочется чем-нибудь заткнуть. Многие люди используют музыку в этих целях, но Хосок не может: музыка его тоже гнетет, даже ещё сильнее, непременно заставляет о многом думать и испытывать неприятные эмоции — поэтому, он открывает окно. Звуки, кричащие о жизни, врываются в застывший мир: ветер, гудение машин с автострады, иногда голоса и детский смех — по большей части, Хосок развлекает себя тем, что фантазирует: что же происходит там, за рамками дышащего жизнью осмысленного мира, который он так резко отсёк от себя?       Но вообще-то один раз телефон, хранящий гробовое молчание, всё-таки даёт о себе знать. И когда Хосок оканчивает короткий разговор, то заряжается радостью, и в его душе случается пьянящий душевный подъем — возникает искренняя вера, что это и есть то самое — знак о том, что спячке конец, и жизнь наконец продолжится, она должна продолжиться, хоть как-нибудь. Он даже идёт в магазин и наполняет холодильник под завязку на все сэкономленные за последние дни деньги — но к его удивлению и разочарованию, ничего кроме этого не меняется ни в тот день, ни на следующий: всё продолжает идти как прежде, бессмысленно и тихо. Звонок дарит надежду, но не запускает эффект домино, не раскручивает события — а затухает, похожий на случайную искру. Хёну всё ещё не связывается с ним. И Кихён не даёт знать о том, что хочет видеть его рядом.       Давно уже Хосок не ощущал так отчётливо свою бесполезность.       Но потом в какой-то день, абсолютно всем похожий на остальные, телефон звонит снова. Хосок сначала теряется, услышав шум не с улицы, а из-под собственной кровати — ему нужно секунд десять, чтобы сориентироваться, ещё пятнадцать — чтобы вспомнить, как двигать конечностями и перекатиться на край незаправленной кровати. До него очевидно пытается достучаться кто-то очень настойчивый — продолжает звонить, значит и причина должна быть важная, верно? Хосок солжёт по-детски, если скажет, что не чувствует проблеска надежды — но он стал настолько бояться разочарований, что просто не может себе позволить воодушевляться раньше времени. И не зря. Номер оказывается незнакомым.       — Привет, — зато голос — очень даже. — Не отвлекаю?       — Ну... как сказать... — Хосок, мягко говоря, теряется, услышав его и тут же узнав. — Зачем ты звонишь? Откуда знаешь мой номер?       — Ты свободен вечером в субботу? — похоже, что не только Кихён взял за моду пропускать мимо ушей половину его вопросов.       — Суббота?.. — он надолго задумывается над тем, какой сегодня вообще день, хотя знает наверняка, что ни за что не вспомнит; с другой стороны, какой в этом смысл: суббота или понедельник, послезавтра или через неделю — он свободен в любой день. — Да. А что?       — У меня есть хорошее предложение: я приглашаю тебя развлечься и весело провести время в один хороший клуб в Каннаме. За мой счёт.       — Вдвоём, что ли?..       — Нет, конечно, — собеседник, должно быть, хмурится. — Я многих позвал. Всех, кого только смог.       Хосок чувствует, что не может собраться с силами и узнать насчёт Кихёна — но в этом и нет особого смысла. Если приглашение получили действительно всё, то Кихён должен был оказаться первым на очереди. А вот придёт он или нет, этого вряд ли кто-то может предугадать заранее.       — Наверное, в последние дни мы все имели в некотором роде непростое время. И я хочу сделать что-нибудь. Я хочу помочь.       — Кому?..       — Всем, говорю же.       — И как, по-твоему, это поможет?.. — у Хосока сегодня, отчего-то, весьма брюзгливое настроение и желание придираться к словам.       — Я не знаю. Я просто чувствую, что хочу собрать всех вместе. Поэтому я буду очень признателен, если ты придешь.       Голос у Минхёка жалобный и грустный. Хосок не особо-то понимает, что у него на уме, но и не хочет понимать. Ему уже всё равно, куда с кем идти и чем заниматься: просто он чувствует, что если в ближайшее время его существование не обретет хотя бы крупицу смысла, то наверное не сможет обрести уже никогда.       — Хорошо, я приду, — соглашается он. — Жди меня.       — Жду, — теперь тон Минхёка звучит куда веселее, и Хосок сам не понимает, почему в его парализованном сердце становится так тепло. Ну пусть хотя бы кто-то.       Упав обратно на матрас, он сразу заглядывает в календарь. Суббота — это, всё-таки, послезавтра. И таким образом, остаётся приблизительно тридцать шесть часов, ещё тридцать шесть часов бессмысленности и безделья... но учитывая, что до этого Хосок провёл так... сколько?.. оказывается, что целых одиннадцать дней — что-то около двухсот пятидесяти подобных часов — это не кажется таким уж сложным. Он только раскрывает окно сильнее, и дыхание чужой жизни становится громче, ещё ближе к нему, напоминая о том, чего он лишается и о чём забывает.       Возможность снова стать частью того мира за стенами... с каждой секундой, кажется ему всё более и более отдалённой.

***

      «Так как же Минхёк всё-таки переносит то, что случилось с Кихёном?» — с той самой страшной ночи в ресторане Хосок больше не задавал себе этот вопрос, но нежданный звонок заставляет его задуматься снова — и то, что он видит позже в клубе, даже в какой-то степени подталкивает к ответу.       — Так ты всё-таки пришёл! — Минхёк встречает его приливом радостного возбуждения, и у него в глазах чуть не встают слёзы: даже в бликах прожекторов, его лицо — бледное, потерянное, просто какое-то жалкое.       — По-твоему, я мог соврать?.. — Хосок хмурится, останавливается чуть поодаль и изумленно смотрит мимо него на уставленный бокалами стол.       — Ты единственный, кто пообещал... остальные сказали: «может быть, я не уверен, если звезды сложатся, если ничем не буду занят» — один ты сказал, что обязательно придешь, — Минхёк продолжает, тараторя и всё ещё пожирая его взглядом, как чудо природы, подпрыгивая в нетерпении — но затем грустная насмешка искажает его лицо: — У меня просто возникло чувство, что здесь должен быть какой-то подвох.       — И вы тоже здесь?.. — но Хосок уже отворачивается и смотрит только на тех, кто беседует за спиной блондина, косясь боком: один — неуверенно, другой — напряженно.       Он сильно сомневался насчёт Кихёна, был уверен, что увидит Хёнвона, подозревал, что придёт Чжухон — а насчёт Хёну даже не стал задумываться. Они с Минхёком, кажется, не были даже знакомы, он так думал — впрочем, видимо, были; короче, Минхёк действительно всех попытался собрать, по всей видимости — но пока на его зов, кроме Хосока, откликнулись только Чжухон и Хёну. Вот они сидят тут, беседуют и тянут коктейли, как ни в чём ни бывало — впрочем, оба какие-то уставшие: дежурно здороваются и продолжают о своём, будто им вообще всё равно.       Я тут лишний; лучше бы я не приходил.       — Не стой столбом! — но Минхёк пихает его к первому попавшемуся стулу. — Бери меню, заказывай, что хочешь. Я правда всё оплачу. Не стесняйся.       Нарочно присев подальше от стола, Хосок заглядывает в карту бара и хмурится. Клуб не из дешевых, не создаёт ощущение забегаловки — Каннам, всё-таки, и заведение выставляет себя во всех софитах: проход по предварительной записи, фейс-контроль на входе, вип-комнаты, отдельное экзотическое меню для особо извращенных, даже услуги эскорта (вроде как в самом невинном понимании этого слова, но кто вообще знает). Хосоку это всё напоминает прокачанную на десяток уровней «Шизофрению» — то место, откуда он как-то вытаскивал бухого в хлам Кихёна — если отставить в сторону изыски, тут такое же безумие, громкая музыка, танцы и вопли, только поменьше грязи: нет мусора, бомжей и шлюх, зато по воздуху тянет пьяным духом, а ещё, если очень постараться, то можно уловить в воздухе приглушенные нотки сладковато-пряного запаха.       Не полуобнажённые женщины, так травка. Одно другого лучше.       Хосок давит в себе измождённый вздох. Староват он стал для подобных развлечений — можно и так сказать; его от этого места тошнит так же, как от всех ему подобных: это самая обыкновенная колыбель безумцев с единственной целью — удовлетворять самые тёмные желания чокнутых людей, только очень богатых чокнутых людей или тех, кому нечего терять, кроме денег.       У Минхёка с этим местом, казалось бы, ничего общего — это как котёнка запихать в цирк и заставить прыгать через горящее кольцо, но нет; потерянным котёнком себя ощущает как раз-таки Хосок — что он тут забыл и кто все эти люди — Минхёк же легко перевоплощается в дрессировщика: в своём очередном вызывающем прикиде, белой шелковой рубашке и рваных джинсах с серебряными цепочками, руководит сценой и вообще ведет себя и как зачинщик, и как руководитель всего представления. Твёрдости его лишает только печаль в глазах, потаенная и мрачная: даже когда он улыбается Хосоку своей фирменной улыбкой, та выходит неубедительной.       — Здешняя «Кровавая Мери» стоит так, будто её сварили из крови девственниц и, возможно, драконьей чешуи, ты заметил?.. — Хосок задумчиво приподнимает бровь, морщась на пестрящие тут и там нули.       — Ащ, хён, да не будь ты таким занудой! — тот буквально пихает его ладонями в спину. — Если я сказал, что заплачу, значит я зап-ла-чу, и не твоё дело думать о ценах.       Очень интересно получается. Кихён с Минхёком, вроде бы, в одном и том же месте изо дня в день выполняют одну и ту же работу: но один даже при наличии подработки живёт так, словно его после каждой зарплаты в переулке беспощадно обворовывают, а другой — не занимаясь особо ничем, вдруг решает создать о себе впечатление состоятельного человека. Хотя Минхёк и без того на бедствующего никогда особо-то не походил со своей двухкомнатной квартирой в центре и вечным модным шмотом. И никто таким образом: ни он, ни Кихён — даже близко не соответствует представлениям Хосока о том, сколько должно быть денег у ресторанного хоста на свободные траты: выходит либо недобор, либо перебор. И тут только одно приходит в голову: может, это именно Минхёк каким-то образом отнимает у Кихёна всю зарплату? — глупо, конечно, но более логичных объяснений тут сразу не всплывает.       — Аа, я уже и не надеялся! — Хосок не успевает ничего заказать и даже понять для себя, хочет ли он вообще тут оставаться, потому что очередной радостный возглас Минхёка заглушает для него музыку: он резко оборачивается — но конечно, это всего лишь Хёнвон. Всего лишь?.. Он морщится.       Но дальше это становится неважно, потому что Хосока чуть не выносит с того, что происходит дальше: Минхёк бросается к Хёнвону с широкими, почти слёзными объятиями и буквально виснет на нём — а у того на лице не проскальзывает ни капли удивления или агрессии: и хотя Хёнвону однозначно неприятно, учитывая его абсолютную нетерпимость к излишнему телесному контакту, он не делает с этим ничего, а просто молча терпит, глядя через плечо навязчивого Минхёка на тех людей, чье присутствие заботит его гораздо больше.       — Не радуйся раньше времени, — Хёнвон буквально выскальзывает из цепких рук, сохраняя пассивность в лице и как бы всем видом выстраивая стену между собой и всем что происходит вокруг. — Я только пришёл отдать тебе это, — что-то со звоном падает Минхёку на ладонь, — и сказать, что у меня нет ни малейшего желания делить компанию с этими людьми.       — Посмотрите на него! — Чжухон неожиданно оживляется и вскакивает, вспылив: красноватый оттенок лица и искры в глазах недвусмысленно намекают, что доброту Минхёка он оценил в полной мере и успел выпить уже не один коктейль.       «А с Чжухоном-то они когда успели поссориться?» — недоумевает Хосок, который было подумал, что Хёнвона смущает именно его присутствие: идти на контакт он очевидно пока не готов, и их «дни отчуждения» грозят закончиться ещё не скоро — но мишенью его, к большой неожиданности, становится рэпер. Хёну выглядит так, будто что-то знает об этом, но не вмешивается и смотрит вверх, то ли разглядывая отсветы прожекторов на потолке, то ли взывая к божьей помощи.       — И куда ты пойдешь? — музыка гремит сильно, поэтому Хосок читает эту фразу по губам и не может понять интонацию, когда Минхёк буквально загораживает Чжухона собой и встаёт прямо напротив Хёнвона.       — Я только хочу ещё какое-то время провести вдали от всего этого, — тот говорит громче, раздраженно и утомлённо. — Съезжу домой.       — И после этого трус, значит, я?! — Чжухон неожиданно бросается претензией и гремит дном бокала о стол, выглядывая из-за блондина. Хёну кладёт руку ему на плечо и качает головой.       — О чём ты говоришь! — лицо у Хёнвона становится таким же багровым. — Я просто хочу навестить семью, что тут осуждать?!       Хосок тянет долгий и печальный вздох. Да и на что он, в общем, надеялся?.. Его пугала возможность за этот вечер снова переругаться то ли с Хёнвоном, то ли с Чжухоном — но эти двое прекрасно справились и сами. Приходить сюда было плохой идеей. На глазах Хосока всё продолжает рушиться в прах. Он видит повсюду тьму и крушение, которое уже не остановить.       — Ребята... — Минхёк старается сохранять спокойствие и заглядывает поочередно в напряженные лица. — Я вас всех сюда позвал затем... — он вдруг спотыкается на словах, затем пододвигает ногой ближайший стул и садится: — Это всё потому что... знаете, очень важно — держаться вместе. Одиночество такая страшная штука... особенно когда мы все переживаем не лучшие времена... вы же понимаете... всем нам трудно, вы ни с чем не справитесь в одиночку, вам сейчас жизненно нужна поддержка друг друга!       — Это даже не твоё дело, — Чжухон фыркает, делая из бокала очередной глоток.       — Ты... да что с тобой такое?.. — Хёнвон морщится, отшатываясь от его красной рожи. — В последнее время ты стал просто невыносим!       — Д-да что ты говоришь! — голос того звучит даже больше обиженно, чем яростно, и Чжухон почти съеживается на глазах: — И вечно я во всём виноват, и вечно я всё делаю не так, и я уже лишний в команде, и я уже мерзкая тварь, которая никому не нужна!       — Да что я сказал про мерзкую тварь?..       Хосоку неприятно смотреть на эти искаженные лица, поэтому он переводит на Минхёка обессиленный, потухший взгляд. Лицо блондина вновь похоже на мраморную маску: в нём сплошная бледная безнадёжность, зато в глазах — ярость и тьма. Хосок не уверен, возможно, это просто сумрак искажает всё так, а может, Минхёк действительно подавлен и зол как никогда, чёрт вообще знает из-за чего.       — Как вообще так вышло, что ты прилип к нашей компании? — Хёнвон не замечает этого, Чжухон не замечает этого — последний даже оборачивается к нему и заявляет: — Никто тебя об этом не просил.       — Ха, — одним этим звуком Хёнвон умудряется выразить почти всё своё пренебрежение. — А за то пойло, которое ты сейчас с таким наслаждением хлебаешь, не он, случаем, заплатил?..       — Да я имею в виду, чего это он пытается решать наши проблемы? — Чжухон чувствует себя загнанным в угол, и только это «пойло», а также природное упрямство ещё держат его на плаву.       Минхёк взрывается, бьёт ладонями по столу и тянет с откровенным отчаянием:       — Да мне больно на вас смотреть!       — Просто у нас недостаточно сил и мозгов, чтобы самим решить наши проблемы, — вдруг поддакивает Хёнвон.       — Да кто вам такое сказал?! — Чжухон шипит.       — А ты вообще молчал бы, — а теперь он почти процеживает, плотно сжав губы. — Тебя же только твои собственные дела интересуют.       «Может скажешь уже что-нибудь?..» — Хосок переводит взгляд на Хёну, но тот продолжает сидеть полностью безучастным, только смотрит прямо в бокал, щурясь и видимо жалея о том, что нельзя в нём утопиться. Похоже, после случая с Хосоком он оставил всякие попытки вмешиваться в чужие взаимоотношения — да и самому Хосоку тоже кажется, что это совершенно бесполезно. Он мало что понимает и мало что хочет понимать — ему только известно, что люди вокруг посходили с ума: бывшие друзья теперь готовы порвать друг другу глотки, обычно бодрый Минхёк выглядит так, словно пребывает в глубокой депрессии; Хёну решил забить на всё и оставаться крайним, а он сам?.. Он сам всё ещё в какой-то яме. Этот вечер не принёс ему ни единой идеи о том, чем бы заняться дальше, только испортил настроение и углубил уверенность в том, что само по себе время ничего не лечит.       Он может просидеть у себя дома затворником ещё месяц, но это не значит, что магическим образом всё станет хорошо в том мире, куда он после этого вернется — а может быть, даже ещё хуже: может быть, ещё через месяц он узнает, что Чжухон в порыве ярости воткнул Хёнвону ножик в живот — как он уже выяснил, подобные вещи довольно просто случаются. Но что тут поделаешь?.. У Хосока нет никакого желания лезть в пламя голыми руками. Он — просто истлевший уголёк, которому судьба теперь валяться в стороне и ждать, пока весь остальной костёр догорит следом.       Под этот всеобщий шум, пока кругом и всюду происходит что-то дикое и непонятное, он собирает свои вещи и встаёт. Будет даже лучше, если он просто пройдётся по ночным улицам этим вечером, где пламя не так громко трещит. Может быть, если повезёт, его тоже кто-нибудь пырнёт ножиком, и тогда появится хоть сколько-то осмысленная цель — эту неприятность как-нибудь пережить.       Хосок разворачивается молча, на секунду зажмурив глаза, просто стараясь не взвыть во всём этом хаосе, в музыке и криках — делает шаг, а когда открывает их, то сталкивается с Кихёном почти нос к носу.       И надо сказать, что такой внезапный поворот событий ставит в состояние тупого шока не только его одного: Хёнвон с Чжухоном обрывают свою перепалку, словно их чем-то глушит, Хёну отрывается от созерцания алкоголя и слегка склоняет голову набок, но Минхёк, разумеется, реагирует эмоциональнее всех. Свалив стул на пол, он вскакивает и пялится на Кихёна, как на явление божества — а затем делает примерно то же самое, что и с Хёнвоном, только на этот раз его слёзы язык не поворачивается назвать наигранными: он зажимает Кихёна в объятиях так, что тот буквально давится воздухом. Затем Минхёк утыкается ему в плечо и что-то неразборчиво бормочет, дрожа — Хёнвон с Чжухоном таращатся на эту картину одинаково круглыми глазами, а Хосок буквально отлетает к стенке, не выдержав напора таких неистовых чувств.       «И всё-таки с ним явно что-то не так», — мысль становится очевидной.       — Боже, да что с тобой? — в отличие от Хёнвона, Кихён не скрывает своего возмущения и сразу принимается отбиваться всеми четырьмя конечностями. — А ну отцепись от меня, ненормальный!       — Я так рад... — в конце концов, Хосоку хоть что-то удаётся разобрать.       — Не надо меня так встречать, будто бы я восставший из мёртвых, имей хоть какое-то понятие о простейших человеческих манерах!       — Ты просто... — Минхёк поднимает красное и влажное лицо, а его губы дрожат.       — Что я?! Что?! — Кихён хватает его за ворот и буквально орёт в лицо.       «В каком-то смысле, ты действительно похож на того, чья жизнь была чудесным образом спасена», — Хосок отвечает про себя. И медленно садится обратно на прежнее место, не сводя с Кихёна глаз.       — Вашу мать, вы так орёте, вас около самого входа слышно, — тот пинает ногой уроненный Минхёком стул, в порыве непонятно каких чувств, затем поднимает его и садится, просто пробегая глазами по лицам. — Милая собралась компания, ничего не скажу. И наверное, если б я задержался хоть на полчаса, пришёл бы уже на руины.       — Спасибо, что... — запнувшись, Минхёк немного успокаивается и стыдливо тупит глаза. — Прости.       — Тц, да куда там! Прости, прости.. извинениями тут не отделаешься, знаешь. В любом случае, я сюда притащился отнюдь не ваши дикие вопли слушать, ну так что давайте-ка вы все тут заткнетесь и проведете вечер как нормальные люди, окей?       Прежде понятие «вечера нормальных людей» в представлениях Кихёна коренным образом варьировалось от случая к случаю — в этот раз, похоже, оно близко к выражению «нажраться в хлам», потому что он сходу ныряет с головой в это самое меню, смутившее Хосока своим неприлично-высоким прайсом, и за один заказ отбивает по меньшей мере четверть своей гипотетически отобранной зарплаты. Удивительно то, что его откровенно вызывающее появление и резкость ни у кого не вызывают возражений: нет бы возмутиться, сказать «ты кто вообще такой здесь нам указывать, пошёл нахуй» — но никто почему-то не может решиться, все остаются безмолвными и обездвиженными, словно им попросту страшно открыть рот. Непрошибаемая уверенность Кихёна в этом углу потерянных и сумасшедших гвоздит к земле.       — Ну что ж.... тогда я... — Хёнвону требуется минут пять, чтобы собраться с мыслями и попытаться наконец исчезнуть. — Я пойду...       — Эй-эй, куда намылился?! — Кихён, конечно же, не может так просто это оставить, и тот буквально цепенеет, не сделав и шага. — Не видишь, тут человеку плохо?! — он машет рукой в сторону Минхёка, который к тому моменту уже успел лечь на стол и спрятать лицо за локтями: он оплакивает явно не свой кошелёк, а что-то ему одному понятное. — Если уйдешь, поведешь себя с ним как конченый ублюдок.       Удивительно, но на Хёнвона действительно имеют вполне ощутимый эффект эти слова. Он долго смотрит на Минхёка, о чём-то сильно задумавшись, затем наконец подходит и садится с ним рядом, бормоча «Хорошо. Хорошо-хорошо. Я посижу немного, пока ещё ходят автобусы». Минхёк веселеет на глазах и расплывается в улыбке. Чжухон фыркает, но ничего не говорит и пожимает плечами. Хёну только тянет «ог-о-о» и разглядывает Кихёна с нешуточным интересом.       — В гробу я видел все ваши локальные тёрки, знаете — так что давайте вы сейчас запихаете свою жирную гордость куда подальше и не будете расстраивать Минхёка. Он тут и так решил многое для вас сделать.       Пока Минхёк разрывается в чувствах благодарности между Хёнвоном и Кихёном, решая, кому из них сначала подносить напитки, Хосок продолжает прямо смотреть на последнего — но вовсе не потому, что хочет сказать ему что-то конкретное. Честно говоря, у Хосока ни одной удачной мысли сейчас в голове, кроме той, самой неловкой: почему Кихён забыл про своё обещание и почему не стал связываться с ним — а просто возник, как ни в чём не бывало, именно теперь, когда прошло уже столько времени?.. Это и задевает, и сбивает с толку, и даже немного настораживает: в какой-то степени, Хосок просто боится спрашивать. Но скорее у него банально нет никаких сил на претензии — и он давно понял, что в таких ситуациях бесполезно обижаться. Слова были всего лишь словами, а Кихён всё равно поступает так, как ему подсказывает случай.       На самом деле, Хосок сейчас чувствует примерно то же самое, что и растроганный Минхёк — он рад, что Кихён здесь и что тот в порядке — но он просто устал и пока ещё не так спятил, чтобы себя не контролировать.       — Хочешь поговорить?.. — в конце концов, минут через пять Кихён всё-таки заводит разговор сам, и его голос звучит неожиданно серьёзно.       — Ааа... — Хосок теряется от неожиданности и снова делает вид, что изучает меню, — да нет, в общем-то...       — Я понял, — Кихён кивает: без пустых слов, он и так прекрасно знает, что на самом деле нужно: — Как только на танцполе поставят нормальный трек, спустимся вниз.       И ожидание затягивается довольно-таки надолго: не потому, что в этом клубе играет «сплошное дерьмо», как Чжухон метко выразился, — а потому что в Минхёке снова врубается энерджайзер, и покинуть периферию его бегающего по сторонам взгляда становится просто невозможно. Его будто током бьёт, и он начинает исторгать из себя бесконечные потоки невнятной речи, в основном про то, какая важная вещь дружба и про то, как приятно бывает развлечься субботним вечером в хорошей компании — Хёнвон все время сидит рядом, почему-то не в силах запихнуть в себя ни один коктейль, и пялится на него круглыми расширенными глазами, как бы судорожно раздумывая о том, не пора ли ещё звонить в психушку. А всем остальным довольно быстро становиться пофиг, все решают забить и окунуться в атмосферу: Чжухон, всё ещё разгоряченный коктейлями, начинает громко высказываться по поводу каждой песни, которую ставят, и вообще по поводу положения дел в современной музыкальной индустрии; Кихён по большей части молчит и пьёт — Хосок уверен, что нормально поговорить у них сегодня не выйдет, и удивляется, как того не вынесло уже после первого бокала; Хёну перекидывается случайными фразами со всеми подряд, явно не слишком-то понимая, что он здесь забыл, но всё-таки начиная получать некое удовольствие от вечера.       И наконец, Минхёка с его эмоциональными перепадами коробит окончательно — никто особо этому не удивляется — его начинает шатать и выворачивать во всех смыслах, и Хёнвону приходиться забыть про все автобусы, потому что именно на него, почему-то, возлагается ноша не дать этому идиоту откинуться или заблевать всё вокруг — Хосок тоже хочет помочь, по доброте душевной и из жалости, но тут Кихён как раз настаивает на внимании к себе. Может быть, потому, что Минхёк уже явно не в состоянии спонсировать его «идеальный вечер», он наконец переходит к следующей части. В темноте не очень понятно, насколько покраснело его лицо, но слова и движения никак не выдают в Кихёне пьяного, словно он только делал вид, что пьёт, или чудесным образом подменял алкоголь на сок, пока никто не видел.       У Хосока уже до тошноты раскалывается голова из-за окружающих запахов: пота, спирта, дыма — и музыки, от которой он совершенно отвык — но Кихён тащит его в самую гущу всего этого, и происходит примерно то же, что он совсем недавно испытывал с ощущением времени: он может перестать замечать что угодно, если этого станет слишком много вокруг. Оно так глубоко проникает в него, рвётся во все органы чувств — и существо Хосока сдаётся, соединяясь с окружающим миром в одну бесформенную массу, в которой головная боль, как и вообще любая боль, ощущается уже далеко не так отчётливо; сердце бьётся под тонкими рёбрами, подстраиваясь под общий ритм, и эмоции приходят в резонанс — здесь, внизу на танцполе, нет места для отвращения, усталости и страха, здесь все испытывают одно — вожделение. Разное для всех, но одинаково мощное.       Всё, о чём Хосок так настойчиво размышлял и то, от чего его воротило, остаётся на втором этаже, выше широкой белой лестницы, по которой они с Кихёном спустились, как в выгребную яму. Сверху это место должно выглядеть именно так — провалишься и уже не выйдешь, никогда. И снова становится неважно, измеряется ли время в секундах, в днях или часах.       Приходится встать сбоку, чтобы не привлекать лишнее внимание, а ещё — затем, чтобы за музыкой хотя бы какие-то слова можно было разобрать. В конце концов, они хотели поговорить, Кихён хотел поговорить, хотя сейчас по нему этого уже и не скажешь: он просто кладёт одну руку Хосоку на плечи, а другой обхватывает его за талию, слегка привстаёт на носках и заглядывает пристально в глаза: «Тебе нечего сказать мне, и мне тоже нечего сказать тебе — но когда вообще мы нуждались в этом, а?» Хосок молча придерживает его ладонью, но не отстраняет: он всё-таки должен спросить.       — Так как ты?.. — странно заводить эту тему сейчас, в сплошной гуще народа, но иначе это продолжит мучить Хосока и отягощать его голову до тех пор, пока он не получит какой угодно ответ.       — Я в порядке, — даже такой ответ: горячие объятия, влажное дыхание на шее и короткий поцелуй. — Я знаю, теперь всё будет хорошо.       — Всё будет хорошо... — Хосок повторяет одними губами: слова оседают на них липким горьковатым эхом — лишь бы перебить его сладким, Хосок целует во второй раз: — Я был так счастлив, когда узнал, что всё обошлось. Правда...       — Неважно, — Кихён выдыхает шёпотом в губы. — Забудь уже об этом.       Забыть. Забыть всё нахрен. Кихён снова старается сделать его пустым — и наполнить собой; Хосок не сопротивляется: память не нужна ему сейчас, она только зря тупит эмоции и рушит нервные клетки — боже, как же он мечтал избавиться от чёртовых образов в своей голове, и от эха истеричных криков, и остаточных ощущений страха — если бы Кихён заставил его вспомнить всё это, было бы крайне жестоко с его стороны: ему должно быть понятно, что Хосок и так уже слишком истощен от всего, что происходило в последнее время. Он шепчет на ухо, умоляя забыть обо всем — этого разрешения Хосок, если честно, ждал и в душе на него надеялся: теперь ему не нужно беспокоиться, высказывать тактичную жалость и стараться быть осторожным; пустой головой он вправе поддаться единому страстному стремлению, ведущему в бесконечное ничто.       Он снова двигается поперёк времени, но на этот раз не вниз, а вверх — взлетает, а не падает.       Кихён не стесняется людей: обычно лишние взгляды в такие моменты напрягают его и сковывают — но сегодня ему плевать. Потому что едва ли можно считать окружающих за людей вообще, да как их можно называть людьми? — все люди остались там, снаружи и наверху, а здесь — масса. Перед массой не может быть неловко и страшно. В полумраке никто не видит, чем они занимаются, а даже если кто-то заметит, то вряд ли придаст этому значение: всё похоже на бессмыслицу и бред, фантазии не отличить от реальности. Такой Кихён, который позволяет прикасаться к себе, целовать себя на глазах у других, для Хосока — фантазия. Реальности практически нет.       Всё делится на отрезки: некоторые вспыхивают ярче, некоторые почти полностью меркнут в памяти — Хосок хорошо помнит Минхёка и Хёнвона, которые каким-то образом отыскали их в толпе: у одного откуда-то взялось второе дыхание, у второго даже первое ещё не заканчивалось — он только начинал погружаться в палящее забвение, взяв за правду мысль о том, что существовать иначе здесь попросту невозможно. Хосок с Кихёном не настаивали на уединении, опять же, им было всё равно; а вот что они делали этой компанией в четыре человека, Хосок уже толком не может вспомнить: чувствует только, как пылает шея, как болят оттоптанные ноги и как всё сильнее кружится голова — за кого он цепляется, когда невидимая сила тащит прочь от танцпола в тёмный коридор?.. Кто говорит ему: «Как насчёт новых ощущений?» И кто закрывает ему глаза тёплой ладонью, чтобы хоть на мгновение уберечь от мерцающих вспышек?..       Он обнаруживает и вспоминает себя уже позже, возможно, гораздо позже в комнате, обитой белым кафелем, где воздух такой спёртый, что с трудом лезет в лёгкие, стены изрисованы безумными разноцветными узорами, а на полу — мусор и чёрные мешки. В его руке короткая бумажная самокрутка, от которой идёт чуть белёсый, танцующий по воздуху дым — это тот самый запах, который Хосок отдалённо почувствовал, когда только пришёл, в самом начале вечера; теперь же этим запахом его мозги вышибает напрочь.       — Я не утверждаю, что это хорошее дело — но когда говорю насчёт мерзости, то имею в виду то, что плохо становиться зависимым. А иногда, хотя бы раз в пару месяцев — ну неужели нельзя себе позволить?..       Хосок медленно моргает, и узоры на стенах моргают вместе с ним. Он уже не уверен, что вообще их не придумал.       — Где ты вообще это достал?.. — другой голос, напряженный и настороженный. — Разве здесь пихают траву кому попало?..       — Ну так а я разве кто попало? — итак, он различает Минхёка, даже его силуэт и выражение лица, по которому тянется насмешка. — Слушай, я же здесь серьёзно не в первый раз.       — Отвратительно, — Кихён морщится на сигарету, которую блондин протягивает ему. — Жизнь — такая мерзкая штука.       Минхёк пожимает плечами. Хосок оглядывается по сторонам и убеждается, что Хёнвона они не потеряли, хотя скорее только физически — в остальном его уже не спасти: он с удовольствием затягивается, прислонившись к кафельной стене непонятного цвета и оттенка. А почему медлит Кихён и почему ничего не делает он сам, вопрос довольно интересный. Впрочем, ладно, с Кихёном ещё более или менее понятно: если он и табак-то никогда не курил, куда ему на косяки замахиваться — а чего Хосок медлит, Хосоку решительно непонятно.       Так, стоп, твою мать, не думай о себе в третьем лице, ты ещё не такой поехавший.       Кихён долго смотрит на самокрутку, изучает её внимательным и даже в какой-то мере заинтересованным взглядом: кажется, какое-то короткое мгновение даже почти готов протянуть руку — но нет, в конце концов он снова морщится и резко порывается назад.       — Знаете, я конечно отчаялся, но пока ещё не до такой степени.       «Чёрт, забери меня отсюда тоже», — Хосоку мерзко, он роняет сигарету и тянется вслед за Кихёном, который разворачивается и уходит.       Каким-то неведомым образом ему удаётся самому вытолкнуть себя из дверного проёма, в коридор туалета: стены там однозначно синие и без узоров, уже неплохо — вот только какой-то неровный пол: неудачно ступив, Хосок путается в собственных ногах и прислоняется спиной к углу. Только зажмурившись и разжав веки снова, он чувствует, как мир снова приобретает какие-то адекватные очертания, затем пытается найти в нём более или менее устойчивое положение, с весьма переменным успехом.       — Боже, и почему ты настолько легко поддаёшься чужому влиянию?.. — Кихён вовремя ловит его и пытается удержать на месте. — Если тебя уколоться за углом попросят, тоже согласишься?..       — Заткнись, — морщась и потирая виски, Хосок довольно вяло отбивается.       — Да эти двое явно ребята с опытом, Минхёк так уж точно: ему от одной дозы ничерта не будет — а вот тебя с непривычки вынесет так, что до послезавтра не очнешься. Надо же мозгами думать.       Хосок смотрит назад, на хлопнувшую дверь. Да Минхёк, походу, местный барыга — вот и ответ на вопрос о том, откуда у него столько лишних денег. Вот тебе, значит, и шуточки про притон: внешность не всегда обманчива, да и в тихом омуте вечно всякие черти водятся.       — Не думай ни о чём, расслабься, — тем временем Кихён всё ещё пытается привести его в чувство.       — Знаешь ли, хреновый совет.       Хосок кое-как собирается с силами. Он не такой слабак, который свалится ещё посредине тусовки, даже ни капли алкоголя не взяв в рот и ничем не закурив — одна безумная дурманящая атмосфера не сломит его, нет, он не позволит себе провалиться в неё окончательно. Его затянуло, на какой-то момент, но теперь самое время выбираться. Кихён прав: они ещё не настолько отчаялись.       — Пойдём в другую уборную?.. — отчего-то тот ведет себя чертовски заботливо с ним.       — Иди куда хочешь, — зато в Хосоке ни с того ни с сего просыпается гордость. — Я, по-твоему что, даже не в силах сам дотащиться до умывальника?       «Да пожалуйста», — Кихён взмахивает руками и исчезает так быстро, что Хосок не успевает даже среагировать. И ему ничего больше не остаётся, кроме как выползти обратно наружу и поблуждать по толпе в поисках другого туалета. Он не знает, сколько времени уже прошло с его прихода — далеко ли уже за полночь? — людей, кажется, стало только больше; это место не собирается засыпать. Кое-как Хосок добирается до комнаты с умывальником, прямо под лестницей, и только после обжигающих прикосновений к ледяной воде понимает, насколько сильно разгорячился — опухшее лицо в зеркале не кажется чужим, но непривычным — точно.       Да что вообще происходит? — он уже не понимает, хотя честно говоря ему куда интереснее, чем всё это кончится.       Когда через какое-то время Хосок возвращается на второй этаж к столу, оказывается, что Чжухон и Хёну так и сидели там постоянно — беседовали себе за жизнь и держались подальше от всей этой вакханалии внизу, кстати, очень разумно. От них он узнал, что его не было минут сорок, а Хёнвон с Минхёком ушли чуть позже: подумать только, всего за каких-то полчаса у Хосока будто вся жизнь пронеслась перед глазами.       — Вы, ребята, конечно умеете веселиться, ничего не скажу, — Чжухон стонет: перед ним на столе целый ряд бокалов, и он, видимо, осознаёт, что этого уже более чем достаточно. — На вашем фоне... я себя чувствую каким-то... дилетантом или старпёром...       — Я надеюсь, вам этого надолго хватит, — Хёну явно тот, кто из присутствующих сохраняет самый здравый рассудок. — После такого-то на полгода можно постричься в монахи.       Хосок плюхается на стул в крайнем измождении и только теперь замечает, что Кихён тоже здесь сидит — но в отдалении, сложив руки на груди и зажмурив глаза, больше не реагируя на окружающий мир: может быть, и его наконец накрывает последствиями всего происходящего. В общем, Хосок приходит к мысли, что он просто обязан держать себя в руках: Хёну, если что, не управится один с пятью бесчувственными тушками.       Ещё через какое-то время возвращается Минхёк: вполне даже бодрый и в адекватном на удивление состоянии, только слегка шатающийся на ходу. Кихён оказывается прав, от курения в туалете с ним ничего страшного не стало — даже более того, он будто протрезвел наполовину и остался явно чем-то очень недоволен; а вот до чего довело Хёнвона сомнительное увлечение, вопрос остаётся открыт — потому что того в следующие минут пять не слышно и не видно. Когда Хосок не выдерживает и интересуется у Минхёка, что же всё-таки стало с его товарищем по увлечению, Минхёк только поднимает на него мутно-затуманенный взгляд и бормочет: «Он не вынес».       — Помер, что ли?.. — Хосок откашливается, сам не зная, шутит он или нет.       — Блин, да нет, я не о том, — Минхёк мотает своей неподъемной головой. — Он не вынес собственного стыда.       — Да что там между вами вообще происходило?.. — Хосок настораживается.       — Включи фантазию и посмотри, что она тебе скажет, — а тот только изощрённо отмахивается.       Богатая фантазия Хосока подсказывает слишком много, уж точно куда больше, чем могло быть на самом деле — так что он решает не гадать. Да и ему уже как бы всё равно, что там творится у других, с собой бы как-нибудь разобраться. Чем дольше он продолжает сидеть на этом стуле, тем сильнее мир вокруг сжимается: музыка, такая громкая вначале, снова приглушается, и свет меркнет. Все конечности будто наливаются железом, и на Хосока накатывает такая безумная усталость, будто он мешки таскал пару суток на заводе токсичных средств — он не помнит, чтобы раньше после весёлых вечеров с ним что-то подобное творилось. Может, что и правда старость не радость, а может просто именно этот вечер чем-то отличается от всех других.       — Ну что, может пойдём отсюда?.. — бурчит Минхёк, уткнувшись лицом в стол. — С нас очевидно хватит.       — А Хёнвон? — Хёну на всякий случай оглядывается. — Как-то нехорошо выйдет, если мы его кинем.       Минхёк бурчит что-то, но из этого удаётся разобрать не больше, чем едкое «буль-буль-буль».       — Ну ты интересный конечно: сам всё это затеял — а теперь первый же пытаешься смыться, — голос Чжухона, в свою очередь, идёт откуда-то из-за стола, потому что он уже успел разлечься на двух рядом стоящих стульях. — Подожди немного, дай приду в себя.       — Я уже не помню, честно говоря, в чём вообще была затея, — признаётся Минхёк, перебирая пальцами спутанные волосы.       — Да знаешь ты всё, не прикидывайся, — Кихён ни с того ни с сего заговаривает, довольно внятным и резким тоном, всё ещё не двигаясь. — Одиночество наводит такой дикий ужас, да?       — Тебе явно было не с кем нажраться, — добавляет Чжухон.       Минхёк качает головой и тихо себе под нос посмеивается: Хосока его состояние, по мере событий, начинает пугать всё больше и больше. Краем глаза глядя на то, как блондин ржёт сам с собой, он подвигается к Кихёну и бормочет тихим шёпотом, почти наклонившись к его уху:       — У нас только что произошло видимое пополнение в рядах сумасшедших, или я преувеличиваю?..       — Минхёк?.. — тот хмурится и качает головой. — Не обращай внимания, он всегда такой.       — А ведь с виду я не сказал бы, что он...       — Я хочу сказать, он просто таким родился, — Кихён быстро понимает, что имеется в виду, хотя Хосок и не договаривает. — Всегда был и будет — а травка тут ни при чём: будь Минхёк натуральным наркоманом, его давно бы попёрли и с работы, и из художественной академии — так что тут ты уж не нагнетай. Просто у него весьма специфическое отношение к жизни, ты вряд ли поймешь.       Что ж, Кихёну лучше знать — они давно знакомы; а Хосок, если подумать, ни разу не был с Минхёком близок и вообще не уверен, что хотел бы, после всего случившегося. Интересно, впрочем, что Хёнвон думает на этот счёт: хотя Хосок в курсе, что тот и раньше не гнушался даже самыми сомнительными развлечениями, когда на них находился повод, всё-таки его сильно изумляет сегодняшний эпизод. Хёнвон чем-то тяготеет к Минхёку, и какой-то магнетизм между ними есть — но пока не слишком ясно, в каких пределах.       — Кихён-ши, — в это же время, Хёну очевидно надоедает разделять всеобщее вялое состояние, так что он решает развлечься разговором: выбирает для этой цели кого-то более или менее адекватного, заодно пытается завести нормальное знакомство, потому что Кихён явно его заинтересовал: — Кем ты работаешь?       У Хосока машинально дрожь пробегает по спине, по понятным причинам — существует тысяча и один вопрос, который можно было бы задать в подобной ситуации, так какого чёрта тогда Хёну выбирает именно этот? — но Кихён даже не дёргается и спокойно отвечает:       — Хостом в ресторане.       — Ого. Круто.       Минхёк поднимает голову и пялится на него пристально, напряженно — но молчит. А Хосок не обнаруживает в себе столько выдержки, поэтому у него вырывается само собой:       — Ты не собираешься увольняться?..       — С чего бы? — Кихён даже открывает глаза. — Нет.       Минхёк определённо злится, и зрелище разъярившегося Минхёка, кстати, выходит куда более пугающим, чем можно было бы себе представить — эмоции Хёну сменяются в сторону сильного недоумения, а Чжухон даже слегка привстаёт из-под стола. Воздух электризуется сам собой.       — Мы говорили об этом, — оказывается, что Минхёк умеет искажать свой мягкий голос чуть ли не до скрипа. — Ты уверен?.. Знаешь, я не хочу...       — Я уже сказал тебе. Всё нормально, — Кихён не даёт никому дослушать, чего он там не хочет. — Я продолжу делать то, что делал. Я абсолютно уверен на этот счёт.       — Ты хорошо себя чувствуешь?.. — интонация явно не вопросительная. — Нет, я уверен, что это не так — ты себя совершенно не нормально чувствуешь, тебе... — он пропускает слова: «...после того, что случилось...», — ... тебе больше нельзя работать с людьми.       — В каком смысле?.. — Хёну хлопает глазами.       Кихён вспыхивает. В смысле, максимально близком к прямому, вспыхивает — по-другому и не скажешь. Он даже толкает в сторону стул и, едва вскочив на ноги, кажется объятым невидимым глазу пламенем.       — Я никуда не уйду, — даже его взгляд и слова дышат ледяным огнём. — И никто не заставит меня.       — Придурок! — Минхёк хватает первый попавшийся бокал из настольной подборки Чжухона: тот многое умудрился за вечер заказать и попробовать, но далеко не всё сумел осилить — и спонтанно сушит его до дна. — Как же я устал от твоего упрямства!       — Просто не относись ко мне так...       — Как?! — он даже бьёт бокалом о стол. — Смотря правде в глаза и поступая из соображений здравого смысла?.. Ты же не будешь утверждать, что ты в порядке и совершенно здоров, нет?.. Я давно замечал... чувствовал... и теперь стало просто очевидно, что твоё здоровье начинает создавать препятствия для нормальной жизни, я имею в виду здоровье в плане...       — Заткнись!       Кихён хватает другой бокал и пьёт залпом, затем ставит его на стол и делает глубокий, судорожный вздох. Минхёк теряется, медленно сглатывает и опускает голову. Всё-таки это не то, о чём можно говорить так просто, тем более в присутствии посторонних.       — Почему эта работа так важна для тебя?.. — а Хосок решает воспользоваться моментом, чтобы задать один из интересующих его вопросов, а заодно и замять неудачную тему — на самом деле, произносит первое, что только приходит на ум. Но Кихён всё ещё до глубины души задет нетактичностью Минхёка и концентрируется на дыхании, поэтому не может ответить.       — По-моему, может быть только одна причина, из-за которой человек станет цепляться за рабочее место, даже если оно совершенно не подходит ему в силу каких-либо обстоятельств, — внезапно решает встрять Чжухон. И прежде чем он успевает ответить на озадаченные взгляды, Кихён делает это сам:       — Там хорошо платят, — в этом и весь ответ.       На самом деле, Хосок на что-то подобное и рассчитывал. Он не уверен до конца, что Кихён доволен на сто процентов тем, чем ему приходится заниматься, но в том, что его целиком устраивает материальная выручка и дополнительные привилегии, сомневаться не приходится.       — Фу, ты такой меркантильный, — Чжухон фыркает и сваливается обратно под стол. — Работать надо, знаешь, ли, для души.       — Ты просто не знаешь, для чего Кихёну деньги.       И где-то на заднем плане ударяют в барабаны — пара-ба-ба-бам. Иногда коллапс подкрадывается незаметно и откуда его вообще никто не ждёт; и Хосок, и Кихён косятся на Минхёка с некоторым недоверием, ожидая, что эта интригующая фраза так и повиснет в воздухе, как десяток других неоднозначных фраз в их компании, смысл которых доступен лишь избранным — но Минхёк в своём нынешнем состоянии не похож на того, кто станет изображать из себя вселенскую загадочность, и это напрягает. Их обоих, и непонятно даже, кого сильнее.       — Мм? — Чжухон неосознанно берёт на себя роль провокатора. — Для чего же?       И вот тут уже Кихёна однозначно задевает. Вполне возможно, он мог бы снова прикрикнуть на Минхёка, чтобы тот заткнул свою пасть — тот бы её заткнул, с очень большой вероятностью, и тогда эта скользкая тема тоже, скрипя, проскочила бы мимо. Но ошибка Кихёна в том, что он почему-то решает довериться Минхёку слишком сильно, до последнего не веря в то, что тот действительно на это способен: «Ты не скажешь, нет, ты не скажешь» — вот что можно прочитать в его горящих глазах, и этим он пытается вовсе не загипнотизировать Минхёка, а скорее убедить самого себя: судя по всему, он считает это чем-то важным, что ни при каких обстоятельствах не может быть произнесено вслух.              Однако проходит секунда, и Минхёк на сто процентов оправдывает когда-то приписанную ему легкомысленность:       — Дело в том, что мать Кихёна тяжело больна, и поэтому уже несколько лет её состояние требует тщательного медицинского ухода. Но из-за проблем со страховкой их семья задолжала больнице крупную сумму, которую ему приходится выплачивать ежемесячно по частям, и неизвестно, сколько времени потребуется, чтобы расплатиться полностью.       Ещё особо-то и не срастив, что сейчас прозвучало, Хосок машинально поворачивает на Кихёна голову — а у того взгляд человека, только что испытавшего на себе самое тяжелое в жизни предательство; они оба не знают и, по правде, не узнают никогда, чем Минхёк руководствовался: то ли это было такой извращенной местью из желания нагадить, то ли он на самом деле ничего плохого не подразумевал и просто спонтанно решил высказаться. Но это уже и не так важно. Кихён напряженно сглатывает, и ему трудно смотреть по сторонам. Он точно знает, что Хосок смотрит на него.       — Да чтоб ты сдох! — наконец, он не выдерживает: смесь ненависти, стыда и страха ударяет ему в лицо — спонтанно он хватает бокал и швыряет его в Минхёка: уже видимо просто рефлекс, наверное, в любой истеричной ситуации чем-нибудь кидаться — и, со всей силы толкнув возникшего на пути Хосока плечом, исчезает между столов в полумраке.       Минхёк буквально шипит, сметая в сторону осколки.       — Ааащ, да что с ним вечно не так?.. — он спрашивает в искренним недоумении и добавляет даже с лёгким испугом: — Теперь, я надеюсь, все понимают суть моих опасений.       Чжухон с Хёну явно-то понимают больше него, поэтому и застывают на своих местах, как пришибленные — им даже наверное ясно, почему Кихён именно так отреагировал. Вовсе не потому, что у него там что-то не в порядке с нервами, и не потому что он ненавидит Минхёка персонально, всюду ища повод накинуться на него. Да никакой человек не вынесет спокойно того, что подобные вещи, слишком личные, кто-то решит вынести на общее обозрение — это всё равно если бы кто-то вспорол ему грудь ножом у всех на виду.       И есть ещё одна причина — явная, хотя и менее очевидная.       Растерянное оцепенение Хосока длится долго: схватившись за спинку стула, он стоит неподвижно, переводя дух, и всё внутри него тоже замирает. Чёрт, очевидно же, что это из-за него. Кихёну должно быть до лампочки, что Чжухон и Хёну могут подумать — эти двое как бы вообще мимо проходили, так что с какой стати ему загоняться по поводу их реакции?.. Кихёну стало так некомфортно именно потому, что именно он, Хосок, всё слышал — и почему-то эта мысль вызывает в нём стыд. Нет, он не должен был слышать. Возможно, даже не имел права.       Хосок срывается с места, надеясь на то, что Хёну или Чжухон додумаются объяснить Минхёку, в чём он всё-таки был не прав — он не знает, что собирается сказать Кихёну, даже приблизительно, но он уверен, что хоть что-нибудь сказать должен; ну хоть что-нибудь. Хотя бы извиниться, как бы глупо это всё-таки не было.       Он был не прав. Во многих своих мыслях он совершенно ошибался. До этого момента Хосок находился на той стадии, когда был готов подозревать Кихёна чуть ли не в связях с мафией — но в этом сюжетном повороте всё оказалось куда проще. Гораздо прозаичнее.       Ничего он не понимал.

***

      Темнота снаружи пустая: совсем не такая, как в чреве ночного клуба — здесь нет ярких вспышек и громких воплей, битов из колонок, ударяющих по ушам, и пьяного гогота толпы веселящихся посетителей; все кажется мертвым: перед глазами только пустынная парковка, плоское небо и искореженные силуэты поломанных скамеек — темнота, которая прежде казалась Хосоку гнетущей, теперь, на контрасте, становится привычной и почти родной. Она обнимает нежно, погружая его в тихий омут, даже топит в себе все всколыхнувшиеся эмоции — даёт успокоиться и перевести дух.       Как в замедленной съемке, Хосок закрывает входную дверь — все звуки гаснут, а он пытается наполнить легкие свежим воздухом; ветер врывается в его голову, сдувая прочь налет и пепел полуночной вакханалии; голова тяжелеет, и кажется, что долгожданные вдохи обжигают лёгкие ядом — настолько Хосок успевает отвыкнуть от внешней действительности за пределами хаоса.       Даже без его участия, этот внешний мир по-прежнему продолжает жить по своим строгим правилам. И только в нём Хосоку давно увидеть своими глазами правду.       — Не знаю даже, ради чего ты вечно силишься строить из себя крутого, когда на деле — тот ещё дохляк, — кругом ни малейшего движения, и только голос доносится сбоку: не насмешливый и не удручённый, просто спокойный и ровный.       Хосок вздрагивает, его почему-то несет в сторону — он не пьян, ничуть не пьян, просто события последних минут сбивают его с толку, а резкая смена окружения вдобавок выбивает почву из-под ног. В конце концов он налетает на возникший из сумрака столб (не надеясь ни на какую помощь), затем резко замирает, чтобы схватиться за голову: мир принимает привычные очертания, становится на несколько тонов светлее — пропадают пятна перед глазами, постепенно распутываются смявшиеся в комок мысли. Хосок прокручивает события в голове: здесь, снаружи, он с трудом представляет, как это всё может оказаться не сном.       Прояснившийся взгляд выхватывает впереди улыбку, затем — длинный растянутый кардиган. До этого Хосок не обращал внимания на то, какого он цвета, теперь видит — чёрный, с прорезями на рукавах. Кихён очень редко носит чёрное. Хосок пытается сказать что-нибудь, но слова предательски застревают у него в горле.       Фонарями сумрачный занавес разрывается в клочья, исчезает маска — и в резком, механическом свете он понимает, насколько же сильно Кихён изменился с их последней встречи.       В хаосе светомузыки, головокружительном облаке пьяной вони, резкого запаха травы, среди всеобщего безумия и сотни дрыгающихся потных тел — образы отдельных людей искажаются, и всё сливается в безликое одно. Но стоит только вырваться из этой дыры, выпутаться из зыбкой трясины, которая по крупицам высасывает всё человеческое — и тогда приходит осознание. Теперь Хосок отчётливо видит, что человек, находившийся рядом с ним весь вечер, в действительности выглядит совсем не так, как ему представлялось — совершенно иначе, причем в неоновом сиянии вывесок это изменение бросается в глаза особенно сильно.       У Кихёна цвет волос стал ярче на два тона — теперь он ярко-алый, как кровь или раскаленное пламя — у него опять новый прокол в ухе (и уже не второй и не третий по счёту), в глазах может быть какие-то линзы, а может быть они сами по себе такие плоские и пустые. Но мурашки бегут по спине даже не от увиденного — гораздо сильнее Хосока оглушает сама мысль о том, что он до самого конца так и не смог заметить ничего странного там, в черной бездне ночного клуба. Но теперь, когда мир искусственного света и искусственных развлечений остаётся у них за спинами, всё тут же меняется — рассеивается, как мираж.       — Завязывал бы ты с этим, — фраза непонятно к чему. Кихён резко двигается с места, протягивает вперед руку, хватает его грубо за воротник и тут же тянет на себя. — Столько раз говорил, что тебе не к лицу подобный образ жизни.       Хосок прекрасно знает, что Кихён пил. Не только сегодня — может быть, и вчера и за несколько дней до этого. Но перегаром от него практически не несёт. Этим вечером он странно пьянеет или не пьянеет вообще — это подозрительно, потому что раньше ему могло хватить даже одного бокала, чтобы потерять голову, но сегодня — он спокоен, слишком собран, как будто сам приказал себе оставаться в трезвом уме, что бы ни случилось. Из них Хосок на самом деле так и не взял в рот ни капли, но тогда почему же тогда его так сильно трясёт?       Он кое-как цепляется за кардиган, резко выдыхает, выпрямляется. Улыбка Кихена пропадает, тот резко отстраняется назад и отводит взгляд в сторону — затем разворачивается и делает несколько шагов вдоль парковки, опускает голову и долго смотрит себе под ноги — так, словно ещё борется с желанием сорваться с места и убежать. У него на это и так было достаточно времени, пока Хосок боролся с растерянностью и пока пробирался по узким, заполненным людьми коридорам… но Кихён никуда не ушел — дожидался здесь.       Потому что бежать уже просто нет смысла — Хосок тоже это понимает. Одним импульсивным действием Минхёка стена из увёрток, лжи и оправданий обвалилась с треском. Теперь Кихён может лишь встать на ноги, отряхнуться и показать настоящего себя за обломками.       Хосок не в силах что-либо сказать — как будто каждое слово и движение могут ещё сильнее всё испортить. Так что Кихён делает шаг первым:       — Мне правда жаль, — снова улыбка, болезненная, будто вымученная — несколько шагов, нервное движение рукой — внешний образ расплывается, покрывается трещинами. — Ты не должен был этого слышать.       Еще несколько шагов в сторону — подальше от резкого фонарного света, под котором всё слишком отчётливо видно, но даже темнота уже не поможет Кихёну скрыть того, что с ним происходит: даже голос выдаёт — чем он громче, тем яснее Хосок слышит эту надрывную нотку, предательски искажающую образ, который тот со страшным трудом и из последних сил старается натянуть на себя. Образ, в который он и сам, возможно, из последних сил надеялся поверить.       — Я пытался сделать всё как надо, — шепчет Кихён, закрывая лицо ладонью. — Я думал, что могу продолжить всё так... но у меня не получается. Ничего больше не получается. И я так больше не могу.       Хосок делает импульсивный рывок вперед, но резко замирает с поднятой рукой, как будто в воздухе перед ним что-то вязкое, невидимый барьер: сердце крепко сжимается, пропускает удар — впервые в жизни приходит это чувство, будто он не в праве и не достоин. Ему страшно сделать шаг. Страшно даже сказать что-нибудь. Он потерян и не знает, как вообще теперь вести себя.       Кихён делает глубокий лихорадочный выдох и запрыгивает на высокий бетонный блок с разбега, где садится, свесив ноги и сильно откинувшись назад. Кажется, что ему становится легче: черты лица смягчаются, во взгляде напряжение сменяется тучной усталостью. Хосок продолжает стоять, внимательно и с опаской щуря взгляд: если раньше Кихёна то и дело хотелось сравнить с ярко пылающим факелом, то теперь факел начал тлеть и того гляди — вот-вот рассыплется в пепел. Кажется, хватит одного незначительного толчка, чтобы от Кихён зашел за черту и сломался. Никогда прежде Хосок не думал о том, что эта черта находится так близко.       Вот почему он даже на подсознании держит дистанцию — боится, что сделает только хуже, если попытается помочь.       — Я... — впрочем, нет: что бы он сейчас не сказал про себя, это всё может сойти за провокацию. Приходится на ходу менять тактику: — Минхёк такой придурок, да?       — Совершенно конченый, терпеть его не могу, — Кихён отвечает на удивление быстро и легко, какое-то время остаётся серьёзным, хотя потом его тусклого лица касается усмешка: — Да шучу я, конечно. Он мой друг. Отвратительный, ненадёжный, эмоциональный друг, что тут поделаешь?.. — он коротко вздыхает и разминает пальцами виски. — Я знаю, Минхёк станет жалеть. Он сойдёт с ума от стыда, как только очнется, и его собственной злости будет достаточно, чтобы в ней утопиться. Я не вижу смысла добивать его обвинениями. Тем более что мы все в конце концов, наверное, сами за себя пожалеем... — в это безумно короткое мгновение, которое даже почти невозможно уловить, что-то резко меняется, искры вспыхивают вновь: — Только чего теперь жалеть, а? Какой вообще смысл?! Зачем мне надо было так вести себя? Это идиотизм.       Голос Кихёна слабый, неровный — он сочится отчаянием; чувства усталости и разочарования душат и глушат его его. И Хосок знает, о чём речь — о том, что не нужно было лгать и притворятся, что всё в порядке. И даже если Кихён постоянно жил этим, старался закрыться от окружающих ложью, в конце концов это не могло привести больше ни к чему, кроме этого. И он больше не может так — это написано у него на лице: он не знает, что делать с правдой, но скрывать её дальше становится невозможно. Смысл этой правды даже не столько в том, что происходит в его жизни, скрытой от глаз других — а скорее в том, что это всё с ним делает.       — Я с самого начала знал, что этот вечер не закончится ничем хорошим, — молчание слишком затягивается: тяжёлое осознание давит и оглушает. — Мы все слишком много выпили. Мы были эмоциональны. Возможно мы до сих пор не ведаем, что творим.       — Но ты же не пил, верно?.. — уточняет Кихён.       — Зато ты пил. Так что... — в этом мало смысла и мало толку, но всё-таки Хосок предлагает: — Давай оставим на потом все объяснения, если они тебе нужны, а сейчас стоило бы просто как следует отдохнуть и успокоиться...       Кихён качает головой: уж он-то понимает, что это не изменит ничего — возможно наоборот, чем быстрее он выставит наружу всё, чем душа накипела, и чем больше этого будет, тем быстрее в его душе настанет хотя бы относительный покой.       — Знаешь, а я же тебе солгал, — Кихён начинает резко и с чего-то довольно простого, слова стремительно льются одно за другим: — Когда сказал, что быстро пьянею: потому что на самом деле, всё совсем наоборот. Честно говоря, — он усмехается: — как-то раз мне удалось выпить залпом пять бутылок чистейшего соджу почти без последствий, и я не знаю, в чём причина... но почему-то, мой организм практически не восприимчив к алкоголю, в любом виде. И хотя кому-то такое может показаться классным, ты даже представить себе не можешь, насколько ужасно так жить. Потому что не имеет значения, насколько сильно я хочу опьянеть: даже когда пытаюсь утопить себя в спиртном и забыться — у меня никогда не выходит.       Он заглядывает в круглые, ошарашенные глаза Хосока и спокойно продолжает:       — Помнишь же, как я говорил, что помню абсолютно всё, что происходит со мной после того, как я выпил? — это потому что технически я особо-то и не пьян, и мои мозги остаются вполне себе чистыми, даже если подводит желудок, — выждав паузу, Кихён отвечает на повисший в воздухе, но ещё не прозвучавший вопрос: — Впрочем, я определенно хорош в том, чтобы имитировать опьянение любой стадии, так что и не отличишь от правды, если не задумаешься. По крайней мере, вслух во мне ещё никто до сих пор не усомнился.       — Но зачем?.. — Хосок произносит одними губами: перед его глазами встаёт то, что происходило всякий раз, когда он думал, что Кихён пьян — все его слова и все действия — и мигом всплывает мысль, что он уже в чём-то подозревал его в те моменты.       — Потому что когда ты пьян, это автоматически снимает с тебя ответственность... буквально за всё. Ты можешь творить любую чушь, а люди потом скажут: «Это не он сам, это алкоголь в его крови. Он становится безумцем, когда пьянеет» — удачное прикрытие, верно? Делай что хочешь, притворяй в жизнь самые свои грязные и потаённые желания: тебе не нужно беспокоиться о том, что происходит вокруг, и даже о том, что ты можешь влипнуть в неприятности из-за своих действий, — он прямо заглядывает Хосоку в глаза. — Рядом всегда будет кто-то, кто позаботиться о тебе и кто придёт на помощь, если будет нужно.       Самые грязные желания — Хосок различает и помнит каждое. В его душе поднимается ураган из-за того, насколько эта идея шатает его моральные принципы — да как так можно, разве это правильно? Но Кихёну всё равно, что правильно, а что нет: он просто лгал, потому что хотел беспрепятственно утолять голод своих внутренних демонов — он не возражал, чтобы его считали конченной пьянью, потому что это лучше, чем представать перед глазами окружающих натурально чокнутым, совращая подростка на сцене ночного клуба или грязно провоцируя человека, который просто проявил доброту и довёл его до квартиры. Всему виной алкоголь. Люди так часто винят спиртное в самых разных проблемах — зачастую, вполне справедливо — и это становится удачным прикрытием.       — Есть и другая вещь, в которой я не был полностью честен, — прежде чем Хосок успевает возмутиться, Кихён уже переводит тему: он входит в некое подобие потока, поэтому готов высказать всё без неуверенности и сожаления: — Хотя ты не слышал от меня этого напрямую, скорее всего сам решил, что я несказанно рад тому, как всё в итоге вышло с инцидентом в ресторане. Не вижу смысла вдаваться в подробности... но ты же наверняка узнал от нуны, что с меня сняли обвинения в произошедшем без всякого суда и почти без следствия, несмотря на всеобщие опасения. А почему?.. Да потому что сам потерпевший клялся и убеждал всех без разбору, что я не был ни в чём виноват. Он списал всё на неудачное стечение обстоятельств и на собственную ошибку. Отказался подавать заявление, буквально умолял меня не наказывать, чуть сам грудью не лез на амбразуру. Вот так всё вышло.       — И? — Хосок слабо представляет, где здесь может крыться подвох.       — А что если я скажу тебе, — Кихён намеренно понижает голос, как бы выделяя им нечто совершенно невероятное: — А что, если я скажу тебе, что я хотел, чтобы меня осудили? В глубине души, может быть, я искренне надеялся, что тот парень меня обвинит и решит проклинать до конца дней?..       — О чём ты говоришь? — Хосок, в конце концов, тоже садится, чтобы посмотреть Кихёну в лицо и попытаться понять, что за эмоции им сейчас овладевают.       — Мне просто надоело, что люди выгораживают меня до последнего даже в тех случаях, когда я очевидно не прав, — а это всё то же бессилие, и злость, и даже отчаяние. — Будто я какой-то идол, из-за чего окружающие порой превозносят меня до ранга чуть ли не чистейшего божества — все, — он жмурится, качая головой. — Иногда кажется, будто я могу сделать что угодно, и мне всё сойдёт с рук. Так или иначе найдётся кто-нибудь, кто станет искренне выгораживать и защищать меня, ценой своей гордости, нервов, репутации...       — Но это же хорошо, разве нет?       Кихён смотрит на него тяжело, пронзительно — всё равно что бьёт по лицу наотмашь, и мир вокруг окончательно стихает. А Хосок теряется. Он всегда считал, что Кихён просто не замечает поддержки, которую дарят ему окружающие, но похоже, что она просто претит ему. Хосок никогда не считал Кихёна за идола, конечно, но в каком-то смысле превозносил его и оправдывал, во многом, часто не отдавая себе в этом отчёта. Вещи, которые в исполнении любого другого человека привели бы его в ярость, Кихёну он спокойно спускал с рук.       — Да как же ты не понимаешь?! — тот наконец не выдерживает: — Думаешь, с этой мыслью легко жить?! Ты уже не первый, кто так заботится обо мне, Хосок. Ты не первый, кто готов отдать за меня всё. Я знаю, чем это заканчивается, и ты думаешь, я могу быть рад всем этим жертвам неведомо ради чего?       Хосок правда никогда не подозревал об этой стороне. И даже не думал, что кто-то вообще способен мыслить подобным образом. Он-то всегда считал, что любовь и поддержка — это хорошо: они несут людям спокойствие и радость. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы кто-нибудь чем-то ради него пожертвовал: он отдавал себя людям, он давил свою мораль и свою гордость из-за Кихёна в слепой надежде на то, что однажды тоже получит нечто подобное взамен. По крайней мере, надеялся хотя бы на банальную благодарность. Но выходит так, что Кихён даже никогда не был рад всему этому.       — Ты же сказал в прошлый раз, что хочешь почувствовать боль, да?       — Я конечно был эмоционален и переборщил с драматизмом — на самом деле, имелась в виду хотя бы банальная справедливость. Возможность не чувствовать себя особенным. Понимаешь, вышло так, что люди вокруг меня постоянно терпят боль и страдают — и я хотел бы понять всех их, правда, хоть однажды побыть на их месте, но мне никогда не удается. Я чувствую себя отвратительным, потому что никогда не получаю того, чего заслуживаю.       — Зачем? — Хосок напрягается всерьёз, его просто коробит от этих слов. — Все люди как люди: держатся за счастье, верят в лучшее — а тебе вдруг пострадать захотелось — совсем кретин, что ли?.. Другие могли бы всё отдать лишь за то, чтобы оказаться на твоём месте: они хотели бы иметь столько талантов, сколько есть у тебя, и впечатлять окружающих так, как можешь ты, и с лёгкостью добиваться успеха в любом деле, и избегать проблем, и даже влюблять в себя кого угодно... Всё, что только можно себе представить.       Кихён качает головой и усмехается.       — Другие? Нет, не другие — ты сам этого хочешь. Ты только что озвучил своё собственное желание. И не говори даже, что я не прав.       Хосок вздрагивает, и у него в горле становится безумно горько: и от стыда, и от страха и от злости. Да, он хочет. Чертовски хочет. Да, ему нужно быть таким, как Кихён, чёрт возьми. И он хотел бы полюбить себя так, как любит его — но не видит другого способа. Безумие, и всё же это действительно то, что с ним творится.       — Да ты сам не знаешь, любишь меня или ненавидишь, — та простота и лёгкость, с которой Кихён разбрасывается фразами, будто они совсем ничего не значат, заставляет задыхаться. — Тебя же трясёт от чувства несправедливости и от ощущения собственной ничтожности во всём. Ты думаешь, если станешь таким как я, то перестанешь себя ненавидеть — но я тебя разочарую: это не так. Образ, который ты выстроил в своей голове, целиком состоит из лжи. Вся проблема в том, что ты дурак и ничего не понимаешь.       Как далеко он зайдёт? — Хосок не знает: возможно, Кихён планирует всю его душу вывернуть наизнанку и уничтожить целиком, потому что ему как всегда плевать на последствия. Хосок понимает: да-да — а вот это самое оно. А вот это и есть чёртов надрыв. Где-то в отдалении стрелка часов встаёт вертикально: и не на циферблате в клубе, отсчитывая очередной час после полуночи — а над их головами, там, где несколько месяцев назад начался отсчёт. Теперь всё трещит и рушится. Теперь уже ничего не исправить и ничего не вернуть. После этого вечера ничего не будет как прежде: всё, что дальше — это уже сплошная неразборчивая неизвестность и тьма. Теперь всё либо просто закончится, либо время замрёт, так что они продолжат жить в этом переломном моменте, где знают друг о друге правду и больше не пытаются скрывать её.       — Если бы тебе довелось когда-нибудь стать мной, то в первый же день... ты пожелал бы умереть, — произносит Кихён тяжело и медленно. — Если даже со своей никчёмной жизнью и со своими детскими проблемами не можешь справиться, то с этим тебя точно не хватит надолго.       Хосоку не приходит в голову по-настоящему заплакать, конечно, но что-то внутри него разрывается и навзрыд ревёт после этих метких и болезненных слов. Твою мать. Хосок и так прекрасно знает, что ноет из-за чепухи: чего стоит вся его боль? — якобы тяжелое прошлое, которое нихрена не тяжелое, просто ему чертовски удобно изображать из себя обиженную жертву с ужасной душевной травмой; нытьё о том, что он ничего не умеет при том, что ему по сути страшно пытаться; и проблемы с клубом, которое не такие уж смертельные — да пусть «Серую лошадь» в один прекрасный день хоть ураганом снесёт, он будет жить дальше и успеет найти до старости, чем ещё заняться.       Проблемы Кихёна совсем другие. Они не решаются сменой отношения, твёрдостью духа или силой воли: он не может закрыть глаза и просто сказать: «Я хочу быть счастливым, я люблю себя, я имею в этом мире ценность» — это не поможет его матери выздороветь и не оплатит его долги.       На фоне Кихёна Хосок готов ощущать себя почти что конченной тварью. Теперь он уверен, что тот в тайне ненавидел его, наблюдая, как он вечно страдает от всякой чепухи — слушал и отмалчивался всякий раз, но в душе должно быть хотел закричать, заткнуть ему пасть словами, что он ничерта не знает о настоящих проблемах. И это действительно так. Хосок — взрослый ребёнок, которому никогда не приходилось проходить сквозь настоящие жизненные трудности.       — Ты наверное думаешь, — Кихён не даёт ему собраться с мыслями, — зачем это всё так внезапно, для чего я завёл эту тему?.. — он придвигается ближе и буквально выдыхает ему в губы, произносит тягучим шёпотом: — Только чтобы ты понял: ты ничерта не понимаешь меня и то, что творится в моей голове. И ты можешь даже не думать, что хоть примерно представляешь всё то, что я сейчас чувствую из-за произошедшего.       — Прости, — только эту глупость он и может из себя сейчас выдавить.       Кихён снова закрывает глаза: кажется, будто слёзы собираются в их уголках — и губы бледнеют, и даже нервно подрагивают плечи. Всё в нем кипит и доходит до крайности. Хосок уже готов услышать новые обвинения в свой адрес — ещё больше, сколько угодно. Он готов узнать, насколько отвратителен, и всё выслушать, до конца.       — Я так ненавижу тебя, — шепчет Кихён, целиком оправдывая его ожидания. — Я ненавижу тебя за то, что появился в моей жизни. Но себя ненавижу ещё больше за то, что был таким легкомысленным и позволил этому всему случиться. Проклинаю тот день, когда мне пришло в голову, что это может оказаться занятным... о чём я думал?.. Я же просто хотел... мне просто нужно было... чем-то отвлечься от трудностей... но в итоге всё стало только хуже. С каждым днём всё становилось хуже...       — Мне правда очень жаль, — Хосок едва может терпеть боль, впившуюся в горло. Что-то дёргает его встать, стыд без конца твердит о том, что он должен как можно скорее исчезнуть. — Видимо будет лучше... просто всё это... я просто должен уйти. Я могу оставить тебя в покое, правда. Я не буду делать вид, будто что-то понимаю.       Как бы мне ни было больно, я должен уйти; как бы я потом ни пожалел, я должен уйти. Ради Кихёна. Я ничем не могу ему помочь, ведь я делаю только хуже всюду, где пытаюсь что-то исправить.       Но дальше Кихён делает что-то абсолютно необъяснимое — то, чего Хосок не мог предугадать ни в одном варианте развития событий. Стоило ему только отвернуться, посмотреть вдаль на дорогу и попытаться настроить себя на то, что его жизнь отныне станет совсем другой: это должно стать жизнью без Кихёна, без его взгляда, голоса и прикосновений — дрожащие руки обнимают сзади, заглушая все эти мысли и ставя на них клеймо абсолютной невозможности; Хосок чувствует, как Кихён дрожит и утыкается лицом в районе его лопаток.       — Больше всего я ненавижу себя за то, что нуждаюсь в тебе так сильно.       А ещё он чувствует, как одна предательская слеза стекает вниз по его щеке, поэтому быстро стирает её. Это не та ситуация, в которой он мечтал оказаться — но те слова, которые всем сердцем желал услышать. И не от кого-нибудь, а от него. Правда: Хосок плохо понимает — но знает, что Кихён говорит чистую правду. Сейчас всё, что он говорит — правда. И невозможно понять, должен ли он этому радоваться или злиться. Долгожданные слова не вызывают в его душе ни грамма тех чувств, которые он по идее должен испытывать. Только растерянность. Жалость. И сожаление.       — Я не хотел посвящать тебя в детали своей жизни, — бормочет Кихён. — И до сих пор не хочу.       — Почему?..       — На то есть причины.       — Ясно.       Хосок мягко разъединяет дрожащие руки Кихёна и снова поворачивается к нему, разжав лишь одну ладонь. Нет, они не отпустят друг друга. Это невозможно. Они будто бы связаны прочными цепями, которое уже не разрубить — и даже если движения в этих цепях причиняют боль, с этим уже ничего не поделаешь. Кихён не может без Хосока, а Хосок не может без Кихёна. Они уже как часть чего-то целого. В какой-то мере печальное заключение, но нужно его принять.       — И что будем делать? — Хосок интересуется: собственный ровный и даже деловой тон изумляет его.       — По-твоему, это смешно?! — но Кихён злится, бесится, срывается на эмоции, впивается в его запястье ногтями. — Ты вообще в своём уме?!       — Ты сам минуту назад описал в красках, какой я отвратительный. Так чего же ещё ты от меня ожидаешь?..       Хосоку уже, кажется, всё равно, чем это всё закончится. Только бы просто закончилось чем-нибудь.       — Я был бы счастлив, если бы всё осталось даже хотя бы вот так, как было до этого чёртового вечера, — и голос Кихёна оседает почти до шёпота.       — А что изменилось? — Хосок хмурится. — Из-за того, что я узнал про твои трудности... ты думаешь, это сильно повлияет на что-то?..       — Ты жалеешь меня?       — Да.       — Вот и ответ.       С каждой фразой смысл происходящего начинает всё сильнее от него ускользать. Чушь какая-то. Хосок даже трясёт головой, пытаясь это осмыслить. Ощущение, будто из него уже в который раз делают идиота.       — Что в этом плохого?       — Заткнись, — Кихён холодно обрывает его. — Ты не знаешь, ты просто не можешь знать, что всё это значит для меня, потому что такие вещи… невозможно объяснить. Я никогда не собирался подпускать тебя так близко: всё, что лежит так глубоко в моей душе и в моих мыслях — все это не должно ни коим образом тебя касаться, потому что в моей чертовой судьбе у Шин Хосока совсем другая роль. Вот что меня расстраивает.       — Другая — это какая?.. — ему правда интересно, он берёт Кихёна за подбородок, заглядывает ему в глаза. — Я должен просто трахать тебя, и удовлетворять твои желания, и быть твоим незаменимым средством забытья, и не лезть в твои дела — но так вышло, что теперь я слишком много знаю о твоей жизни, и ты боишься, что наши отношения уже никогда не будут такими, как прежде? Простыми и поверхностными — теми, на которые ты рассчитываешь?       Кихёна его неожиданный выпад только веселит. Он качает головой и улыбается.       — Не получилось. Если ты пытаешься пристыдить меня, задев за живое, только стараешься зря. У меня давно нет совести.       Хосок убирает руку, жмурится, как от мигрени, и чувствует одно: что страшно устал — затем внезапно осознаёт, до каких чёртиков его всё это заколебало. Этот ненормальный Кихён со своими ненормальными проблемами действительно пытается сделать его похожим на себя — запутать так, как он сам запутался, и даже ещё хуже. Хосок не замечал этого раньше либо же только смутно об этом догадывался — но теперь он точно знает, насколько Кихён потерян, замучен и слаб под своей непоколебимой внешней оболочкой. Кажется, он сам себя не понимает и точно не знает, что ему нужно: от жизни и от окружающих, даже от самого себя — одни его слова звучат безумнее и страннее других, мысли искажаются, проходят через какую-то мясорубку в его голове, и, перемешиваясь с самыми разными эмоциями, превращаются в фарш.       Вот что Хосок теперь видит. А ещё, он чувствует, как в очевидном отчаянии, недовольстве самим собой и своей угнетающей жизнью Кихён из внутренней рефлексии обращается наружу и, пытаясь хоть чем-нибудь заполнить пожирающую пустоту внутри, тянет эмоции и силы из него, словно энергетический вампир: сжигает его, чтобы не спалить изнутри себя — вот для чего Хосок так сильно ему нужен. Может быть, именно это и есть пресловутый повод, который даёт Кихёну волю к жизни и желание вставать по утрам.       Невозможно целыми днями одному себе без конца пускать кровь, никаких сил на это не хватит — и поэтому непременно нужна чья-то чужая жертва.       — Свали прочь, — Хосок сам до последнего не верит, что скажет это, а Кихён смотрит на него изумлённым, даже чуть ошарашенным взглядом. — Достал уже. Оставь меня в покое. И вообще прекращай меня грузить!       — Ты... что ты имеешь в виду?.. — Кихён машинально отходит назад, и его глаза становятся похожи на два опала.       — Только то, что я устал и хочу спать. А на остальное мне пока плевать, не хочу ни о чём думать. Возможно, я отосплюсь и снова буду рад тебя видеть — а возможно и нет, кто знает, — он тускло усмехается. — Что, неужели ты думал, что один можешь ставить условия?       Кихён тупит взгляд в землю и выглядит каким-то совсем потерянным. Жалеет ли Хосок его — в глубине души, определенно, да — но ему ясно, что сейчас жалость не должна вставать поперёк здравого смысла. Неважно, насколько там Кихён страдает — он же всё равно не хочет слышать в свой адрес никаких добрых и сочувствующих слов. Ну пусть довольствуется пренебрежением, раз такой умный.       — Ты обижаешься?.. — Кихён спрашивает тихо и осторожно.       — Ты минут пять назад в самых грубых выражениях меня унизил, так что... конечно нет, я же бревно бесчувственное.       — Я... — тот осторожно берёт его за рукав.       — Слушай, Кихён, — Хосок вырывает руку, — если хочешь хотя бы сравнительно нормальных отношений, возьми за привычку думать над своими словами до того, как произносишь их. Прямота — это, конечно, хорошо, но не при всяких обстоятельствах, — он издевательски фыркает и наклоняется: — Или попробуй стереть мне память и продолжай притворяться пьяным... я бы снова тебе всё простил.       Он вздыхает и бредёт прочь, зная, что Кихён ещё что-нибудь скажет ему вслед, но точно не зная, что.       — Ты же не бросишь меня? — впервые на его памяти Кихён до такой степени похож на идиота.       — Неа, это вряд ли, — впрочем, Хосок мотает головой, не оборачиваясь. — В следующий раз, когда ты снова вляпаешься в какую-нибудь задницу, я конечно же появлюсь, чтобы уберечь тебя от удара, по-другому и быть не может, ну только... только если этого не сделает кто-нибудь другой.       — Кто, например?       — Да откуда мне знать? — он пожимает плечами. — Ты сам сказал, что я не первый такой весь из себя самоотверженный. Одному богу ведомо, кого и откуда вдруг может принести.       Больше Кихён ничего не говорит, и на этой странной ноте Хосок наконец покидает парковку. Голова так трещит, что невозможно ни о чём думать и понять вообще, что это сейчас было и к чему это всё в дальнейшем может привести — хотя к чему здесь раздумья, если всё и так было сказано вслух?.. Хосок просто бредёт вперед без единого намёка на мысль до тех пор, пока к своему большому удивлению не встречает на пути Хёнвона: тот сидит на скамейке под сломанным фонарём на аллее, скрестив ноги, и смотрит в небо. Всем своим видом он похож на одинокого и печального героя какого-то романтического рассказа: преувеличенной поэтичностью от этой картины так и веет, можно хоть стихотворение сочинять или песню о несчастной любви.       — Всё нормально?.. — и Хосок сам толком не знает, зачем обнаруживает своё присутствие и подходит. Хёнвон смотрит на него вполне осмысленно, и кажется, что пребывает в своём уме, несмотря на все вечерние страсти.       — Что ты тут делаешь? — он спрашивает, даже ни капли не напрягаясь, тоже какой-то убитый с виду и совершенно потерянный.       — Да так, прогуляться захотелось.       Не спрашивая разрешения, Хосок садится на скамейку рядом и смотрит вверх. Звёзды на небе как всегда тусклые, потому что фонари города глушат их свет — но почему-то всё равно красивые. Особенно та яркая звёздочка справа от месяца, которая может быть вовсе не звёздочка, а какой-нибудь спутник: в любом случае она светит себе и светит, и ей плевать на мир. Она вечно в одиночестве, и её это не колышет. Просто благодать.       — Тебя отвергали когда-нибудь? — ни с того ни с сего тихий голос Хёнвона нарушает тишину.       — Идиотский вопрос, — Хосок только хмурится в ответ. — Да меня всю жизнь только и делают, что отвергают.       Звучит задумчивое «мммм», и на несколько секунд всё снова замирает. Но потом Хосока тоже что-то подталкивает спросить:       — А тебе приходилось кого-то отвергать?       — Ты как будто плохо меня знаешь, — Хёнвон пожимает плечами. — Регулярно приходится, ещё лет с двенадцати.       Хосока пробивает на смех. Хёнвон, разумеется, смотрит на него, как на кретина; хотя он всё ещё может воспользоваться тактикой Кихёна и заявить, что пьян, — но не факт, что это сработает. Потому что с сегодняшнего дня всеобщая чокнутось перестает считаться оправданием.       Теперь они все уже изжили самих себя без остатка. Уткнулись в тупик. Замерли, как стрелки на тех часах, и неясно, как долго это может продлиться — ничего уже не исправить в нынешних обстоятельствах, потому что они все доведены до отупения тем, что уничтожили друг друга и сами себя: они не нашли выхода вовремя, так что в конце концов оступились и полностью сгорели. Им друг другу нечего предложить и больше нечем помочь. И они все чувствуют, что сами уже не в силах ничего изменить без посторонней помощи, без вмешательства кого-то извне, поэтому готовы опустить руки и сдаться. Нужна новая искра, которая зажжёт истлевший костёр. И неважно даже, будет это счастьем или новым горем — всё лучше, чем эта безысходность и оцепенение. Если вскоре не произойдёт чего-то из ряда вон выходящего, они все просто выпадут из этого мира, один за другим.       Хосок решает добровольно замереть в ожидании чего-то. Он ещё не знает, чем именно это может быть, откуда оно придёт и в каком виде, но знает две вещи: во-первых, это должно потрясти его глубоко и вернуть ему утраченное стремление хотя бы к чему-то, а во-вторых — это будет нечто совершенно новое, потому что с этого дня всё точно изменится.       И он правда ждёт этого с нетерпением.