Sick Boy

      «Хочу бросить всё» — почти на целое воскресенье, остаются только они двое наедине друг с другом: Хосок и эта проклятая мысль.       Она уже некоторое время живёт в его сознании, но до сегодняшнего дня её присутствие проявлялось лишь тихим шёпотом: это бесполезно, хватит, оставь как есть, дальше будет только хуже — Хосок всегда слышал его, но старался не придавать значения. Он продолжал жить, не сворачивая в намеченного пути, и ничего кардинально не меняя, держась за наивную веру в рассвет на туманном горизонте, обязанный хоть когда-нибудь настать. Но вместо этого странный неразборчивый мрак в его жизни разразился опасными молниями, и шёпот незаметно стал превращаться в крик: ЭТО БЕЗУМИЕ! ПРОСТО ПРЕКРАТИ ВСЁ, ПОКА МОЖЕШЬ! — ужасно громкий крик в проклятой тишине, и Хосок слышит его всякий раз, когда закрывает глаза.       Не успевает он опомниться, как мир становится сплошной горой бессвязных обугленных декораций: всё, за что он держался в этом городе и всё, что было так ему дорого, даже то, что ещё не сгорело — теперь всё это медленно тлеет, рассыпаясь. Хосок стоит по центру пепелища, над которым даже воздух застыл, и чувствует: если попытается из этих угольков слепить что-то снова, серая масса затянет его внутрь себя и обречёт задохнуться. Сломанное и разбитое восстановить ещё можно, но сожженное — нет... Об этом твердит внутренний голос, и Хосок слушает его, зажмурившись.       Но потом он чувствует прикосновения к телу дрожащих рук, как будто в реальности — это напоминает ему фантомную боль, которая ранит и в то же время ложится теплом на душу, так странно; голос Кихёна разносится в сознании многослойным расплывчатым эхом: «Я так нуждаюсь в тебе» — всё время одни и те же слова, Хосок невольно цепляется за них и честно отвечает: я тоже нуждаюсь... — вот только потом... совсем другое: чёрт, это всё так глупо. Проклятый Кихён.       Если подумать, то кроме Кихёна у Хосока в Сеуле не остаётся больше ничего — и ничто другое настолько сильно не призывает его тут остаться. Не будь Кихёна, всё было бы проще, с самого начала всё было бы куда проще, возможно, даже не было бы причин размышлять о переезде.       О переезде или о побеге?.. — тут вмешивается другая мысль. Хосок ненавидит себя за эту предательскую двойственность. Вообще-то, у него есть и куда более весомая причина вернуться в Анян, чем избавление от кошмаров минувших месяцев — он вылетел из университета, не смог получить высшее образование, а значит не выполнил условие, которое поставила ему мать, отпуская от себя в столицу два года назад. И кажется, что будет вполне честно по отношению к ней вернуться домой — разве нет? — вполне возможно, она даже заставит его сделать это, когда обо всём узнает. Не имеет значения, что Хосок давно не ребёнок и вправе сам распоряжаться своей жизнью: она же его мать — а он и так всё время её бросает. Если они с мамой не найдут компромисса и поссорятся, он потеряет вообще всё, что у него есть, останется только Кихён, но их отношения становятся настолько странными, что совершенно бесполезно рассчитывать на них сейчас. А Хосок боится одиночества до трясучки.       И всё это творится у него в голове, пока он лежит, зажмурившись, и не двигается — а потом его что-то резко дёргает: он вскакивает, хватает одеяло и безжалостно комкает его, в тупой и бессмысленной ярости избивает несчастную подушку, просто катается туда сюда по постели, как будто одежда на нём загорелась и он безуспешно пытается сбить с себя огонь. «Я не настолько жалок, чтобы сейчас сдаться!» — вот что Хосок кричит молча, задыхаясь от возмущения к самому себе и приступам слабости, от которой его уже тошнит — он ещё поборется, он не убежит, не будет сидеть в родительском доме и скулить, как обиженный щенок, поджав хвост. Его отчислили из университета — ну и что! — Хёну не хочет посвящать его в нынешние дела «Серой лошади» — пусть подавится! — Кихён... нет, к чёрту Кихёна. Всё, что с ним связано — отдельный случай.       — Я не могу уехать, так ничего и не добившись... — Хосок бормочет одни и те же слова в подушку, отыскивая внутри себя силу и преодолевая приступы трусости. — Они все увидят... я им всем ещё покажу...       А потом он вздрагивает и цепенеет. Всё равно ведь придётся сказать матери, настолько он безнадёжен — от этой мысли слёзы наворачиваются на глаза, и уже ничего невозможно с этим поделать. В голове ясная картина: взгляд, полный разочарования и жалости, на лице уставшей женщины, а в его собственных глазах — глубокая и печальная тень никому не нужных извинений, которую она видела уже сотню раз. Хосок ещё раньше начал смиряться с тем, что никогда не отплатит матери за всё то, что в своё время она для него сделала, и не оправдает её надежд, и даже не сделает её счастливой — женщину, которая и без него за всю жизнь многое перестрадала. Так может ли он, собрав в кучу весь свой эгоизм, в лицо сказать ей, что продолжит хвататься за воздушные замки из пепла вместо того, чтобы смириться с провалом, вернуться и начать всё заново?..       Он может очистить свой путь и попытаться заполнить его сначала: возможно, чем-то более достойным и значимым — событиями, целями, людьми, но тогда... это будет значить, что все труды его последних двух лет, и все потраченные им нервы, и вера — всё это прошло впустую. Хосок не хочет потом всю оставшуюся жизнь себя ненавидеть за годы, которые у него столько всего отняли и совсем ничего не принесли взамен. А кроме этого, уехав, он больше не увидит Кихёна... Хосок долго думает и не может решить, плюс это вообще или минус: возможно, он сойдёт с ума, если они расстанутся, а может быть — это будет самое здравое решение в его жизни, кто знает.       И ещё о матери. То, что правда не даёт ему покоя... как ни странно, это воспоминания о Чунёне. О его надгробье, установленном в глуши, и о той истории про неблагодарного сына, которую Хосок придумал, когда ходил её навещать. Возможно, если он в самом деле продолжит искать смысл в горах пепла — ради Кихёна или из-за собственного нежелания сдаваться — и если решит оставаться в Сеуле, несмотря на все трудности, если продолжит бросать мать в одиночестве, да ещё и без всякой надежды на успех в жизни единственного сына, не будет ли это шагом по той самой дороге, которую Хосок с такой ненавистью отмёл от себя?.. Возможно, держаться за семью — то, что он должен делать, чтобы не кончить так же, как Чунён — а возможно, возвращение в Анян станет для него ловушкой, из которой он уже не выберется, что обречет его на вечную неудовлетворенность и гору пустых сожалений.       Поэтому принять решение чертовски трудно. Хосок сначала готов ныть от того, как раскалывается его проклятая голова, потом он говорит себе: нет, ты же сильный — но в любом случае заканчивает тем, что минут десять лежит на кровати лицом в подушку. И так не один раз, не два, не три; для него весь день — изнуряющий, повторяющийся круг противоречий. И Хосок наверное так бы и заглох в этом кругу, если бы только не сообщение, пришедшее на телефон ближе к вечеру.       В последнее время ему звонят и пишут с незнакомых номеров гораздо чаще, чем с тех, что забиты в контактную книгу, но то, что приходит в этот раз — наверное, самое странное из всего, что вообще было: Хосоку требуется минут двадцать просто на то, чтобы понять, как вообще он должен к этому относиться.       «Сегодня в «Пьяной вишне» Им Бокджу устраивает вечер для своих партнёров и компаньонов: твой босс тоже сейчас там, и я готов сказать с полной уверенностью, что это всё не просто так. Очень советую сделать что-нибудь, если не хочешь оставаться в стороне, пока решается судьба "Серой лошади" — если она тебя действительно волнует, лучше останови Сон Хёну, пока он не сделал там какую-нибудь глупость.       И сам будь предельно осторожен. На этом мероприятии сейчас много опасных людей».       Хосок буквально зависает: сканирует строки, пытаясь вникнуть в их смысл — похоже, что долгие дни спячки заставили его извилины распрямиться; пока нет ни малейшей идеи, кто бы мог прислать ему подобное предупреждение и зачем — но какую мысль аноним пытался донести, понять в принципе можно. На самом деле, Хосока совсем не удивляет новость о том, что в попытках решить проблемы клуба отчаявшийся Хёну стал искать помощи в «Пьяной вишне» — но как в этих обстоятельствах должен вести себя он сам?.. Вопрос встаёт на ребро, однако даже не пытаясь над ним поразмыслить, уже спустя каких-то полчаса Хосок вдруг обнаруживает себя бегущим вдоль вечерних людных улиц.       Пункт назначения — не «Пьяная вишня», конечно нет, не так сразу — для начала следует разведать обстановку у себя; если в «Серой лошади» кто-то окажется: Хёнвон, Чжухон или даже они оба — пусть объяснят, что происходит и какие дела Хёну пошёл решать на эту дружескую сходку местных бизнесменов (читать — местной мафии). И не имеет никакого значения тот факт, что весь предыдущий день Хосок почти был готов от всего отречься и наплевать на судьбу несчастного клуба, и несчастного Хёну, и вообще на все несчастные судьбы, кроме своей собственной — теперь он не думает об обиде, которую хён нанёс ему, отстранив от всех дел, и гонит прочь рассуждения о том, насколько вмешательство во все эти сложности разрушительно для его нервов и, вероятнее всего, бесполезно. Он просто бежит, не думая, и всё.       Что-то говорит ему — ты должен быть там, этим вечером, от твоего присутствия что-то зависит. Уже давно не ощущавший подобных всплесков своей сравнительно развитой и тонко чувствующей интуиции, Хосок просто не способен этому противостоять.       И дело не в волнении за «Серую лошадь»: по крайней мере в первую очередь, Хосок боится не за клуб — а за самого Хёну. Потому что Им Бокджу слывёт по всем сводкам отвратительнейшим типом с соответствующим окружением, и страшно даже подумать о том, чтобы хён имел с ним хоть какие-то дела или разговоры.       Он вбегает в коридор запыхавшимся, дёргает дверь, которая поддаётся с жалобным скрипом — видно, что её давно не открывали настежь — и чувствует прилив облегчения, правда, с большой примесью нервозности, когда видит за барной стойкой силуэт, согнувшийся над бумагами.       — Чжухон! — Хосок останавливается шагов за десять, и тот вздрагивает, выронив из рук карандаш: его непривычно спокойные глаза в полумраке выражают лёгкое недоумение.       — А... это ты, — нетвёрдый голос, растерянность на лице — он явно не ждал, что кто-то нарушит его одиночество. — Что-то случилось?..       — Это правда, что Хёну пошёл в «Пьяную вишню» по приглашению Им Бокджу?..       Взгляд расширяется, а на приоткрытых губах возникает и тут же гаснет вопрос — «кто тебе сказал?» — Чжухон хмурится с подозрением, откладывает тетрадь в сторону и кивает. На его лице, в то же время, нет ни тени беспокойства или волнения.       — Я бы тоже с ними пошёл, — он добавляет прежде, чем Хосок успевает собраться с мыслями. — Но мне просто надоело слушать о том, какой я подлый: уже и так успел продать там душу, работаю постоянно на чужих, а здесь не бываю и совсем ничего не делаю, такой вот шпион-предатель, — изумление, сразившее Хосока после этих слов, лишает его вообще всякой инициативы в разговоре, а Чжухон продолжает с куда большей распылённостью: — Да-да, между прочим, именно так Хёнвон и сказал мне — шпион-предатель! — да он сам не делает ничего путного, только ходит и брюзжит на всех... Ты тоже! Чем ты вообще сейчас занимаешься, я тебя толком не вижу! Давно сами себе на уме, а о моих чувствах совершенно не думаете: по-вашему, мне приятно подобное слышать, а?.. Думает ли хоть кто-то вообще о моих хрупких чувствах?..       — Стой-стой, — Хосоку видимо действительно до лампочки этот плач отчаяния ущемленной души, потому что волнует его совсем другое. — Ты сказал... «с ними»?.. Так Хёнвон тоже туда пошёл?       — Ну разумеется пошёл! — Чжухон сильно хмурит брови и в сердцах ударяет ладонями по столешнице. — Теперь даже Хёну доверяет ему больше, чем мне — а что я сделал?.. Что я, спрашивается, сделал?.. Я никогда не отрицал того, что хожу по чужим клубам — но, на минуточку, разве мои выступления не приносят вам больше всего денег?.. Вы никогда не думали, что я мог руководствоваться целями во имя общего блага? У всех разные способы приносить пользу, знаешь ли!       — Да не будь ты таким эмоциональным! — Хосок злится и сам про себя добавляет: это ты-то говоришь? — на самом деле ему сейчас плевать и на Чжухона, и на его проблемы, и даже на их ссоры, потому что сейчас всё это кажется слишком мелочным и лишним.       — Да, я признаю, что в некотором роде был не прав! — но тот не спешит затыкаться, а только набирает обороты. — Но я разве заслуживаю к себе такого отношения? Хёнвон сказал, мне стоит проводить в «Серой лошади» больше времени, чтобы показать свою заинтересованность — ну и чем мне, спрашивается, тут заниматься?.. Когда ничего не работает, дел никаких — просто ничем не могу помочь, пока я здесь, я...       — Чжухон! — Хосок громко и резко кричит, а пустота вокруг заглатывает его надорвавшийся голос. — Я не виню тебя ни в чём.       Тот застывает с открытым ртом, и на его губах снова гибнут десятки и сотни невысказанных обвинений, утаённых в сердце обид, даже попытки оправдаться и защититься; Чжухон выходит из-за стойки, доходит до Хосока ровно восемь шагов и пристально, испытывающее заглядывает ему в глаза:       — Правда?.. — никакого сарказма или недоверия.       — Правда, — только спокойствие и уверенность.       Но Чжухон всё равно резко мотает головой, и кривая усмешка скользит по его лицу: она не едкая и не колючая — даже весёлая, как будто заранее провальная попытка очевидной лжи его действительно больше забавляет, чем действительно наносит обиду. Чжухон вообще чертовски странный в этом отношении: как правило оскорбляется до глубины души даже на малейший выпад в свою сторону, но время от времени ловит такое настроение, что даже на довольно серьёзные вещи начинает смотреть вообще без всякого намёка на серьёзность.       — Хм, ну нет, меня так не проведешь, я ложь нутром чую, — он грозит Хосоку пальцем и самодовольно усмехается. — Ты же всерьёз убеждён, что всеми своими оправданиями я только прикрываюсь и что для «Серой лошади» я как пятое колесо для...       — Да хватит, чёрт, если ты меня так до утра заболтаешь, то завтра никакой такой «Серой лошади» может уже и в помине не быть!       Чжухон резко отстраняется от него: с одной стороны, явно чувствует себя ущемлённым из-за прерванной тирады, с другой... эти слова по-настоящему его озадачивают. Всё погружается в молчание секунд на сорок, которое Хосок даже не знает, как нарушить — он снова забыл подумать о том, что собирается делать и для чего внимание Чжухона вообще ему так необходимо.       — Ты думаешь? — поэтому тот заговаривает первым, окунаясь в ту спокойную собранность и серьёзность, с которой Хосоку всегда так приятно иметь дело. — Ты думаешь, Хёну может, скажем... попробовать обсудить с Им Бокджу вопрос продажи? Или передать часть управления взамен на финансовую помощь?..       Интонация у него не очень ясная, вроде как задумчивая, и Хосок даже невольно думает: «а не будешь ли ты рад этому?» — а затем благодарит себя, что не выпалил этого вслух, потому что Чжухон как раз продолжает, довольно мрачно:       — Выйдет хреново, — даже его взгляд задёргивается пеленой злобы. — Все в курсе того, что у семьи Им свои тесные связи с наркоторговлей, и я не хочу, чтобы это приятное и невинное место под их крылом превратилось в наркоприон.       Да, Хосок много чего слышал, но вообще-то ничего слишком конкретного: в «Пьяной вишне» творятся какие-то тёмные делишки, и это в принципе всё, что ему известно — слухи ограничивались осторожными намёками и не утверждали ничего прямо вот так, как Чжухон это только что сделал. Хосок, конечно, не может не напрячься ещё больше: ничего другого слышать ему не нужно — вся эта ситуация становится всё более стрёмной по мере того, как всплывают её подробности. В конце концов, он решает, что нет больше смысла тратить своё время на Чжухона, надо вытаскивать: не только Хёну, но теперь ещё и Хёнвона с ним за компанию. Коротко кивнув, Хосок тяжело вздыхает и срывается к выходу.       — Стой! И ты серьёзно пойдешь туда?.. — Чжухон догоняет его уже у двери, и, наткнувшись на решительный взгляд, разочарованно качает головой: — Нет, не надейся, тебя так просто не пустят: там проход строго по приглашениям.       — Я... — Хосок осекается, ошарашенный такой грандиозной подставой, но решает разбираться с проблемами по мере их актуальности. — Придумаю что-нибудь.       — Странный ты.       И потом, на фоне гудков машин, топота сотен каблуков по тротуарам и шороха лёгкой июньской мороси — изумлённый шёпот Чжухона ещё долго стоит в его голове: почти всю дорогу, вплоть до самой «Пьяной вишни», которую Хосок не может преодолеть иначе, кроме как бегом. Ботинки, и так не сильно-то чищенные, даже низ его штанов — всё оказывается заляпано разводами грязи из луж; он с трудом дышит, и вряд ли это из-за того, что недели амёбного состояния начисто убили в нём потенциал атлета. Сердце заходится под рёбрами, даже череп начинает пульсировать: чего же в этом странного?.. Мысль о превращении «Серой лошади» — места, где он буквально воплощал свою душу — в наркопритон вызывает в нём ужас и нервный тик.       Каким бы образом Им Бокджу ни оказался связан с клубом и насколько бы далеко ни протянул свои грязные руки — без сомнения, он сотрёт всё самое лучшее, что только осталось в нём, и обречёт на печальное будущее очередного рассадника сумасшедших. С куда большей охотой, скрепя сердце, Хосок отдал бы родное помещение даже под офис турфирмы или какой-нибудь продуктовый супермаркет, а скорее всего он бы просто поджёг его к чертям собачьим, закончив то, что прошлый пожар не сделал — это было бы лучше всего: не досталось счастье мне, так не доставайся же никому! — вот как-то так. В любом случае, допускать даже духу хозяина «Пьяной вишни» в своём жизненном пространстве Хосок не намерен, и на этом убеждении он собирается стоять до конца.       Впрочем, это всё на словах, скорее даже в мыслях — а реальность оказывается именно такой, какой предсказывал Чжухон. Здание «Пьяной вишни» большое, даже огромное для ночного клуба: целых три этажа, занавешенные изнутри окна, громадный панельный фасад с узорами, которые в вечернем сумраке выглядят устрашающе: по концепту это должно быть вишневое дерево — но больше похоже на раскидистый и цепкий плющ. У этого большого здания всего один вход, по крайней мере видимый: узкая арка, сплетенная из множества веток и украшенная с обеих сторон тяжёлыми чугунными фонарями бордового цвета, потому что привычный неон, очевидно, смотрелся бы тут дешево. В этой арке исчезает очередь, не слишком длинная, но ужасно медленная, как будто на входе не типичный фейс-контроль — а досмотр, как в аэропорту. Нахмурившись, Хосок очень нервно сглатывает и всё-таки подходит ближе, но ему даже в голову не приходит действовать — вместо этого, он решает ждать.       Что ж, гений, и как теперь?.. — Хосок морщится, смеясь над самим собой и своей наивностью: он продолжает торчать в стороне и тупо наблюдать ещё минут пять, понимая очень смутно, чего именно ждёт — а потом это наконец происходит. То, на что он предусмотрительно не стал решаться, случается с кем-то другим, и выдаётся возможность узнать, не испытывая на собственной шкуре, какая судьба ожидает тех недалёких, кто рискнул стать на празднике незваным гостем.       В начале очереди происходит какое-то неясное волнение, проходящее через неё перешёптываниями: всё ненадолго замирает — и охранники, как на подбор с широченными плечами и стальными лицами, выволакивают с противоположного конца арки на дорогу паренька довольно субтильного телосложения, который, пользуясь своей незаметностью, всего лишь мгновение назад пытался проскочить в приоткрытые дубовые двери — и даже ещё не успел осознать, что его план провалился. Беднягу буквально вышвыривают на тротуар, послав несколько отборных ругательств и даже пинков вдогонку, а тот, задыхаясь в своём унижении, на одной ноге ускакивает в переулок.       Ну вот и прибыли. Неужели... на этом всё?.. Решимость Хосока развеивается, как сигаретный дым на ветру. Спрашивается, что он вообще собирался с этим делать?.. На что надеялся? Такие проблемы не всегда можно решить даже деньгами, но у Хосока и денег-то нет — какие у него вообще варианты? Только развернуться и уйти. Целиком понадеяться на Хёну и его благоразумие: по крайней мере на то, что тот не станет торопиться с решениями, и ему всё-таки хватит ума во владениях властных людей сохранять при себе рассудок.       Почему вообще Хосоку так необходимо всюду себя запихнуть? Чжухон как-то сказал, что он — эгоцентрист, который не может ничего доверить людям и поэтому стремиться всё самостоятельно контролировать: тогда его обидели эти слова, но теперь приходится признать, что в какой-то степени они всё же правдивы. Хосоку трудно всё оставить на волю событий, вернуться в «Серую лошадь» и вместе с Чжухоном дожидаться неведомо чего. Он должен сам убедиться, что не возникнет никаких проблем — это уже просто какая-то идиотская и самонадеянная убеждённость в том, что никакие дела вокруг просто не могут делаться как надо без его прямого участия.       В конце концов, Хосок всё же уходит: не может же он до утра торчать перед этой чёртовой аркой и жалобно смотреть на неё — но не сдаётся, и даже когда оказывается за две улицы от «Пьяной вишни», всё ещё убеждает себя, что не сдался, а просто решил взглянуть на ситуацию шире, как бы издалека. Ведь выход может найтись совсем и не в поле зрения, а где-нибудь гораздо дальше, там, где вообще не надеешься его отыскать. Например... в тёмной подворотне между стеной товарного склада и жилым домом, снятым с эксплуатации?.. Почему бы и нет. Конечно, это до безумия странная мысль, но Хосок старается думать максимально гибко, потому что ничего другого в сложившейся ситуации ему попросту не остаётся.       Кто бы мог предсказать, что такой неординарный подход в конце концов окажется вознаграждён.       В подворотне Хосок замечает человека: издалека, только его расплывчатый силуэт — или скорее призрак в дождливом тумане, одинокий и какой-то совсем потерянный; тягучие движения стройной тёмной фигуры, вставшей под заколоченным балконом, полны неуверенности и напряжения — это точно не аура кого-то, кто оказался тут целенаправленно и по своему желанию. Растерявшись, Хосок останавливается, чтобы разглядеть незнакомца лучше сквозь дымку летней мороси, щурит взгляд — внутри него происходит что-то довольно странное: все ощущения обостряются, приковавшись к этой тени, и под сердцем какое-то неясное предчувствие начинает цепляться за натянувшиеся за мгновение нервы. Это просто переулок, просто случайная встреча в тумане вечернего дождя — или нет?..       Незнакомец вслушивается в шорохи, коротко и громко вздыхает, затем делает несколько шагов вдоль треснувшей складской стены. Он пригибает верхнюю часть тела и нервно оглядывается, как солдат, пробирающийся по вражеской территории — ожидая после каждого шага ни то взрыва, ни то шороха.       Впрочем, солдат из него бы вышел мягко говоря хреновый: Хосоку удаётся приблизиться практически вплотную без всякого труда в полумраке, рассеянном одним-единственным фонарём, — он чувствует любопытство и неясную пока ещё для себя надежду (странное чувство для встречи в тёмной подворотне, на самом деле) — а «призрак» вблизи оказывается парнем лет двадцати: на самом деле Хосок сильно не вглядывается в его лицо, чтобы угадывать точный возраст — вниманием завладевает кое-что другое.       Как правило, гуляя поздним вечером в хитросплетениях жилых районов и забредая в особо сомнительные места, можно натолкнуться на всякий шатающийся сброд: пьяницы, бездомные, наркоманы, задолбанные жизнью студенты и убежавшие дети — полный набор опций на самое изощрённое воображение последнего параноика. Но вот кого точно не ожидаешь увидеть в окружении пыльных стен и труб, чёрных от ржавчины, среди расплывчатой летней мглы — так это прилично одетого человека, причём, «прилично» — это ещё недостаточно метко сказано. Скорее уж, «презентабельно»: надетый на незнакомце тёмно-кофейный костюм с гранатовой брошью на груди и отглаженный белый воротник рубашки в окружающий колорит его совершенно никак не вписывают. Тот наверняка и сам это понимает, поэтому кажется сбитым с толку — где я и куда вообще иду? — стоит задуматься, какими ветрами сюда вообще могло занести кого-то вроде него.       На самом деле, Хосок может догадаться, и эта догадка очень даже его радует.       И всё равно он продолжает недоумевать с конца переулка ещё какое-то время — а парень пока не подозревает о его присутствии, хотя и щурится, и всё ещё старается быть настороже, но смотрит скорее себе за спину, как будто оттуда его должна преследовать погоня. В мыслях о том, как вести себя, Хосок приглядывается ещё внимательнее: незаменимый «внешний сканер достатка окружающих» в его голове поднимает тревогу, потому что намётанный глаз проворно определяет, что один только пиджак на этом полуночном страннике можно теоретически приравнять по стоимости к его годовому прожиточному максимуму — чего уж говорить о костюме в целом. Вот же странное дело. В таком прикиде, конечно, слоняться по подворотням — такая себе идея: незнакомцу повезло, что Хосок не грабитель, иначе эта встреча рисковала бы стать для каждого из них соответственно худшей и лучшей встречей в жизни. Как бы то ни было, Хосок всё равно твёрдо уверен, что ему несказанно повезло: на данном этапе он пока ещё очень смутно представляет, в чём заключается план и какие надежды он связывает с этой встречей — но всё его подавленное настроение улетучивается, будто его и не было.       — Извините, вам помочь?.. — Хосоку сразу приходит в голову скопировать типичную добродушно-заискивающую интонацию Кихёна — парень дёргается и зачем-то смотрит по сторонам.       У него довольно бледное лицо, и сейчас, под дождём, оно кажется ещё бледнее — чёрные пряди волос, выбившиеся из причёски, липнут по бокам лба, а глаза хотя и смотрят растерянно, но в то же время как-то неприятно оценивающе и холодно.       — Мне?.. — он искренне теряется, и его голос почти не слышно, поэтому выходит скорее чтение по губам.       — Вы что, ещё кого-то здесь видите?.. — это тоже что-то из репертуара Кихёна — Хосок никогда не любил подобные издёвки — но видимо с кем поведешься, от того и переймешь манеру вести себя с людьми.       Незнакомец явно напрягается, но скорее от изумления, чем от испуга. Он замирает, окидывая Хосока быстрым, пронзительным взглядом, инстинктивно расправляет плечи и вообще напускает на себя куда более уверенный и невозмутимый вид. Теперь, у потенциального грабителя возник бы повод задуматься, а не поспешил ли он с выводами — но Хосок преследует исключительно добрые (со смутным намёком на дальнейшую выгоду) намерения, и вряд ли он даже выглядит угрожающе, потому что через несколько секунд напряженного молчания парень всё-таки выдаёт:       — Да, если честно, помощь мне не помешает.       Слова звучат в тишине, на этот раз куда громче: Хосок не может понять, с какой стати, но низкий и слегка монотонный голос заставляет его сердце на секунду сбиться с ритма, словно что-то в нём задевает, и даже нервно сглотнуть. Возможно, причина в том, что подобный тон безобидному и смятенному виду незнакомца совершенно не соответствует: Хосок ожидал чего-то более приветливого — хотя уже по одному взгляду мог понять, что наткнулся не на наивного дурака. Даже очевидно и безнадёжно потерянный, тот в первую очередь рассматривает его не в качестве спасения, а как возможный источник опасности — кто вообще доверяет неожиданным встречам в вечерних переулках? — по его лицу даже можно прочитать: «Одно неверное движение, и ты пожалеешь». Хотя Хосок практически на сто процентов уверен, что ничего такого не будет при их несколько разных весовых категориях, всё-таки он старается выглядеть миролюбиво и не давать никаких поводов быть неправильно понятым.       — Расслабьтесь, — он бормочет, пуская на лицо добродушную улыбку. — Я правда подумал, может у вас проблемы.       — Вы случайно не знаете, — и, не растрачиваясь на предисловия, тот довольно быстро переходит к делу: — Где тут находится ночной клуб «Пьяная вишня?»       Вот это и называется джек-потом — внутри Хосока что-то взрывается от ликования и неожиданной удачи. Если этот человек ищет клуб, значит идёт на мероприятие, а если идёт на мероприятие, значит скорее всего у него есть приглашение — простая логика, осталось только воспользоваться этим пониманием с пользой для себя.       — Аа, разумеется, — он старается улыбаться шире. — Не уверен, что смогу объяснить дорогу... в этих переулках... легко запутаться, так что, разрешите мне вас проводить?       — Если вам не трудно, — парень держится с такой нарочитой вежливостью, что Хосока аж потряхивает: проводя свои будни в среде отчаянных маргиналов, он успел отвыкнуть от бесед в стиле приёмов английской королевы. — Вот только... на самом деле, в правду сказали, есть тут одна навязчивая проблема.       В эту же секунду, пока Хосок ещё не успевает задаться вопросом, всё становиться ясно: и излишняя напряжённость собеседника, и его слова с расплывчатым смыслом — слышен внезапный шорох, топот, а затем — громкий окрик: похоже, что несколько людей приближается к ним со стороны дороги, и вежливый парень явно с ними знаком — его губы сжимаются в тонкую линию, а брови хмурятся:       — Ну когда уже на этой бренной земле меня наконец оставят в покое?.. — в других обстоятельствах эта сокрушенная интонация могла бы даже рассмешить.       — Это... — Хосок начинает говорить, но осекается, потому что холодные пальцы неожиданно вцепляются в его локоть.       — Я умоляю тебя, сделай что-нибудь, лишь бы они меня не догнали — я найду как отплатить, я буду очень благодарен, только...       — Это уже не смешно! — они одновременно замирают, потому что гнусавый и гневный голос мужчины — средних лет или даже старше — доносится с ужасно близкого расстояния, возможно прямо из-за рядом стоящего дома. — Вы что, издеваетесь?!       Глядя на то, как глаза, ещё полминуты назад казавшиеся холодными, загораются искренней паникой, Хосок начинает соображать в скоростном темпе. Не то что бы он действительно знает этот район и все дороги в нём, но примерно полагается на опыт: во многих местах жилые кварталы построены по похожему принципу — Хосок машинально хватает парня за локоть и тянет в просвет домов, возможно, за секунду до того, как преследователи успевают их заметить. Приходится бежать, спотыкаясь в темноте: его внезапный приятель, как тут же выясняется, не особо вынослив и к тому же умудряется чуть не распластаться на асфальте между мусорными баками, а потом врезаться в забор, но конечно же не жалуется — даже если бы хотел пожаловаться, дыхалка ему явно не позволила бы.       — Это что, коллекторы? — Хосок решает поинтересоваться на всякий случай, пока бежит.       — Нет! — того хватает лишь на односложный ответ, который всё равно вылетает из лёгких вместе с последним воздухом.       «И откуда только вы беретесь, такие хилые?» — Хосок думает про себя, хотя чего это он: даже по внешнему виду понятно, что рядом с ним явно не человек, привыкший к изматывающим физическим нагрузкам, а тем более к бегу с препятствиями в темноте — вот только он сам захотел бежать, поэтому пусть терпит.       — Прекращайте эти шутки! — на этот раз грубый голос доносится до ушей куда более расплывчатым и отдалённым: и в нём даже больше отчаяния, чем злобы. — Сколько вам лет?!       Топот удаляется, адреналин в крови, ещё не успевший толком подскочить, быстро приходит в норму: нервные потрясения последних недель Хосока явно закаляют, и он даже не успевает устать.       «К чёрту, не моё дело это всё, не стану даже задумываться», — в нужный момент он опять портит дорогой пиджак, безжалостно хватает и тянет шершавую ткань, зигзагом сворачивая на очередную улицу. Парень тащится за ним, как на прицепе: Хосок искренне надеется на то, что он всё-таки сможет найти в себе ещё немного сил на финальный рывок — в конце той улицы как раз стоит «Пьяная вишня» и даже оттуда сияет своими величественными красным огнями, ну что за дурацкий безвкусный пафос.       Когда они оказываются на месте и в безопасности — наверное, — парень заметно радуется успеху, но тяжело дышит и пошатывается, и при этом выражение его взмокшего лица говорит довольно ясно: если бы пришлось бежать дальше, он бы скорее предпочёл лечь лицом в асфальт и молча дожидаться своей участи, чем сделать ещё хоть шаг. В свою очередь Хосок, как только убеждается, что хвоста нет, позволяет ему опереться на забор, запачкать ещё сильнее несчастный пиджак разводами, и сам переводит дух — парень не беспокоится о своей неаккуратности, а резко морщится и почти сгибается пополам, ухватившись ладонями за область, которая куда выше тех мест, что обычно болят после бега — область груди — его дыхание сильно сбивается с ритма, прерываясь сдавленным, хриплым кашлем.       — Всё в порядке? — Хосока охватывает инстинктивное, практически неосознанное чувство беспокойства.       — Не обращайте внимания, — тот равнодушно отмахивается, несмотря на то что оттенок лица у него явно какой-то нездоровый. — И простите. Если... если вас это устраивает в разговоре с незнакомым человеком, давайте на «ты». Меня немного трясёт от формальных обращений.       Можно сказать, что необходимость совместного улепётывания от кого-то — это крайне действенный механизм сближения, Хосок уже не в первый раз такое замечает. Теперь он больше не чувствует той прежней подозрительности, обращённой к себе — воздух мгновенно теплеет, и атмосфера между ними двоими становится проще. Хотя, как тут не потеплеть, когда они оба буквально обливаются потом, преодолев пару улиц на полной скорости плечом к плечу? — справившись с отдышкой, парень даже улыбается ему с искренней благодарностью, и Хосок отвечает на неё коротким кивком. Ему этот человек не нравится, честно. Он не может сказать чем — но есть такое стойкое впечатление, просто так, без какой-то особой причины, как любовь с первого взгляда — только отторжение.       — По правде говоря, те ребята хорошие, я с ними обычно в довольно тёплых отношениях, — едва прокашлявшись, тот вдруг сообщает непонятно зачем и машет ладонью за спину. — Я даже вместе с ними сюда и приехал — но вот проблема: когда говоришь им, что у тебя есть свои личные дела и просишь оставить себя в покое хотя бы на один вечер, они упорно не хотят слушать...       — Так ты сбежал от них?.. — догадывается Хосок.       — Я дипломатично удалился, — но тот поправляет. — При этом случайно придавил кого-то дверью машины, а ещё вроде бы кому-то умудрился заехать локтем по носу — но это так, мелочи. Я не собирался этого делать, они виноваты сами, а цель — оправдывает средства.       «И что с тобой не так?».. — Хосок задумчиво хмурит брови, но конечно не говорит ничего вслух: этот странный, дорого и элегантно одетый человек, гость Им Бокджу — бьёт людей, шатается в одиночестве по подворотням при всём марафете и со слабым здоровьем: с ним много чего может быть не так, на самом деле, но какое Хосоку дело.       — В общем, правда, спасибо, — а тот почти кланяется, когда окончательно собирается с силами и снова распрямляет плечи. — Я не знаю... что бы без тебя делал... я кажусь безнадёжным, да?       — Немного, — здесь остаётся только согласиться.       — Мне сейчас очень нужно идти, но... Если вдруг я что-то могу сделать, как-то отблагодарить... хотя я даже не знаю, что тут можно... правда... если вдруг... — он уже начинает постепенно отходить, явно подстрекаемый наличием какого-то неотложного дела.       «Это твой единственный шанс», — а Хосок собирается с мыслями.       — Стой, — он делает два резких широких шага, а дальше почти выпаливает: — Есть кое-что. Ты можешь отплатить мне прямо сейчас. Очень просто, — что-то заставляет осечься, и голос теряет силу, — или... не знаю, насколько это может быть просто, вот только... дело в том, что мне очень нужно попасть в «Пьяную вишню» прямо сейчас, это просто вопрос жизни и смерти... а у меня нет приглашения, — чувство какого-то странного... стыда?.. нападает на него, что заставляет сразу же потерять часть уверенности: — И если бы тебе удалось как-нибудь...       — Проблем нет, — однако парень моментально улавливает, в чём дело и, коротко кивнув, не задавая лишних вопросов, щёлкает пальцами. — Давай за мной.       Хосок не может поверить собственной удаче: может быть, сегодня просто его день — или день их обоих; он чуть не подскакивает от нетерпения и в то же время — от волнения. Ему всё ещё трудно поверить в то, что это вообще может сработать: как какой-то человек, даже имея свой пропуск, может просто взять и провести с собой через охрану кого-то со стороны?.. Хосок не уверен, что нормально так делать, но он просто не может не зацепиться за последнюю надежду — и при этом ожидает до последнего, что мрачные амбалы на входе рассмеются ему в лицо, а затем окрасят парочкой синяков его лицо или пятую точку. Но вместо того происходит что-то совсем другое: к ним даже не то что не прикапываются — у них и не спрашивают ни про какие приглашения, провожатый Хосока, вроде как, вообще показывает какой-то документ; охранники странно и даже как-то потерянно изумляются, смотрят друг на друга секунд пять в недоумении и, не говоря ни слова, отходят в стороны.       Мрак затемнённого коридора затягивает в себя, и на некоторое время сердце Хосока наполняется облегчением.       Раньше он уже бывал в «Пьяной вишне», даже не один раз: им двигал интерес, желание разведать обстановку в тылу основного конкурента, а главное — разгадать секрет бешеной, даже какой-то подозрительной популярности этого места. Но были ли впечатляющими те походы?.. Скорее нет, чем да. Всякий раз Хосок неизменно приходил к одной и той же мысли: «Пьяная вишня» — студенческий мейнстрим, здесь никто не работает на репутацию — а репутация работает на всех. Когда-то в более спокойные годы это место было единственным нормальным в округе, если не единственным вообще, чтобы спустить последние деньги или расслабить нервы вечером в пятницу после трудовой недели — оно считалось престижным и имело ауру типично «крутого». Такой ярлык прочно закрепился за ним: люди часто смотрят на ярлыки, не задумываясь о том, стоит ли что-то за ними в действительности — поэтому теперь, всё, что требуется «Пьяной вишне» для удержания авторитета — это сохранять цены демократичными и время от времени устраивать скандалы для затравки скучающей аудитории. Удобно.       «И нет здесь совсем ничего особенного».       Хосок переступает порог с кислым видом, словно ему приходится делать это через силу — в общем-то, так и есть — затем безэмоционально оценивает обстановку, приевшуюся до откровенной скуки: все эти дорогие ковры, столы из чёрного дерева, раскрашенные невнятными узорами стены. Пусто, безвкусно, грязно — однозначный вердикт. В душе само собой поднимается раздражение, и он даже по-настоящему бесится, когда его провожатый замирает в нескольких шагах позади с по-настоящему впечатлённым видом.       — Вот это он себе отгрохал, — даже слово использует какое-то не особо сдержанное. — Кто бы мог подумать...       «И чему это ты так изумляешься?» — Хосок бросает на него острый, неприязненный, даже слегка обиженный взгляд, воспринимая эту реакцию чуть ли не как личную обиду.       Подумаешь, есть спецэффекты: хитро устроенное освещение, широкие экраны с видео в HD, проекции поверх белых стен и дымовые машины — просто позволяет бюджет; а так — ничего особенного, просто тёмное, заставленное столами помещение, просто люди в вычурных костюмах (некоторые и без, так что Хосок не ощущает себя особо лишним в куртке), разговоры, выпивка, смех. Всё это он уже проходил: раз, второй, третий — не хочется даже обращать внимание — надо брать себя в руки и спешно делать то, зачем он сюда притащился, а после уносить ноги. Не нравится Хосоку это место, хотя ещё меньше ему нравится эта компания.       — Ого, — а парень продолжает раздражать своими несдержанными откликами, как нарочно, когда проходит дальше вглубь декораций. — Вот это да.       Хосок никак не может понять, что такого напрягающего для него в этом голосе: вообще, он неприятный и вызывает какие-то нехорошие ассоциации — неясные и будоражащие нервы, словно напоминает о чём-то плохом, что никак не получается вспомнить. Хосок просто слишком аудиал, и голос для него — это семьдесят процентов начального впечатления о человеке, возможно именно поэтому желание отделаться от навязчивой компании возрастает в нём с каждым мгновением всё сильней.       — Большое спасибо, — он ничем не показывает своих чувств, а продолжает имитировать крайнюю доброжелательность. — Если бы ты не...       — Здесь так темно, — но тот не слышит его или делает вид, что не слышит. — Всё такое... странное. Я даже теряюсь.       «Чёрт, только попробуй ещё хоть на минуту меня задержать» — странная и лишенная объективных причин ярость резко и бесконтрольно закипает в крови: очевидно, что собеседник чувствует себя жутко неуютно — но это уже только его проблема, не надо было приходить — а у Хосока полно своих собственных.       И почему вообще его навязчивый «приятель» больше не спешит бежать по своим невероятно важным личным делам, а стоит тут на пороге и таращится по сторонам?.. Он оглядывает абсолютно всё, что его окружает, взглядом ребёнка, попавшего в океанариум — в такую специальную комнату, где рыбы плавают вокруг, под стеклянным полом и потолком: глаза внимательно следят за происходящим, хватая каждую мелочь — он изумлён и впечатлен, но в тайне явно боится того, что какое-нибудь стекло внезапно треснет.       В особенный восторг и изумление его приводит стена, украшенная неоновым узором — громадный дракон от потолка и до пола: синее туловище, сплетённые узорами кроваво-красные крылья, блеск янтарных огней в глазах из стекла. Разве не уродливое создание? — кажется Хосоку; но незнакомец выглядит так, словно ничего удивительнее в своей жизни не видел.       Хосок делает очевидный вывод, зачем-то вслух:       — Нечасто бываешь в таких местах?..       Вид у того почти такой же, как и пятнадцать минут назад, когда Хосок впервые заметил его между домами в переулке — растерянный и беспомощный. И хотя из нынешней атмосферы его одежда больше не выделяется, всё равно сейчас он скорее похож на человека, который шёл мимо и по ошибке не туда попал.       — Я привык к более спокойным местам и занятиям.       Вдруг, что-то непреодолимо тянет Хосока заглянуть ему глаза: он просто ловит себя на мысли, что ни разу до этого в них не всматривался, сначала отпугнутый их холодным и мрачным сиянием, затем — занятый своими беспокойными мыслями. Ему трудно сказать, на что они похожи — то есть, выражение в них — но ему кажется, нечто подобное он уже видел раньше. И... пускай это будет странным... Хосок дёргается, как от удара на электрическом стуле: ему в голову ударяет воспоминание о пустом кабинете и кучах хлама, разбросанных на полу, а главное — о фотографии. Странной фотографии девушки, которая пыталась прожечь его взглядом насквозь.       Живые глаза. Чертовски глубокий и внимательный взгляд, отзывающийся на каждое движение вокруг — взгляд, горящий пламенем: не стеклянный, не усталый и не мёртвый, который Хосок привык видеть в зеркале и на чужих лицах вокруг, каждый божий день и даже прямо в эту секунду — а совершенно другой. Люди, в глазах у которых столько разных чувств и столько жизни, будут всегда выглядеть лишними в местах, как «Пьяная вишня», потому что они наверняка проводят свободное время иначе: на природе, за книгами, где-то в реальном мире. Но не в подобной дыре.       Вот что Хосок почувствовал. Это мысли проносятся в его голове за какие-то доли секунды — и его бросает в пот. Он должен уйти. Сейчас же. Ему не нравится это общество, даже больше чем не нравится. Этот человек напоминает ему кого-то. Он не может сказать точно, кого, и даже не хочет знать.       — Мне вот интересно, — но прежде чем он успевает предпринять ещё одну попытку исчезнуть, может быть даже незаметно, давящий на мозг голос настигает его вновь. — Для чего тебе нужно было так отчаянно оказаться... в подобном месте?..       — То же и я могу спросить, — Хосок довольно быстро выкручивается. — Ради какой цели нужно было бить человека дверью?..       Парень прячет смешок в кулаке — хотя это не было шуткой, затем со улыбкой передёргивает плечами.       — Ладно, будем считать, у нас у обоих есть веские причины оказаться здесь.       «У меня есть веская причина уйти и больше никогда с тобой не встречаться», — добавляет Хосок и, с любезными, но неискренними пожеланиями хорошего вечера, наконец покидает гнетущую компанию.       Когда он оказывается один, ему даже дышать становится легче. Будто... удавку стащили с шеи. Хосок морщится. Ему пора перестать так заострять внимание на случайных событиях и людях — теперь, он наконец-то может заняться действительно важными вещами, выкинув эту чушь из головы. Хёну. Он должен найти Хёну.       И никто не говорил ему, что это окажется просто. Хосок с трудом ориентируется в «Пьяной вишне», несмотря на то, что был здесь — слишком много времени прошло с тех пор, да и к тому же здесь явно успели не раз потрудиться любители перестановок. Кругом очень много людей, куда не повернись — толпа: все заняты делом, что-то обсуждают, либо просто весело проводят время за типичными развлечениями и выпивкой. Им Бокджу нигде не видно — Хосок хорошо запомнил, как выглядит этот человек — но он и не ожидал, что тот будет ошиваться где-то среди гостей так просто. Он ищет около стен и по углам мощную фигуру Хёну, долговязого Хёнвона, не зная, что будет говорить им, стараясь сосредоточиться — но всё оказывается бесполезно. Он обходит два этажа, открытых для гостей, целых пять раз, но всё его поиски остаются тщетны.       Может, это всё потому, что мысли продолжают ускользать?.. Обратно в дождливую ночь, в неприятное чувство на душе и голос, так отчётливо ударивший в разум...       — О, — он запоздало понимает, что стал причиной этого резкого восклицания: в углу около коридора на втором этаже, среди компании из трёх молодых мужчин, кое-кто обращает на него внимание. — Я и не думал, что вы тоже здесь.       Пак... Джэкен? Джунхун? Джухэ? Хосок перебирает в голове все имена, начинающиеся с «Дж», но так и не вспоминает, какое из них нужное. Он удивлён даже тому, что помнит фамилию — а ведь уверял себя, что даже лица незваных посетителей из больницы не станет держать в памяти. Этот мужчина — тот разговорчивый, который от имени Им Бокджу убеждал Хосока изо всех сил в том, что «Пьяная Вишня» непричастна к его избиению, и выражал искренние соболезнования его несчастью. Тот, который всю беседу странно шатался. Пак Джехёк. Ого. Хосок явно недооценил собственную память.       — Рад видеть, что теперь с вами всё в порядке, — это лишь простая доброжелательная вежливость, не более. — Как вам тут? Клуб, вечер? Нравится?       — Простите, — но у Хосока нет ни времени, ни желания для светских бесед. — Вы же помните, как выглядит мой начальник? Вы нигде не видели его?       Тот секундно переглядывается со своими товарищами — в воцарившуюся паузу Хосок опять невольно обращает внимание на его привычку качаться на своих каблуках во время разговора, хотя теперь это и не кажется таким раздражающим — затем кивает.       — Да, конечно, ещё как видел, — Пак Джехёк отходит от своего стола и машет рукой вглубь зала, под винтовую лестницу. — Он там сидит уже давно.       Хосок приглядывается — и как можно было не заметить?.. — щурится, но всё же далеко не сразу замечает Хёну за одним из круглых столов, где в компании незнакомых людей, укрывшись от прожекторного света, тот явно неплохо проводит время. Секунд десять он неотрывно следит за тем, как хён набирает пенящуюся жидкость в стакан из железного графина, затем поднимает руку, будто проговаривая тост, и не прерывает активной беседы с окружающими — теперь становится ясно, в чём причина его неприметности. Тот так хорошо вписывается в местную компанию, что буквально сливается с ней. Хосок никак не мог ожидать от него такого: прежде Хёну никогда не любил шумные посиделки и очень мало пил.       Но в любом случае он рад, что всё обошлось, и поэтому чувствует громадное облегчение. На самом деле, возможно, это было жутко глупо — подумать о том, что сам Им Бокджу станет тратить своё время на решение дел с кем-то вроде них. С чего бы?..       «Но ведь он же приходил к нам, — внутренний голос опять стремится нарушить его спокойствие. — Ему было вовсе не накладно лично побывать в «Серой лошади» недавно, ведь так?»       — А второй парень?.. — один из незнакомых мужчин, стоящий слева, неожиданно подаёт голос. — Тот, который был с ним.       — Ах да, — Пак Джэхён всплёскивает руками. — Когда приходил к тебе, я видел его рядом с твоей больничной палатой, так что вы же друзья, верно?.. Удивительное дело. Минут пятнадцать назад, мы сидели тут и видели, как босс увёл его к себе в кабинет.       — Не в курсе, зачем?.. Мы тут всё до сих пор недоумеваем.       «Хёнвон?!» — Хосок нервно дёргается: на самом деле, он почти умудрился забыть про Хёнвона и про то, что тот вообще должен быть где-то здесь, потому что был сосредоточен на Хёну всё время. Но это же логично — Хёну среди них главный, и если что, Бокджу должен был с ним разговаривать, разве нет?.. И какие вообще дела у него могут быть к Хёнвону?.. Хосока от этой мысли прошибает панической дрожью. Время забыть про Хёну, потому что тот явно в полном порядке — а проблема подкралась незаметно и совсем с другой стороны. Ведь Хёнвон совершенно бесхитростный, и любые переговоры — вообще одна из худших ситуаций, в которой его можно представить. Хосок конечно бывает наивным иногда, но он хотя бы опытен в этом и осмотрителен, а Хёнвон... честно говоря, он часто действует на импульсе. Иногда он совершенно не думает о том, что делает и говорит.       — Он... пошёл туда один?.. — Хосок спрашивает, борясь с резко возникшей сухостью в горле.       — Вроде как да, — кивает Пак Джехёк. — Он выглядел очень изумлённым, даже немного испуганным... но это и понятно. Да, как вести себя по-другому в подобной ситуации?.. Кто угодно может окаменеть перед боссом.       — И где это? — слова срываются с языка прежде, чем он думает о них. — Они в его кабинете?.. В этом коридоре?       Все трое в недоумении переглядываются — лёгкое удивление мешается с сомнением в их глазах — и тогда второй из незнакомцев, мужчина в гладком чёрном фраке, напряжённо произносит:       — Не говори так, будто ты собрался идти туда. Этого нельзя делать.       — Почему? — вообще-то, Хосок интуитивно догадывается и сам, ему просто хочется услышать их объективные причины.       — Ну... — вот только объективности выходит мало. — Странные вопросы задаешь. Это же кабинет босса! Туда в принципе не может заявляться кто попало — он голову тебя оторвёт. Видишь... тут даже охраны никакой нет, потому что ни у кого в здравом уме не возникает мысли, что можно туда сунуться без приглашения. Вообще мы вроде как охрана, потому что весь вечер сидим здесь, но... это же просто абсурд! Подожди здесь, с нами, своего друга. Ничего с ним не станет.       — Думаешь?.. — а с губ мужчины слева слетает короткий смешок. — Кто знает, что там...       — Да заткнись ты! — Пак Джехёк обращает внимание на то, как пристально Хосок вглядывается вглубь коридора. — Слушай, мы серьёзно. Не знаю, что там у тебя на уме, но выкинь-ка ты из головы эту дурость.       Выкинуть?.. Хосок не может так просто взять и выкинуть. Он знает с чего-то, почти наверняка — там, за пределами его взгляда, происходит нечто важное, и в то же время, возможно, нечто ужасное. Представить Хёнвона наедине с Им Бокджу... чёрт, это уже само по себе ужасно. Может, в этом и кроется причина, по которой некая сила внутри Хосока отчаянно убеждала его в том, что он должен сюда прийти? На ум тут же приходит отрывок из сообщения с предупреждением: «Сегодня здесь много опасных людей». Значит — опасных дел. Проведение этого мероприятия должно иметь под собой какую-то определённую цель. Или цели. И если представить, что одна из них каким-либо образом связана с «Серой лошадью»... или с Хёнвоном...       — Сегодня я уже начал нарушать правила, — бормочет Хосок себе под нос. — Я... не знаю, что мне делать. Но я понимаю, мне надо точно знать, что там Им Бокджу обсуждает с моим другом.       — Ты не можешь просто подождать?.. — Пак Джэхёк хмурит брови. — Он выйдет и всё тебе расскажет.       — Если выйдет, — а этому умнику слева определённо нравится глупо шутить.       Нет, он должен быть там до того, как всё закончится. Не то что быть... он просто должен узнать, в чём дело. Нет никаких гарантий, что Хёнвон станет ему рассказывать, даже если всё пройдёт хорошо. Но что вообще может пройти и что значит «хорошо» в подобной ситуации?.. Хосок устало и раздражённо жмурится. Ну вот зачем?! Какого чёрта ему опять это надо? И кто вообще просит его лезть? Было бы по-умному бросить всё и уйти — но он не может поступить так, раз уже зашёл так далеко. Если уж Хосок действительно решил не допустить свершения чего-то нехорошего и даже предпринял для этого кое-какие смелые действия, вряд ли он сможет остановиться теперь.       — Да, я понимаю, что наверное это полное безумие и бессмыслица, — соглашается он. — Но... Чёрт, я ничего не могу поделать с тем, что мне жизненно важно там сейчас оказаться! Если я там вдруг появлюсь... по крайней мере, меня же не убьют?..       — Да кто знает, — Пак Джэхён безучастно пожимает плечами. — Может и убьют.       — Ну... — Хосок нервно откашливается. — Я думаю... может, с проблемами стоит разбираться по мере их возникновения?.. так, я уже думал об этом сегодня... вроде сработало... — странная, долгая пауза. — А если я встану за дверью и подслушаю... это же будет совсем глупо, да? Но зайти просто так... Чёрт! — он бьёт себя ладонью по лбу. — Я сейчас совершу какую-то страшную глупость. Однозначно.       «А ещё что-то наговариваю тут на Хёнвона».       Мужчина во фраке неожиданно и довольно громко смеется. Остальные двое изумлённо смотрят на него и Хосок тоже: он откровенно теряется, и в голове ни единой мысли о том, что же теперь делать — нельзя позволять себе становиться слишком безрассудным, но и остаться безучастным тоже не позволяет совесть.       — Сейчас ты мне сильно напомнил кое-кого, — наконец, мужчина прекращает хохотать.       — Ага, мне тоже, — соглашается второй. — Но если мы об одном и том же человеке говорим, то спешу сообщить, что он не так давно помер. Поэтому, не сочти за комплимент.       На несколько секунд воцаряется странная, не предвещающая ничего хорошего, тишина.       — Тс! — спокойное лицо Пак Джэхёка вдруг искажается гиеньей ухмылкой. — Лучше заткнись, а не то вдруг Енбин где-то рядом!       — Он услышит нас с другого конца клуба и придёт сюда по наши грешные души... — «шутник» явно понимает, о чём речь, поэтому переходит на приглушенный шёпот.       — Хватит вам, — но третий мужчина, который начал это, только закатывает глаза.       Поймав ухом знакомое имя, Хосок сразу как-то оживляется и вздрагивает. Конечно, это может оказаться совпадением, с вероятностью девяносто восемь процентов, это просто совпадение: в Корее встретить людей с одинаковыми именами — обычное дело. Тем не менее, что-то подсказывает ему, что смутное подозрение не могло шевельнуться в душе без причины.       — Кан Енбин? Вы знаете Кан Енбина? — снова он выговаривает на автомате.       — И ты тоже знаешь?.. — Пак Джэхёк изумленно наклоняет голову. Всё происходит слишком быстро.       — А тот, о ком вы говорили вначале... — Хосок нервно сглатывает, ещё сильнее напрягаясь. — Ким Чунён?..       Вся троица переглядывается, снова, уже в который раз — Хосок понимает, что не ошибся, и его насквозь прошибает предчувствие какого-то очень смутного осознания. Тогда звучит очередная издёвка и всё из тех же уст:       — Не произноси имя святого под грязными сводами! Если Енбин нас услышит, то задушит голыми руками: он терпеть не может, когда мы без всякого почтения вспоминаем о нём...       — Так откуда вы знаете Енбина?.. — Хосок буквально перебивает, чуть не подскакивая на месте от напряжения — дёргаясь куда сильнее, чем Пак Джехёк на своих каблуках.       — Ну так он же здесь работает, — тот хмурит лоб. — Не знал?       Работает. В «Пьяной вишне». Хосок напрягает память: перед глазами встаёт их последняя встреча лицом к лицу в старой забегаловке, уже несколько помутневшая — но он всё равно может сказать с полной уверенностью, что от Енбина ничего такого не слышал. Потому что Енбин сказал, что в «Пьяной вишне» работает Сынхун. А никак не он сам. И это не тот случай, когда он просто забыл или не захотел упоминать об этом — он прямо солгал, объяснив, что ходит по разным местам со своей группой и выступает с каверами на популярные песни. Но в чём могла быть причина у этой лжи?.. Хосок напрягает мозги ещё сильнее. Если вспомнить обо всех странных вопросах, которые Енбин задавал ему в тот вечер... связанных с клубом... и ещё о том, что тот недавно приходил в «Серую лошадь» вместе с Чжухоном... а что если...       «Что если та наша встреча спустя столько лет — вовсе никакая не случайность? Работая здесь, не мог ли Енбин нарочно попытаться вынюхать у меня какую-то информацию о делах «Серой лошади», скажем, по приказу Им Бокджу или ещё кого-нибудь отсюда? Может ли такое быть?»       И эти мысли только провоцируют в нём всё большую панику. Что за чёрт.       — Всё, я не могу, я иду туда, — Хосок мотает головой, поворачиваясь к коридору. — И пусть меня убьют.       — Стой! — на мгновение глаза Пак Джэхёка загораются искренним испугом.       — Постой, — спокойный мужчина во фраке задерживает его куда мягче. — Знаешь, на самом деле, есть одна идея. Будет по-настоящему глупо тебе там показываться... но если устроить это чуть-чуть по-другому... На самом деле, ты мне чем-то нравишься — хочу тебе помочь, поэтому покажу кое-что.       — Эй, ты же не о...       — Это всё равно лучше, чем если он сейчас просто попрёт бездумно напролом.       Те двое согласно кивают и больше не пытаются им мешать, но открещиваются от дальнейшего участия в авантюре и сразу заявляют, что в случае любой неприятности их тут, конечно же, не было и они вообще ничего знать не знали. Мужчина во фраке самостоятельно проводит Хосока через коридор, и это ощущается, словно переход в другой мир — они как будто спускаются через арку по тоннелю в царство неведомых тварей. В самом коридоре, впрочем, совсем ничего странного: просто коридор как коридор — тихое место, парочка дверей по бокам, самые обыкновенные серые стены, затёртый линолеум, простенькие лампы под потолком — даже хуже, чем в «Серой лошади» — но кто знает, насколько обманчивой эта пустота в итоге может оказаться?..       — Сейчас все в зале, кроме босса, — сообщает мужчина. — Ближайшие полчаса тебя точно никто не потревожит, даю зуб... Но ты всё равно будь осторожен. Если заметишь кого-то, прикидывайся, что потерялся — с невинным видом спроси, где тут туалет. Если выйдет закосить под дурачка, больших проблем не будет.       — Но если меня увидит сам Им Бокджу? — Хосок внимательно вслушивается в тишину, ожидая расслышать в ней тот жуткий, пробирающий до мурашек голос — но до него доносится лишь шум вентилятора.       — Босс — самый непредсказуемый человек из всех, которых я встречал когда-либо. Никогда точно не знаешь, как он себя поведёт.       В конце концов, мужчина подводит его к повороту, за которым — три двери до тупика. Все они выкрашены в одинаковый пыльно-белый цвет и закрыты.       — Тебе нужна самая крайняя, она всегда отперта, — он смотрит с искренним участием, даже ободряюще, но всё-таки говорит: — Не знаю, в конце концов я могу пожалеть, что привёл тебя сюда, а ты скорее всего пожалеешь о том, что пришёл. Но... теперь уже будет странно передумать. Так что, удачи.       Хосок молча кивает и идёт в указанном направлении, как будто даже без всякого чувства напряжения или страха — но только до определённого момента. Когда эхо шагов затихает за углом, он задумывается: а что, собственно, вообще находится за этой крайней дверью?.. Не кабинет же Им Бокджу, но тогда что? Он берётся за ручку, и только после этого отчётливо осознаёт, как сильно у него вспотели ладони и потяжелели конечности. Кровь в жилах резко встаёт колом, мысли в голове замирают. Это последний шанс. Он передумает — и что тогда?.. На что может повлиять это решение?..       Хосок заставляет бестолковое тело шевелиться, тянет ручку на себя — и оказывается внутри тесной комнаты, в которой нет толком никакого освещения, кроме одной крошечной лапочки в углу; здесь стоят только две скамейки около стен, а ещё есть окно под потолком, или скорее даже решётка, похожая на вентиляционную, и сквозь неё... в сумрак проникают голоса, ничем не приглушенные.       «Комната для прослушки» — мелькает у Хосока в голове: он честно не слышал ни от кого такого выражения — но знал, что подобные места существуют, и вполне понимал, для чего. Насколько он усвоил из опыта, всякий раз, когда какой-нибудь крутой босс решает устроить переговоры со своими партнёрами или конкурентами якобы с «глазу на глаз», при них должен незримо присутствовать некто, вроде сил поддержки или третьей стороны — с целью немедленно вмешаться, если что-то пойдёт не по задуманному сценарию. В криминальных боевиках люди в чёрных одеждах с пушками и со словами «а вы не знали, что я всё это время был здесь!», должны появляться именно из таких комнат, чтобы ломать ровный ход сюжета посреди напряженных сцен.       Переговоры, ведущиеся сейчас по ту сторону решётки, вряд ли можно отнести к разряду шибко важных, и вот почему Хосок оказывается в комнате совершенно один. Рассеянно моргнув и хорошенько осознав эту мысль, он вздрагивает, будто что-то заставляет его очнуться: весь последний час проходил в каком-то полузабытье, освещенным единственной целью — втиснуться в чужие дела, которые вроде как не должны быть чужими; и теперь, когда Хосок наконец делает это — его впервые охватывает неуверенность. Звук голосов пробуждает в нём здравый смысл: «Чёрт, что я вообще собрался тут делать?» — Хосок резко мотает головой. Теперь, когда он вполне ясно ощущает себя, своё тело и свой разум зажатыми в тесной полутёмной комнате, отгороженными лишь тонкой гипсокартонной стенкой от людей, которые не должны знать, что он здесь, паника покрывает его изнутри тонкой паутинкой, которая беспрестанно сжимается — и теперь ему точно нет обратной дороги.       — Я... — когда Хосок слышит тон Хёнвона, изменившийся до неузнаваемости по сравнению с обычным, он может описать его лишь одним словом — «тонкий»: кажется, что вот-вот возьмёт и порвётся. — У меня нет уверенности...       — Не иметь уверенности в будущем — совершенно нормально, — а этот голос, по аналогии... нет, не «толстый», скорее, «жёсткий», хотя «жёсткий» — звучит слишком просто... потому что особенность манеры речи Им Бокджу, когда бы то ни открывал свой рот — это объёмность. Даже сейчас, каждое его слово заполняет собой всё пространство: и не только там, в кабинете, но даже тут, вокруг, в пустой комнате — и внутри, в такой же пустой на этот момент голове Хосока. — У тебя и не может быть никакого определённого будущего в твоём положении.       — Нет, я... я... немного о другом. Я не уверен, что всё так, как вы говорите. Хёну...       — Почему ты сомневаешься в моих словах?.. — он перебивает с уверенностью человека, не привыкшего сильно прислушиваться к чужим словам. — Я не прошу подвергать их сомнению — а предлагаю лишь то, что точно знаю. Всё, что я говорю — это факт.       — Тогда... — тишина густеет для того, чтобы принять на себя возможный всплеск эмоций. — У меня есть право подумать какое-то время?..       — Нет, — но Им Бокджу остаётся совершенно спокоен, и отрезает в манере, не терпящей никаких возражений. — Только то время, пока мы здесь. Не вижу смысла это растягивать.       Во рту у Хосока становится горько, и он ощущает во всём теле внезапную слабость, как будто влияние Им Бокджу, подобно ядовитому туману, умудряется достать его даже здесь. И если он, находясь вне поля зрения этого человека, а просто слушая его голос, чувствует себя так... то какого же сейчас Хёнвону?.. — страшно даже представить: наверняка, зачем бы тот сюда ни явился, он уже успевает крупно об этом пожалеть, если всё вообще произошло по его воле. Но главный вопрос всё-таки... о чём же вообще идёт речь?..       — Честно говоря, я не понимаю твоих сомнений. Я предложил условия, лучше которых ты не найдёшь нигде. Или у тебя вызывает подозрения моя щедрость? — наверное, он хмурится. — Сейчас мир испытывает огромный недостаток в одном — в надёжных людях. Окружающие стали слишком склонны к предательству. Я... поручал эту работу многим, но никто не справился с ней до конца. Не потому, что она сложная — на самом-то деле, легче лёгкого, вот только... все те, кто брался за неё, в конце концов разочаровывали меня очень сильно.       — Тогда почему вам кажется, что со мной будет иначе?.. — Хёнвону приходится говорить почти через силу.       — Потому что это в твоих интересах, — не самый ясный ответ. — Я могу рассказать тебе подробнее об опыте предшественников: если забудешь о соблазнах, станешь успешным и богатым. Подумай — это же крайне благоприятный бизнес. Лучшая возможность, которой я могу отблагодарить тебя за небольшое соучастие. В итоге, я отдам в сотню раз больше, чем попросил. И какой смысл вообще колебаться?       — Этот бизнес... — голос истончается почти до предела. — Он...       «О чём они говорят?».. — толком себя не осознавая, Хосок постепенно приближается к окошку на негнущихся ногах.       — Тебя смущает, что он незаконный?..       Незаконный. Хосок хмурится, сращивая в голове представления. «У семьи Им свои тесные связи с наркоторговлей» — слова, так небрежно брошенные Чжухоном, всё ещё живы в памяти. Не нужно быть большим гением, чтобы догадаться, в чём соль. Им Бокджу предлагает Хёнвону занять место в паутине своих тёмных дел взамен на некую услугу... Хосок ожидал чего-то такого, да — но теперь, когда он понимает всю реальность своих опасений и когда они буквально становятся перед ним осязаемыми в воздухе, всё становится другим, и эмоции приобретают совсем иной оттенок. Кто-нибудь, разбудите его.       — Ты ведь сам сказал, что хочешь хорошей жизни, — голос Им Бокджу продолжает вбивать в череп Хосока гвозди. — Но разве все лучшие места под солнцем ещё не заняты?.. Там, при свете дня, и особенно в этом городе — слишком много «хороших» людей для мизерного количества действительно «хороших» дел. Ни для тебя, ни для твоих товарищей там больше нет места, вы — безнадёжно потерянное поколение. В вас нет ничего полезного для общества стариков, кроме тяги к деньгам и славе, и вы ничем не сможете им услужить.       — Я просто хочу спокойствия, — Хёнвон неожиданно перебивает, и это кажется удивляет всех: и Хосока, и Им Бокджу, и его самого. — А ещё всего того, что люди иногда называют «голубой мечтой».       — А ты хоть знаешь, сколько тебе придётся трудиться «на поверхности», чтобы позволить себе хотя бы свой дом, или машину, или даже просто содержать семью в достатке — сколько десятков лет это займёт? Законы нашего мира строги: родившись и ничего при себе не имея, ты уже обречён. Благодаря медицине и жадности, люди стали жить слишком долго — и предыдущие поколения, которые в своё время усели ухватиться за места под солнцем, просто-напросто давят собой молодёжь... Пока они все не подохнут, можешь отложить свои мечты о том, чтобы чего-то добиться в жизни, держась за честность. Честность ведёт к двум вещам — к бедности или смерти, — он специально выдерживает значительную паузу, чтобы эти слова обрели в ней вес. — Я вынужден постоянно наблюдать за тем, как молодые, едва оперившиеся птенцы бросаются в дальний перелёт над океаном, днями и ночами сражаются с ветром и волнами, и это всё — чтобы разбиться о скалы за три метра от берега.       «Он пудрит тебе мозги», — Хосок произносит это про себя, но со злостью и твёрдо: не то что бы он со всем этим решительно не согласен, ведь даже его собственную голову похожие рассуждения в той или иной мере посещали — но дело тут в другом. Для Хосока, к сожалению, это болезненно знакомая ситуация, и он уже научен быть в ней скептиком. Потому что одно дело — восприятие мира и своего места в нём, а совсем другое — выбор средств, которыми это место можно изменить. Одна из довольно тёмных страниц в жизни Хосока, как это ни странно, связана с Чунёном: именно от него он впервые услышал про «безнадёжное потерянное поколение» и честность как синоним бедности. Хосок до сих пор помнит слишком отчётливо — тот полдень, первое число последнего июля в старшей школе, и изнывающую жару за гаражами, и приглушённый шёпот человека, которого в тот момент он ещё считал своим другом, когда тот, прикрываясь точь-в-точь теми же предлогами, предлагал ему заняться продажей амфетаминов на концертах.       — Поработаешь на меня полгода и сможешь получить всё, что так тебе нужно. Это шанс, который выпадает раз в жизни, — то же самое что и то: «месяц займёмся этим, и сможем арендовать себе большую студию».       Хосок так и не узнал, почему Чунёну пришло в голову тем летом склонять к роли подельника именно его, а не кого-то другого: в том ли дело, что он уже тогда смахивал на наивного идиота, или в том, что они действительно ещё доверяли друг другу — в любом случае... есть причина, почему Хосок наотрез отказался в тот раз и не согласился бы теперь связываться с наркотиками ни за какие мировые блага. У него есть более чем весомый повод не прислушиваться к тому, что Им Бокджу говорит, и при этом совершенно не имеет значения, как много правды он видит в этих словах. Сейчас, Хосок буквально готов вбежать и заорать этому ублюдку в лицо, насколько омерзительные вещи стоят за ним и сколько дряни в мир он приносит. Весь страх уходит, будто его и не было — появляется ярость. Будь умным, Хёнвон. Пожалуйста, только не глупи.       — В общем, я даже не знаю, что ещё тебе сказать. Теперь — решайся. Твоя жизнь — в твоих собственных руках, — Им Бокджу проводит чёткую черту под всеми своими аргументами.       И с этим сложно поспорить: Хосок твёрдо уверен в том, что в ближайшие секунды Хёнвон вполне способен своими руками продолжить короткую дорогу до своей же могилы.       — Я... то, что вы сказали... возможно...       «Пожалуйста. Я ещё никогда так отчаянно ни о чём не просил тебя».       — В этом... в этом есть смысл.       Хосок не видит происходящего, но ему представляется, как Хёнвон подходит к столу, берёт ручку — какую-нибудь золотую и возможно даже с пером — чтобы подписать с её помощью договор на старой потёртой бумаге, всё равно что контракт с дьяволом на продажу собственной души. Сейчас, пока ещё не поздно, он должен помешать этому: кроме окна в комнате есть ещё и дверь, ведущая в кабинет, на ней никакого замка — поэтому он должен подбежать, распахнуть её, ворваться и закричать...       — Не смей делать того, что он просит! Не верь ему.       Хосок спотыкается на собственной мысли. Конечно, это не он сказал — он ведь даже не сдвинулся с места. Но если не он, тогда кто?..       — Эй, а ты что здесь делаешь?.. — голос Хёнвона дёргается, и даже наверное он сам дёргается, потому что слышно, как с грохотом падает стул.       — Никогда... никогда не совершай ничего, о чём он просит тебя. В конце концов ты неизбежно обо всём пожалеешь.       Воздух в лёгких забивается куда-то не туда, так что Хосок чуть ли не начинает задыхаться — он невольно кашляет, в тоже время дёрнувшись от страха за то, что его могут услышать. Хотя всем тем, кто сейчас находится внутри кабинета, должно быть далеко не до посторонних звуков — они слишком сосредоточены на том, что происходит вокруг. А происходит что-то до крайности странное, и даже Хосок понимает, что это странно. Он не помнит уже, когда перестал удивляться таким поворотам событий, но дело не в этом — нет, совершенно не в этом.       — Ты... т-ты чего это делаешь?.. — это первый раз на памяти Хосока, когда он чувствует, что стальной голос Им Бокджу действительно исказился и дрогнул. — Ты... Кто его сюда пустил?!       Звук распахивающейся двери — передней, должно быть — за которым слышен топот. Следом за этим наступает тишина: все заняты осознанием — Им Бокджу, должно быть, с большим трудом переваривает случившуюся только что вопиющую наглость; а что чувствуют другие участники этой сцены, Хосок может только предположить... происходящее для него опять становится нереальным и отдалённым, как фильм: он обращается к роли зрителя, может быть с целью не испытывать больше никаких особых эмоций и не тратить время на осознание и принятие реальности. Только теперь ему приходит в голову прояснить все эти звуковые эффекты, чтобы подтвердить, что он не ошибся — хотя он и так точно знает, что не ошибся. Хосок подходит к стене, встаёт на скамейку и, взявшись за решетку руками, загадывает в кабинет сквозь тонкие прутья.       — Простите, — теперь в кабинете больше людей, чем было голосов: аж пятеро — этот голос принадлежит мужчине в смокинге, который прибежал только что. — Мы не заметили, как он проскочил.       Им Бокджу медленно поднимается и выходит из-за стола — на его лицо возвращается жестокое, невозмутимое выражение. Прямо сейчас он имеет крайне мало общего с тем с посредственным на вид человеком, которого Хосок когда-то встретил на пороге «Серой лошади». И дело тут не во внешности: такое чувство, что Бокджу даже не нужно выглядеть роскошно, чтобы производить впечатление — уже одно то, как все присутствующие начинают вести себя, инстинктивно реагируя на малейшую перемену его настроения, говорит о многом. К примеру, Хёнвон, который до этого сидел напротив мужчины, вскакивает, шарахается к стенке и пропускает того вперед; третий человек в комнате стоит прямо в проёме двери, внимательно и с напряжением следя за боссом, четвёртый — находится в кабинете лишь наполовину, украдкой подсматривая из-за спины товарища. Ну а пятый каким-то образом умудряется оказаться на середине комнаты и теперь тоже не сводит с Им Бокджу напряжённых, прищуренных глаз.       — Слушай, а ты вообще нормальный?.. — голос мужчины, вперёд всего прочего, наполнен вполне искренним изумлением. — Разве я не сказал в прошлый раз, что если ещё раз такое устроишь, я тебе шею сверну?..       Кихён, который и до этого не очень-то скрывал свой взгляд, поднимает подбородок ещё выше. В его движениях и позе нет страха, никакого духа неуверенности или сомнения — и это выглядит так... странно. Потому что кажется, будто бы все, кто встают рядом с Им Бокджу, сразу начинают выглядеть ниже, чем они есть, и как бы скукоживаются — но Кихён только сильнее выпячивает грудь: от него веет твёрдостью, а может быть безумием, потому что то, что он сейчас делает — это именно безумие и ничто иное. Неудивительно, что все смотрят на него сейчас, как на психа. Все, кроме Хосока. У Хосока совсем другой взгляд.       — Мы можем... — мужчина из охраны, стоящий ближе, делает шаг и протягивает руку, чтобы схватить незваного гостя, но Им Бокджу не даёт ему.       — Не надо. Стойте там.       Он покидает стол окончательно, оставив Хёнвона следить за происходящим с выпученными глазами, и тоже выходит в центр комнаты, обходя Кихёна кругом. Тот следит за ним неотрывно, заморозив себя в холодной решимости: даже в его глазах царит мрачная и холодная пустота, без малейшего оттенка ярости. Очевидно он не отдаёт себе отчёта в том, что творит... и не то что эмоции, даже разум отстраняет от реальности.       — Слушай, между прочим, я тебе сказал ещё в прошлую встречу, что по природе я человек исключительно честный и справедливый... это значит, что если кто-то что-то делает для меня, я стараюсь никогда не забывать об этом, — Им Бокджу как бы невзначай смотрит на Хёнвона, но затем снова сосредотачивает на Кихёне свой взгляд: — Я правда пытался относиться к тебе хорошо и даже с определённой долей уважения, довольно долгое время — но похоже на то, что в конце концов ты начал откровенно пользоваться моим расположением, и меня это, мягко говоря, напрягает, — он наконец останавливается, и Хосок с расстояния замечает, как от негодования его буквально трясёт. — В прошлый раз... в прошлый раз у тебя были ко мне другие претензии, и я вроде бы ясно дал понять, что не потерплю никаких выпадов в свою сторону. Надо было не ограничиться ссадиной на щеке, а глаз тебе выколоть, чтобы дошло?..       Кихён молчит: вряд ли ему есть, что ответить — вряд ли он вообще думал о том, что скажет, заранее, а, точно как и Хосок, был увлечен своим собственным стремлением — остановить Хёнвона любой ценой, поэтому дал себе установку разбираться с последствиями уже по ходу дела. Но в отличие от Хосока, с ним это явно не сработало, и ситуация стала чертовски опасной: в любой момент, кажется, раздражение Им Бокджу готовится перейти в откровенную ярость.       — Я уже вполне внятно объяснил, что к тебе всё это не относится, вообще никаким боком, — он пихает Кихёна в плечо ладонью, пока ещё не очень сильно. — Мне кажется, или ты специально лезешь на рожон?.. Ты давно сделал своё дело и получил за него что хотел, поэтому мог бы давно забыть обо всём и больше никогда не возвращаться в это место, но... отбросив всякое благоразумие... ты продолжаешь возвращаться сюда и заступаешься за этих болванов из «Серой лошади»: сначала за одного, теперь, вот — вообще за этого, — мужчина махает ладонью на оцепеневшего Хёнвона. — С головой-то хоть вообще дружишь? Представляешь хотя бы, к каким последствиям это может привести?..       Судя по мрачной тени, упавшей Кихёну на лицо — он представляет, наверное даже очень отчётливо. Но ему... всё равно?.. Хосок не удивился бы, если бы узнал, что ему всё равно: в отличие от сбитого с толку Им Бокджу, он почему-то не удивлён заметить в Кихёне нечто подобное. Его сердце содрогается от услышанного, но разум остаётся безучастным: он просто отмечает, что в некоторых своих подозрениях, в конце концов, всё-таки оказался прав.       — Уходи отсюда, — это первый раз, когда Кихён открывает рот: его взгляд направлен прямиком на Хёнвона. — Уходи и никогда не возвращайся, если не хочешь поломать себе жизнь.       — Не смей игнорировать меня! — от рвущего воздух крика всё замирает.       Когда Им Бокджу взрывается и с размаху бьёт Кихёна по лицу — так, что тот отлетает шагов на пять к шкафу — Хосок снова возвращается к адекватному восприятию реальности и чуть не падает назад со скамейки. В его голове происходит такой отчаянный хаос, что невозможно объяснить: все его внутренности сжимаются, будто это по ним ударили, душа резко вопит — от ужаса, смятения и от чувства беспомощности. Это же не какой-то фильм, который он смотрит, а реальный кошмар, который происходит прямо на его глазах. Ужасно видеть боль человека, который тебе близок — и не быть в силах сделать с этим абсолютно ничего, потому что тебя вроде как вообще не должно быть здесь.       — Будет же слишком скучно, если я просто оторвусь на тебе в этот раз... я тут подумал, — Им Бокджу хмурится, приложив ладонь к подбородку, а Кихён стоит, упершись ладонью на колено, и не может выпрямиться. — А ты видимо вообще не способен к мыслительной деятельности, если не можешь грамотно оценить, в какой ситуации находишься, — он слегка успокаивается и складывает руки на груди. — Ты же прекрасно знаешь о том, что в мире есть люди, которые тебя не любят — причём, имея на то весьма веские основания. И единственная причина, почему до сих пор эти люди не давали о себе знать слишком явно — это потому что они прекрасно знают, как я к тебе отношусь. Да и я же сам пообещал защищать тебя от всех возможных последствий совершенных тобой действий вплоть до конца жизни, твоей или моей. Но, — он снова сокращает состояние и наклоняется, чтобы их глаза оказались на одном уровне, — знаешь, что может произойти, если ты вдруг разонравишься мне?..       У Кихёна из груди, отчего-то, вырывается тихий смешок — в ответ Бокджу растерянно отстраняется, и к счастью, у него больше не возникает намерения ударить.       — Ты настолько не боишься смерти?.. — в этих словах, к большому изумлению всех, слышится эмоция... не только насмешки и недоумения, но даже какого-то инстинктивного человеческого ужаса перед самим словом «смерть». — Ты понимаешь, каким твоя жизнь может стать кошмаром?.. Ты хоть что-нибудь вообще понимаешь?..       Хосок не слышит, что Кихён отвечает ему вполголоса, но после этого Им Бокджу, мотнув головой, оставляет его в покое и возвращается назад к Хёнвону, который за всю сцену, кажется, не смог даже ни разу моргнуть. Из груди Кихёна невольно вырывается облегченный выдох, и он падает на колени, закусывая разбитую щеку и царапая ногтями линолеум.       — Для тебя это был прекрасный пример того, как не стоит вести себя в этом кабинете, — Им Бокджу разводит руками и возвращается на место, как будто ничего не случилось, но уже не садится. Хёнвон снова становится единственной мишенью его внимания. — Пожалуйста, не будь таким как он, оставайся паинькой. И... — его лицо омрачается усталостью, — слушай, не думай, что у тебя есть выбор. Я не люблю слушать отказы, поэтому не строй из себя чёрт знает что.       Какой бы цены это ни потребовало, Кихён своей цели всё-таки добился: сказать, что и без того неважная уверенность Хёнвона от его вмешательства поколебалась — всё равно что ничего не сказать. Определённо, если бы Им Бокджу не намекнул ему (да что там — прямо сказал), что от его решений тут ничего не зависит, с вероятностью сто пять процентов после этой секунды Хёнвон выскочил бы из кабинета прочь на ужасающей скорости, мотая головой с криком «ни за что!» Но теперь уже слишком поздно, и перед ним путь в туманное будущее, шагнуть с которого он вряд ли имеет право.       — За пачку жалких документов из жалкого места, — Им Бокджу нетерпеливо постукивает ручкой по столу. — Богатство, уважение, твоё благосостояние и спокойная жизнь — слишком неравноценный обмен! Я правда в замешательстве и поэтому начинаю раздражаться.       Хосок не сразу понимает, о каких документах идёт речь, но быстро догадывается: вполне возможно, что Им Бокджу имеет в виду те самые бумаги, которые Хёну составил в прошлом году и которые ещё совсем недавно успели полежать в его собственных руках. Право на передачу управления «Серой лошадью» — неужели Им Бокджу таким изощрённым образом пытается присвоить себе их клуб?.. Если мысль Хосока верна, то это вполне ясно объясняет, почему он сейчас говорит не с Хёну, а с Хёнвоном — это не что-то вроде двусторонних переговоров о сотрудничестве, а планирование настоящей аферы. То есть, Им Бокджу вполне мог попросить Хёнвона просто-напросто выкрасть документы из-под носа у начальника, пока тот праздно проводит время: сказать, что это единственный способ спасти «Серую лошадь» от закрытия, а его самого — от голодной и безработной смерти. Что-то вроде того.       Это всего лишь предположения, но в них есть смысл. Какое-то время назад и самого Хосока толкали на нечто подобное... так что он может понять эти чувства — впрочем, Джисон-то, по крайней мере, давал ему тогда выбор.       — Я... — а у Хёнвона выбора нет, и его рука дрожит в воздухе, как будто он вынужден принуждать себя совершать каждое действие: — Я... так...       Хосок пытается выдохнуть, чтобы расслабить окаменевшие мышцы, но понимает, что в горле у него встал ком. То, что он видит сквозь прутья: сцена, которую даже сейчас не может признать до конца реальной — давит в нём на чувства ярости, беспомощности и стыда. Побелевший Хёнвон, который кажется вот-вот заплачет и перед которым нет иной дороги, кроме предательства — а ещё Кихён, с которым вообще невесть что творится на полу около шкафа. Разумеется, всё это производит на Хосока сильное впечатление. Он же пришёл сюда. Зачем?.. — не для того ли, чтобы что-нибудь изменить? Хосок продолжает оставаться безучастным наблюдателем до этой секунды, и ему уже ясно, к чему это приведёт. Ситуацию спасёт лишь одно — перелом: Хосок пока не знает, каким образом он может спровоцировать его и что для этого ему нужно сделать — но другого пути просто нет. Всё равно он не может просто стоять и смотреть на то, как близкие ему люди в одиночестве встречают лицом к лицу безысходность: ему придётся что-то сделать, даже если за это он пожертвует головой.       Надо только оставить весь страх в этой комнате. Хосок слезает на пол, берётся за дверную ручку и отыскивает в себе былую ярость — вот только под ней всё равно не остаётся ничего, кроме чувства первобытного ужаса. В любом случае, ему надо дёрнуть дверь на себя. Наконец, время — встретить демона.       — Он не принесёт вам документы, — голос, как губка, вбирает в себя до последней капли всё то спокойствие, которое вообще умудряется в нём найтись. — Где они лежат, помимо Хёну, знаю только я.       ... и это в общем единственное, на что его хватает. Хосок, конечно, не герой криминального боевика — а жаль, очень жаль: если бы только у него был туз в рукаве, что-то... хоть что-нибудь, чем он мог бы помочь ситуации разрешиться — и тогда у этого момента появился бы шанс стать решающим. Но так он только сбивает фокус внимания и чуть-чуть тянет время. Что ж, возможно, от этого тоже будет какой-то толк.       — Что... Что он там делал?.. — пока те, от кого Хосок действительно ждал реакции на своё не такое уж судьбоносное появление: Кихён, Хёнвон, даже Им Бокджу — слишком недоумевают, незнакомец из подчинённых босса, стоящих в дверях, первым открывает рот.       — Да что здесь происходит?.. — второй добавляет испуганным полушёпотом.       Но они не двигаются, потому что ждут распоряжений, которых не поступает ещё довольно долгое время. У Им Бокджу, который ещё минуту назад казался такой непоколебимой и невозмутимой скалой, немного комичное лицо: его расширенный взгляд, вмиг разгладившиеся морщины — над этим можно было бы посмеяться, если бы ситуация ни была такой страшной — он настолько изумлён и ошарашен, что умудряется потеряться где-то на полминуты, тщетно подыскивая нужные слова, чтобы выразить степень своего возмущения и ярости. Похоже, что крутой босс не привык к тому, чтобы кто-то осмеливался вот так мешать ему, и вряд ли задуманные им дела ещё когда-либо шли наперекосяк так изощрённо. Хосок позволяет себе усмехнуться этой мысли, но спустя секунду его нутро опять замирает — он просто видит блеск испепеляющей ярости в растерянных глазах — а не было ли это ошибкой?..       — Придурок! — Кихён резко вскакивает: его голос буквально сквозит искренним и почти даже истерическим ужасом; Хосок успевает поймать его смешавшийся взгляд всего на мгновение, но не может отвлечься от того, что происходит впереди.       Перекосившееся лицо Им Бокджу бледнеет, и всё его смятение утопает в глубокой тени — то, что было сплошной скалой, превратилось теперь в изрезанный пик.       — А слабоумие что, заразно?.. — он несколько раз показательно скользит взглядом между ним и Кихёном, который теперь смотрит в пол, потом делает один резкий и решительный шаг. — Слушай, ну а ты-то что здесь забыл?..       Это даже не риторический вопрос: Хосок понимает, что от него ждут ответа — но что он может сказать? И зависит ли что-нибудь вообще от его слов?.. Тело невольно отказывает, как и мозги, впрочем. До этой секунды он старался контролировать страх, но теперь тот вырывается из захвата и берёт обратный контроль: мысли опережают события, рисуя жуткие картины самых разных вариантов развития событий — а драгоценное время идёт, и никто не торопит его, и кажется, что он может думать сколько угодно, прежде чем наконец открыть рот. Но даже в таком положении, Хосок должен попытаться исправить хоть что-нибудь. Он не имеет ни малейшего представления, что там за проблемы преследуют Кихёна и как он связан со всем этим — но Хёнвона ещё может вытащить из-под удара. Наверное.       — Прошу вас, оставьте его в покое, — метаморфозы, которые происходят с его голосом, пугают: это похоже на блеяние задушенной овцы в предсмертной агонии, но никак не на внятную просьбу. — Хёнвон с этим никак не связан. А если вам нужно что-то от «Серой лошади»... решайте это со мной, как с первым помощником Хёну-хёна.       Хосок и сам в курсе, что звучит и выглядит жалко — но в этом весь он, и ничего с этим ему сейчас не сделать. Им Бокджу смеется, а Хёнвон дёргается и шипит: «Ты... да как ты!» — кажется, что он чуть не сказал: какого хрена ты вообще полез меня спасать, умник, с какой стати ты возомнил себя кем-то, кто лучше меня?! — но вовремя заткнулся. Если даже его гордость была задета, она давно была придавлена ужасом, который тут разделяли все. Особенно Кихён. Кихёну, почему-то, вдруг стало страшнее всех.       — До вас, похоже, попросту не доходит, с кем вы имеете дело, — Им Бокджу оглядывает весь кабинет, хватаясь за испуганные взгляды и театрально наслаждаясь этим: впрочем, хотя он пытается сделать вид, что происходящее его ничуть не взволновало и уж точно не поколебало, сжатые и мелко дрожащие кулаки выдают его гнев. Он резко смотрит на одного из своих подчинённых, который так и продолжает торчать у порога. — Дай мне пистолет.       Эта фраза будто пускает электрический заряд в воздух: Кихён резко зажимает рот ладонями, чтобы не вскрикнуть, Хёнвон в испуге отскакивает назад, сбив на пол лампу, Хосок просто врастает в землю, не в силах адекватно переваривать происходящее — а люди, к которым был обращён приказ, недоумевают сильнее всех. Они переглядываются, возбужденно и немного испуганно — и только у Им Бокджу непоколебимое, совершенно каменное лицо. Никто не знает, что случится дальше, кроме него самого. К Хосоку вообще не к месту приходят сотню раз переворошенные мысли о своём будущем, и он думает, что, возможно, в них не было и больше не будет никакой нужды после сегодняшнего вечера.       Наконец, один из мужчин в самом деле вытаскивает небольшой пистолет из-за пояса и протягивает его босу на вытянутой, слегка дрожащей руке — вот это всё на брутальную сцену из боевика уже явно не похоже: в этой комнате лишь Бокджу источает эффектную и грубую вульгарность — а остальные участники действа потеряны и не сводят с него глаз, боясь сделать что-нибудь ещё хуже.       — Я не знаю, с какого чёрта вы все тут решили, будто можете делать перед моим носом всё, что вам вздумается, — он резко щёлкает предохранителем, и у всех на лицах синхронно отражается мысль: чёрт, он ведь не шутит. — В этой комнате вы не можете ставить свои условия... В этой комнате, — его ровный тон резко срывается, и объёмный голос становится пронзительным, — никто даже дышать, мать вашу, не должен без моего разрешения!       Рывок, вспышка. Хосок не осознаёт до конца ту секунду, когда жёсткие пальцы крепко сжимают его ворот, и даже не стремится очнуться до того, как врезается в стену плечом: только инстинкты заставляют устоять на ногах — впрочем возможно, было бы куда правильнее упасть сразу. Что хочет видеть Им Бокджу? — повиновение, слабость?.. Он зол от того, что никто здесь не осознаёт в полной мере его авторитет, и если Хосок изобразит перед ним даже ещё более жалкое зрелище, чем то, каким действительно является: если упадёт тому в ноги, охваченный раскаянием, и сожмётся от ужаса — может, чужое самолюбие будет накормлено и всё как-нибудь обойдётся?.. С отвращением Хосок принимает мысль о том, что это единственное в данной ситуации, что такой как он способен сделать.       Упади. Тебе не нужна твоя гордость. Ты всё равно её не достоин.       Но он не делает даже этого. Пытается заставить себя — и не может. Делает всё только хуже, когда рискует поднять голову. Не способен противостоять и не хочет подчиниться.       Бокджу ещё что-то кричит ему, нечто ещё более обидное, а во второй раз хватает уже не за ворот, а за шею — затылок врезается в стенку, и по телу вниз отдаются остаточные ощущения старой травмы. Хосок начинает задыхаться ещё до того, как понимает, в каком положении оказался — весь мир плывёт у него перед глазами, но разум зависает в одной точке и остаётся чистым. Хосок вылавливает из него пассивную мысль о том, что было бы неплохо, сгинь весь этот мир прямо сейчас у него на глазах. Он уже слишком устал быть в чужих руках игрушкой.       — Босс! — хозяин оружия, побледнев, прикрикивает с испугом.       — Хватит! — вторым не выдерживает Кихён: загоревшись какой-то полубезумной-полуотчаянной вспышкой, он оказывается рядом и задерживает Бокджу за локоть.       Высушенные лёгкие наконец расправляются, но это не вызывает ожидаемой эйфории: Хосок хватает воздух большими глотками, потому что рефлексы управляют им — но не то что бы он действительно видит какую-то необходимость в дыхании. Мелькает мысль, кажущаяся вполне логичной и адекватной: зачем мне нужен воздух, если я всё равно ничего не сделаю?.. — эхом в ушах ему слышен очередной звук удара, то ли кашель, то ли стон, и ничего не разглядеть впереди из-за расплывчатых пятен перед глазами. Теперь даже Кихён защищает его, и это уже даже не удар по гордости, а скорее разочарование — в нём самом и в Кихёне тоже. Они оба буквально барахтаются в своей беспомощности: Кихён ведь почти признал, как и Хосок, бесполезность всего — тогда какого чёрта он снова попытался что-то сделать, так безрассудно помешать тому, кого не одолеть?.. Почему он не понимает, что каждое новое сопротивление принесёт им ещё больше боли?       — Да я же могу хоть прямо сейчас размазать любому из вас мозги по полу — вы это понимаете?! — и ничерта мне за это не будет! Я единолично управляю всем в этом месте, я решаю, кто и что тут делает, только у меня — право распоряжаться чужими жизнями! — Им Бокджу отходит в сторону и от Хосока, который всё не может прокашляться, и от Кихёна, стирающего с подбородка кровь. — Скажите, что вы это понимаете!       Хосок не успевает открыть рот — он замечает, краем глаза, как мужчины у двери переглядываются с беззвучным призывом друг к другу: «дело дрянь, надо что-то с этим делать» — и исчезают, пока босс не смотрит в их сторону. Помощь, что ли, решить позвали?.. Хосок в измождении жмурится. Ему не нужна помощь. Он так устал от своей слабости и от своего страха, что больше не хочет позволять себе никакой надежды.       «Кого ты пытался обмануть?.. Ты не сильный. Среди всех этих людей, которые стоят над тобой и над всем, за что ты с отчаянием цепляешься, твоё место — как было сказано, не более значимое, чем у мелкого винтика в сложном механизме. Ты ничего не сделаешь против них».       — Вы что, таким образом самоутверждаетесь за наш счёт?..       Хосок знает, что Кихёну всё это тоже ясно — но Кихёна такой расклад почему-то даже веселит: он улыбается так, словно ему удаётся разглядеть что-то невыносимо жалкое в той силе, которую Хосок считает подавляющей и непреодолимой. Кихён смотрит снизу на Им Бокджу с точно таким же презрением и покровительственным снисхождением в глазах, с которым Им Бокджу смотрит сверху на Хосока.       «Пожалуйста, хватит, — он шепчет про себя, всё ещё не перестав задыхаться. — Я ничем не могу помочь тебе, и ты сам тоже себе никак не поможешь».       — А ты вообще сдохнешь уже очень скоро, так или иначе! — слова Кихёна заставляют Им Бокджу задрожать от ярости, выбивают из колеи: наконец он вспоминает про свой чёртов пистолет, некоторое время вертит его в пальцах, заново собираясь с мыслями, наконец выставляет перед собой на вытянутой руке. — Помолись на моё милосердие.       Верит Кихён или нет, что Им Бокджу правда это сделает — непонятно: он бледный, как смерть, и в глазах у него тоже отражение смерти — но нет страха, даже близко похожего на тот, который отражался в его глазах в тот момент, когда это псих душил Хосока. Сейчас, очень вовремя подумать: «Им Бокджу всех обвиняет в слабоумии — а он сам-то хоть вменяемый?» — но на то, чтобы думать, Хосок не находит в себе сил. В любом случае ему кажется, что тот умело блефует: предохранитель-то он снял, а курок не стал взводить, хотя так уверено положил палец на спусковой крючок. В любом случае...       «В конце концов, я всё сделал только хуже», — Хосок прикрывает потяжелевшие веки.       Но нет, он должен смотреть. Он должен отчётливо видеть свидетельство собственной слабости.       «Как всё дошло до такого?.. и в каком месте моя жизнь настолько пошла наперекосяк?..» — только подобное бессмысленное нытьё ему и приходит в голову.       А на самом деле, Хосок прекрасно знает, в каком — потому что всё приходящее сейчас так или иначе держится на его собственных шагах и бездумных решениях. И вообще, он ничуть не жалеет о том, что сам подверг свою жизнь опасности — только о том, что сделал это так глупо. В данный момент Хосок хотел бы сгинуть, но — в идеале — с мыслю, что не был таким бесполезным до самого конца. Ему, по правде говоря, даже не хочется быть сильным — хотя бы нужным: он хочет оказаться там, где от него может быть хоть какой-то толк для людей, которых он любит. А не как сейчас.       Разум Хосока уже мёртв: ужас сожрал его без остатка — но сердце болит и рвётся из грудной клетки, ещё не в силах смириться с беспомощностью. Сейчас в нём только одно желание: оказаться рядом с Кихёном, обвить вокруг его тела безвольные руки — а главное, забыться подальше от этой болезненной правды. Не разумом, а именно сердцем Хосок искренне желает спасти его от всего этого — но он не может. Что-то в душе Хосока ещё способно шевелиться, но тело напрочь раздавлено опустошающим гнётом в сознании, которое атаковал проклятый страх. Кажется, что все нейронные синапсы отмирают, и поэтому он физически не может заставить себя сделать отчаянный рывок — а что ещё хуже, он не находит смысла даже в попытке.       Бесполезно. Всё бесполезно. ДАЖЕ НЕ ПЫТАЙСЯ СДЕЛАТЬ НИЧЕГО, ТЫ ТУТ АБСОЛЮТНО БЕСПОЛЕЗЕН.       — Извинись, — вся мощь голоса Им Бокджу сжимается в это короткое слово, которое проходит у него между зубов. — Это твой последний шанс, понимаешь?       — Стреляйте, — вместо этого, Кихён спокойно отвечает, глядя почти что с вызовом. — Почему же вы не стреляете?       Он с самого начала не собирался заходить настолько далеко?.. Что ж, похоже так и есть. Какая-то тугая пружина в Хосоке разжимается от облегчения: он не может знать того, что случится дальше, или даже предположить, но что-то ему подсказывает — хуже уже не будет. Что бы ни случилось в следующую секунду, хуже всего этого уже точно не может быть.       — На смей смеяться надо мной! — голос мужчины заходится, переходя в вой и одновременно в гнусавый визг. — Ты... — тут, он наконец-то вспоминает про курок — вот дерьмо. — Да я тебя!..       А следом: щелчок, или выстрел, или ещё какой-нибудь звук, который должен был прорезать оцепеневший разум Хосока насквозь и навечно исказить его — перебивает шум распахнувшейся двери. И он даже не сразу понимает, что случилось. Даже когда картинка перед глазами полностью меняется — всё ещё не может воспринять это адекватно.       — Хватит! — единственное, что он понимает — так это то, что именно этого голоса раньше здесь не было.       Взметнувшаяся в воздух рука хватает другую, держащую пистолет — и резко тянет на себя: лицо Им Бокджу вытягивается, а оружие из пальцев падает на пол. Хосоку нужно время на то, чтобы собрать все чувства воедино: по идее, он должен взглянуть, в каком состоянии и находится Кихён, которого вот-вот чуть не пристрелили — но вместо этого пялится во все глаза на вошедшего. Что ж, неплохо. Вполне достойное завершение этого кошмарного вечера, лучше и придумать было нельзя — финал в лучших традициях кинематографа, давайте похлопаем. Хосоку становится смешно от своего собственного тупого безразличия, с которым он относится ко всему, что происходит дальше — то ли к безумной трагедии, то ли всё-таки к комедии.       — Вам что, вообще мозги отшибло?! — а нежданный гость хватает Им Бокджу за плечи, затем буквально трясёт, приводя в чувство. — Вы нормальный?! Что вы тут устроили?!       Ну просто чудесно — Хосока добивают окончательно тем, чего он уже точно не мог ожидать от этой безнадёжной ситуации. Где-то в глубине души он действительно до последнего думал о каком-то спасении, которое обязательно явится откуда-нибудь в последнюю секунду, всё исправит и не даст неприятностям стать непоправимыми — но даже в самых безумных своих фантазиях не мог представить, от кого его получит. От человека, которого он буквально полчаса обозвал хилым и над которым про себя посмеялся. Как будто про карму ни разу не слышал.       — Да что это за бесконечное издевательство?! — Им Бокджу вскрикивает в сердцах, пихая того, кто так не вовремя помешал ему, теперь уже явно окончательно. Но под этим взглядом он будто в самом деле опоминается и, не более чем на мгновение смутившись, мигом натягивает на себя невозмутимое лицо: — Ты ещё... А ты вообще откуда вылез?.. — по правде говоря, очень резонный вопрос.       — А ну уймитесь живо, что б вас! Совсем уже крыша съехала, так если не колония, то психушка точно по вам плачет! — тот, в свою очередь, явно не спешит подавлять эмоции.       Пожалуй... Хосок должен теперь если не обрадоваться, то по крайней мере успокоиться, раз опасность в последнее мгновение всё-таки всех миновала — но он совсем ничего подобного не чувствует, и даже наоборот, как битое стекло по уже раздавленным внутренностям, по нему проходится ещё большее напряжение. Чувство, будто ничего не закончилось — а что-то только начинает происходить. Оцепеневший мир вокруг снова двигается: если это не тот самый перелом, которого он так ждал, то тогда вообще что?..       Краем затуманенного взгляда Хосок замечает фигуру у двери — того, кто позвал помощь, наверное; ещё отчётливо видит, как медленно оседает на пол Хёнвон, с которым вообще чёрте что творилось всё это время... но потом, кое-что ещё происходит — сбоку слышится странный звук, будто у кого-то весь воздух кулаком выбили из лёгких, и Хосок машинально поворачивается на Кихёна. Вот такая эмоция, которая сейчас у него на лице, и называется ужасом — а вовсе не то спокойное и невнятное безумие, что творилось с ним минуту назад, когда он смотрел прямо в направленное на себя дуло.       — Чангюн?.. — Кихён не произносит это имя, оно буквально срывается у него с языка.       Тот резко поворачивается, явно сбитый с толку этим окликом, и тут же цепенеет, практически пихнув Им Бокджу плечом в сторону от обзора. Кажется до этой секунды он не особо-то всматривался и явно не понимал, кого спасал.       «Да что за хрень здесь происходит?..» — Хосок закатывает глаза ещё сильнее, хотя он и был уверен ещё мгновение назад, что дальше уже просто некуда. А следующая немая сцена наводит его на случайную и мимолётную мысль: способность человеческих судеб так неожиданно и изощрённо переплетаться в окружении самых странных обстоятельств... бывает просто изумительна.       На лицах, что у парня, названного Чангюном, что у Кихёна — какие-то слишком сложные для восприятия эмоции: это как будто в один коктейль бармен слил половину мини бара и взбил до такой степени, что самый искусный ценитель алкогольных изысков ни за что не разберётся, что там изначально было — и Хосоку тоже хотя бы примерный вектор реакции этих двоих друг на друга тоже не разгадать. Зато те чувства, которые он сам испытывает, просты для невозможности: «Боже, просто заберите меня отсюда» — вот единственное, о чём он сейчас думает.       И чтобы держаться, он должен напоминать себе об одном...       Что хуже уже не будет.