Sick Boy

      — В общем, — Хосок изумлён оттого, что эти слова даются ему с внезапной лёгкостью и даже звучат как-то небрежно: — Вот такое у меня выходит условие: прямо сейчас, я задаю тебе три вопроса. Из всего громадного числа тех, на которые мог бы потребовать ответить — всего лишь три. Это касается только вещей, которые больше всего меня волнуют в сложившейся ситуации и кажутся самыми важными.       Хосок стоит в самом начале коридора: он захлопнул за собой входную дверь, но пока шагнул только одной ногой за потёртый дверной коврик в чужой квартире — Кихён прямо напротив, облокотившись на угол, смотрит куда-то в плавающую точку между полом и потолком. Кажется, что сейчас он мысленно умоляет каких-нибудь богов о возможности испариться: в той искре, которая на секунду осветила его бледное лицо, когда он увидел Хосока, вспыхнули радость и безотчётная надежда — но сейчас воодушевление испарилось, а на его место наполз омрачивший эмоции страх. Кихёна действительно напрягает, если даже не приводит в ужас этот резкий ультиматум.       — Ты не можешь отказаться или увильнуть от ответа, — Хосок прекрасно видит эти эмоции, но он тоже напряжён: для него жизненно важно не позволить ничему заглушить или даже притупить в себе разумную осторожность на этот раз, — и ты не можешь солгать. То есть, тебе, конечно, ничто не помешает сказать любую чушь и выдать её за правду сейчас — нечем будет проверить; но если выйдет так, что в будущем я узнаю о настоящем положении дел, которое хоть в чём-то не совпадёт с твоими словами — и ты потеряешь моё доверие до такой степени, что уже не сможешь восстановить его. Никогда. И не думай, что я нарочно преувеличиваю, — даже если Кихён не хочет смотреть, Хосок заботится о том, чтобы тот отчётливо слышал каждое его слово: — Я готов десять раз подряд подчеркнуть, насколько меня волнуют и беспокоят именно эти три пункта. Только исходя из твоих ответов, я смогу решить, что делать дальше, ты понимаешь?       Все шторы в квартире задёрнуты, из освещения работает только лампочка на проводе у двери, которую Хосок сам включил, когда вошёл — а если не считать этого, то в квартире почти темно. И душно. Пахнет пылью: не домашней, а скорее строительной, как будто мелкой бетонной крошкой или кирпичом — если это всё из-за стройки, которую затеяли во дворе на том месте, где недавно снесли сгоревший дом, значит, какое-то из окон всё же открыто. Но воздух тяжёлый и неподвижный, как над болотом, поэтому в горле встаёт влажный ком.       — Если тебе не понравится какой-нибудь ответ... — голос Кихёна, наоборот, из-за своей сиплости напоминает свист ветра в пустыне, гоняющего по земле песок, — ... или даже все ответы, то как ты тогда со мной поступишь? Просто развернешься и уйдёшь?       — Какая угодно правда будет в сотню раз лучше лжи, — Хосок чувствует, что не готов ответить прямо, глядя в его мрачное и бесцветное лицо. — Ты согласен?       — А у меня есть выбор?.. — обречённость в его голосе пугает.       — Отвечай точно, согласен или нет.       Кихён поднимает подбородок, но продолжает держаться на зажатых и сгорбленных плечах: сейчас в нём нет ни гордости, ни уверенности, вообще никаких сил — только что-то слабое и крошечное, даже можно сказать, забитое; это «что-то» днями укрывалось в пустой и тёмной квартирке от чужих глаз. Раньше Хосок гадал, может ли огонь внутри Кихёна потухнуть, когда тот буквально представлял собой живое воплощение неистового пламенного безумия — и если может, то что от него вообще тогда останется? — теперь он видит, что: только эта мрачная и блёклая тень, за которую Кихён с очевидным трудом цепляется. Без разницы, в чём конкретная причина и когда именно случился тот переломный момент, после которого последний ясный всполох в душе Кихёна выгорел — сейчас, надо просто принять как факт, что он замучен и сломан: это выглядит уже не просто как черта, за которую можно шагнуть назад, оправившись — а яма, из которой не так-то просто выкарабкаться.       — Я бы мог пошутить и спросить, взял ли ты диктофон с собой, но у меня нет настроения шутить, к сожалению, — даже сам он это понимает.       — Разговор в любом случае останется между нами, не беспокойся.       В глазах Кихёна опять вспыхивает отблеск какой-то непонятной мучительной надежды. Хосок не представляет, что сейчас творится у него в голове и творилось всю последнюю неделю, но теперь он убедился: Кихён в нём сейчас нуждается, причём очень сильно — до той степени, что отсутствует даже малейшая вероятность для него быть отвергнутым. То есть, всё зависит только от самого Хосока и от его решений: он прекрасно понимает это, и знает, что эти самые решения будут обусловлены только признаниями, которые Кихён обязан сделать, и больше ничем. Хосок искренне рассчитывает на то, что они его не разочаруют, а значит ему не придётся разочаровывать Кихёна — выходит какой-то замкнутый круг, при котором они оба пытаются понадеется друг на друга в своих непростых решениях.       — Я согласен, — выдавливает Кихён, и сразу видно, как крепко в него вгрызается тревога. — Это будут слишком личные вопросы?       — Наверное, я думаю — но я не стану требовать к ним подробных ответов. Каждый подразумевает под собой простое «да», либо «нет», — Хосок старается не давить, говоря спокойно и тихо; Кихён мог бы ответить «как щедро», «вот это я понимаю грандиозная уступка», но он только произносит, понизив голос до шепота:       — Спасибо.       Неважно, как сильно хочется знать правду: нельзя напролом с основания рушить стену из вранья и недоверия, выстраиваемую месяцами — иначе эта громада может просто обвалиться на голову и переломать все кости. Хосок уже совершил такую ошибку в прошлом и кажется до сих пор чувствует отголоски той боли, которую это принесло им обоим. Сейчас, однозначно, ему следует быть осторожнее: можно уже не сомневаться, что Кихён держит у себя на душе и в памяти такую правду, которая куда тяжелее, чем он мог себе представить — целиком её, очевидно, не удастся вытянуть даже под дулом пистолета. Начинать нужно с малого. С самого важного. С самого страшного. Он собирается с силами.       — Тебе когда-нибудь приходилось участвовать в делах Им Бокджу, связанных с наркотиками? — нервный вздох. — Покупка, хранение, употребление, сбыт — что угодно. Любое из этого.       Кихён, каждая черта лица которого была предельно натянута до этой секунды, как нить в стальном канате, — неожиданно расслабляется. Не то что бы совсем, но чуть-чуть. Хосок может сравнить это с чувством, когда на мотоцикле входишь в опасный поворот, забыв снизить скорость, и уже успеваешь помолиться всем известным богам хотя бы за здоровую шею — а тебя внезапно проносит. Облегчение, в общем, почти титаническое.       — Нет, — хотя у Кихёна такой изумлённый тон, как будто он и сам не верит, что может так ответить.       — Напомнить ещё раз, почему тебе лучше не лгать? — Хосок всё-таки решает надавить для верности, хотя что-то ему подсказывает, что сомнения тут излишни.       — Ты серьёзно думаешь, что я стал бы промышлять чем-то подобным? — тот продолжает, кажется, по-настоящему обидевшись. — За кого ты меня принимаешь?..       — За человека, от которого можно ждать абсолютно чего угодно.       Кихён вздрагивает, резко тушуется и смотрит в пол, как бы говоря: «справедливо» — в любом случае, Хосок наконец позволяет себе выдохнуть: для него это было самым важным и сложным, а с остальным он в как-нибудь справится, и неважно, что ещё придётся услышать.       — Говоря совсем честно, я знал довольно многих людей, которые этими делами занимались, и с кем-то из них даже довольно неплохо общался — но сам не лез, никогда, могу поклясться, — Кихён даже поднимает руки ладонями вперед, как бы показывая, насколько они чистые.       — Почему? — Хосок, сам того не замечая, делает два шага вглубь коридора и буквально гвоздит его взглядом к стене. Ему на ум сразу приходит мысль о Чунёне.       — Это второй вопрос?.. — расслабившись немного, Кихён довольно неубедительно пытается его подловить.       — Это вопрос в вопросе, — но он не поддаётся.       — Кхм, нечестно... — тот нервно сжимает губы и проводит тыльной стороной ладони по лбу, а затем бормочет, проглатывая слова и звуки, размышляя на ходу: — Думаю, в этом не было какой-то необходимости... то есть, конечно, мне нужны были деньги, но... от меня не требовали вовлекаться в эти дела, чтобы... то есть... — он спотыкается, словно сам себя завёл в тупик: — В общем, я, наверное, боялся. Ты понимаешь, учитывая наше антинаркотическое законодательство, в этот тёмный бизнес идут совсем отчаянные люди, а мне было ещё что терять да и до сих пор есть... ты же понимаешь?..       — Да, хорошо, я верю, — этого оказывается достаточно: Хосок смягчает свой резкий напор и опять отходит. — И сразу перейдём к правдивому вопросу номер два, потому что он определённо отсюда вытекает. Что насчёт Им Бокджу?.. Мне важно знать: существует ли нечто такое, чем ты так или иначе ему обязан? Есть ли у него причина хоть чего-либо добиваться от тебя? Исключая твой поступок неделю назад, могут ли у него быть другие причины злиться, желать тебе смерти или вообще вреда?       — Нет, — на этот раз Кихён отвечает почти мгновенно и выдыхает ещё глубже. — Это правда, что у нас с ним были... некоторые... дела, — но потом, правда, он бледнеет почти сразу. — Но это всё осталось в прошлом. Навеки в прошлом. Я рассчитался с ним, он рассчитался со мной. Хотя он говорил, что оказывал мне особые услуги... ты наверное слышал, он предлагал обеспечивать защиту, якобы из благодарности, но... это была только его личная инициатива. Если бы я не стал возвращаться в «Пьяную вишню» последние два раза, он бы мне ничего не стал делать, возможно, мы бы даже больше не встретились никогда.       — Успокойся, всё хорошо, — Хосок замечает, как отчаянно мечется его взгляд. — Я даже не собираюсь спрашивать у тебя, какие именно дела ты с ним имел. Важно только то, смогут ли они в будущем навредить другим людям: мне, например, либо ещё кому-нибудь? Можешь ли утверждать что всё действительно в прошлом?..       — Нет, то есть... в смысле, да, могу. Думаю... — Кихён судорожно мотает головой. — То, что было раньше, не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас. Им Бокджу возненавидел меня исключительно за то, что я помешал ему в делах, связанных с «Серой лошадью». За то, что пытался помочь тебе и... Хёнвону...       Из-за этих слов у Хосока под грудью остро колет: оглушенный внезапным чувством вины, которое буквально накрывает, шатает его ледяное спокойствие и даже заставляет чуть-чуть покраснеть, он осознаёт, что просто обязан ещё сильнее сдать назад. Ему нельзя забывать, ради кого Кихён подверг свою жизнь опасности и чьи проблемы сделали его мишенью чокнутого.       — Я даже не поблагодарил тебя... — Хосок шепчет, пытаясь вложить в эти слова максимум искренности. — Если бы не твоё вмешательство, кто знает...       — Но Им Бокджу так или иначе знает обо мне практически всё, — Кихён, очевидно, плевать хотел на его благодарность, потому что спасения и толку от неё никакого: он снова ныряет с головой в чувство панической тревоги, сбиваясь с дыхания и царапая собственные плечи под широкими рукавами майки. — Он может с лёгкостью меня прикончить, когда захочет, и я уверен, ему под силу просто...       — Он этого не сделает.       — С чего ты взял?! — похоже, страх перед смертью, который Кихён умудрился утратить на время, возвращается к нему во всей своей полноте, туманящей рассудок.       «Потому что тебя уже спасли один раз...» — Хосок не знает, откуда в нём эта странная уверенность: пусть он по-прежнему не понимает многих вещей, творящихся вокруг, всё же ему отчётливо кажется — если Чангюн действительно приходил в «Серую лошадь» несколько дней назад для того, чтобы сказать «он больше вас не тронет», значит всё будет именно так. Анализируя свои наблюдения, Хосок уверен: эти слова не из тех, что можно просто бросить на ветер, да и Чангюн, кем бы он ни был, сам по себе создаёт впечатление человека, который способен сдержать гнев Бокджу и помешать его возможной мести.       — Ах... да... — Кихён наверняка задумывается о том же самом, вот только его лицо, вместо того чтобы выразить облегчение, переходит в ещё более мраморный цвет.       — И у меня последний вопрос, — несмотря на такую заминку, Хосок решает не менять тему и напомнить, что осталось совсем чуть-чуть. — И прости, сейчас будет самое личное.       Кихён прислоняется к стенке, устало закатив глаза: как жертва инквизиции, распятая на столбе, иначе и не опишешь. Впрочем, ведьм в Средние века жгли огнём, выпытывая их тайны — а эти последовательные вопросы скорее похожи на удары ножа, который жестоко вскрывает шрамы в потаённых местах души и памяти, давно покрывшиеся плотной коркой. Хосок никогда не думал, насколько сложно открыться, довериться кому-то, когда ты слишком долго держишь в себе болезненные чувства и воспоминания, не выставляя их напоказ — но он хочет верить в то, что Кихёну всё-таки удастся достать из себя нужные слова до того, как рана станет слишком глубокой.       — Ты что, настолько меня ненавидишь? — его голос срывается на жалостливый и нервный тон смеха, похожего на кашель, и уже просто сквозит отчаянием.       — Я это делаю из самых лучших побуждений, — Хосок тяжело вздыхает. — Как я могу помочь тебе, если ты мне не доверяешь?..       Ему не приносит удовлетворения, а уж тем более удовольствия то, что приходится мучить Кихёна подобным образом: он делает это не с целью пристыдить его и точно не затем, чтобы ощутить чувство мщения — лишь для того, чтобы приблизиться к пониманию ситуации, в которой они оказались. Хосок не сможет быть уверен в собственной безопасности и в том, что держит всё под контролем, а не позволяет обстоятельствам вертеть собой, как было раньше, если не начнёт знать хотя бы в общих чертах, что происходит. Если он искренне хочет сделать хоть что-то, чтобы вытащить Кихёна из созданного им же кошмара, то здесь не обойтись без понимания того, что вообще случилось: но не нужно рассчитывать на допрос с пристрастием с целью выведать каждую мелочь — для начала Хосок должен понять хотя бы самую суть. Детали всплывут позже сами, и на это потребуется куда меньше нервов и времени, если любыми методами ему удастся расположить абсолютное доверие Кихёна к себе.       — В прошлом... ты сделал нечто такое, что приносит тебе множество ужасных сожалений?..       Это вопрос, который Хосок с самого начала счёл риторическим — Кихёну даже не нужно отвечать вслух, потому что всё видно и так невооружённым глазом — он прекрасно знает, на что похоже сожаление и какую форму это чувство способно принять в человеческих глазах. Хосок вовсе не для себя об этом спрашивает, а именно для него, потому что Кихён всё ещё наивно верит, что может скрываться за своей маской, не вызывая вопросов и подозрений. Стоит дать понять: его поведение куда более очевидно, чем он сам, возможно, считает, и нет смысла молчать о некоторых вещах, правда о которых и так уже вышла наружу.       — Да, — у Кихёна просто не остаётся иного выбора. — Можешь относиться к этому так.       — Ты мне одолжение делаешь?.. — Хосок правда не сдерживается, привыкнув многие его слова воспринимать как издёвку.       Тот не находит слов, чтобы ответить: отражение болезненной вспышки в глазах, попытка вжаться в стенку — всё напоминает о том, что он сейчас явно не в том состоянии, чтобы издеваться, и даже если говорит что-то с неохотой, то только потому, что некоторые вещи слишком больно жгут, если вынести их на свет. Хосок явно начал перебарщивать с подозрительностью и напором.       — Прости, — он вздыхает и расслабляется. Всё равно, в отличие от других, в последнем вопросе для него не было плохого или хорошего ответа.       — Даже без дополнительных уточнений? — Кихён щурит свой опасливый и недоверчивый взгляд.       — Мне достаточно.       Наконец-то Хосок может выдохнуть: у него будто камни валятся с плеч, а грызущая тревога отступает подальше, освобождая место для облегчения. Нельзя сказать, что всё хорошо: конечно, всё могло быть куда лучше в этой чокнутой жизни — но Хосок изначально шёл сюда, подозревая о чём-то более страшном — а с тем, что получилось, вроде бы, можно иметь дело. И даже если существует что-то ещё, чего он не учёл, ему хочется верить, что в ближайшее время оно их не затронет, и можно будет хотя бы чуть-чуть попробовать жить нормально.       Кихён очень тонко улавливает стремительную перемену в атмосфере: сильнее, чем моральная усталость, в нём теперь проявляется лишь одно — страшно трогательное желание ощутить, наконец, хотя бы немного тепла и поддержки:       — Если ты доволен, тогда подойди и обними меня.       Слишком часто Хосок не может представить, какие мысли живут и дышат в Кихёне в той или иной ситуации — даже открываясь, тот остается сложным и непонятным внутри. Но сейчас, по крайней мере, он говорит вслух, о чём думает и чего хочет — это заметно облегчает задачу.       Так или иначе, Хосоку совсем не трудно угадать, что требуется человеку, неделю просидевшему в тесной, тёмной и пыльной квартире, в полном одиночестве, к тому же сразу после сильного эмоционального потрясения. Здесь просто не до гордости, не до путанных объяснений и не до выяснения отношений уж точно — забитой и загнанной в угол душе, как глоток живительного кислорода, необходимо то, на что можно опереться: уверенная и искренняя поддержка другого человека, который скажет: «не волнуйся, всё будет хорошо» — Кихён отчаянно нуждается в вере в кого-то, кто будет рядом и сможет помочь в эти минуты, когда он так разбит и потерян. Никто, кроме Хосока, не смог бы стать для него подобной опорой.       Хосок не помнит, когда в последний раз мог коснуться Кихёна с таким лёгким чувством: обнимая его тело, которое как будто стало очень худым, и прижимая к груди, позволяя тому уткнуться себе в шею и нежно перебирая спутанные волосы на его затылке пальцами свободной руки, он чувствует спокойствие — тот цепляется за него с отчаянием, как за плот в бушующем водовороте, и прижимается так доверительно, как никогда прежде этого не делал. Между ними возникает новое чувство: Хосок не уверен, что может назвать и даже описать его — оно похоже на мягкое и шёлковое облако и в то же время на туман, который можно развеять коротким порывом ветра, и всё-таки, очень, очень тёплое. Возможно, именно так выглядит светлая сторона отчаяния: впервые за долгое время, бросив все внутренние принципы, Кихён пытается с кем-то разделить своё смятение, свой всепоглощающий страх и свою боль.       — Я понимаю, это неправильно — то, что тебе приходится испытывать, — и в его словах действительно — неприкрытое чувство вины. — Но я не могу по-другому сейчас. Прости.       — Всё нормально, — Хосок заглядывает в его печальное лицо и ободряюще улыбается. — Я сам решил, что останусь.       Отчётливо чувствуя мелкую дрожь в собственных ладонях, Хосок не может не заразиться чувством страха, растерянностью и беспокойством, которые никак не могут оставить Кихёна в покое. И всё же это не те эмоции, которые погружают в панику и заставляют забиться в угол, ощетинившись — наоборот, влияние чего-то тёмного, пытающегося осадить изнутри их души, которые едва нашли покой во взаимном доверии, вызывает стойкое желание немедленно вывести это прочь. Но на такое явно не стоит рассчитывать, пока обстановка вокруг способствует разве что росту отчаяния в воздухе.       — Как ты здесь живешь? — Хосок натурально возмущается: когда Кихён наконец находит в себе силы разорвать объятия, начинает ходить вокруг, включать лампы, почти сдирать мрачные занавески с окон. — У тебя квартира сама по себе будто душная каморка, а ты вообще превратил её в какой-то вампирский склеп.       — Когда настроение неважное, хочется всё время торчать в темноте, — тот медленно подходит к подоконнику и слегка отодвигает шторку, показывая частично перекопанный двор: — Кроме того, посмотри сюда. Эта чёртова стройка снаружи... шум техники, возня рабочих весь день... я уже не говорю о пыли... вид из окна просто устрашающий, — он неприязненно морщится. — Ещё хуже, я начал кашлять в последнее время, думаю, из-за всего этого — даже снаружи почти невозможно дышать. В общем, не повезло. Я вчера слышал, что старший по дому ходил в местное управление жаловаться, но сделают ли что-нибудь, никто не знает — не один я схожу с ума, живя в этом гадюшнике...       — Не хочешь переехать ко мне? — Хосок задумчиво щурится несколько секунд, а затем у него вырывается эта фраза. — Подобными темпами здесь точно загнуться можно.       Впрочем, ему не кажется, что Кихён хорошо воспримет эту идею: раньше он даже на ночь оставался с трудом и после долгих уговоров. Это потому, что ему постоянно хотелось быть на своей территории: Кихён всюду любил держаться хозяином и главным — многие из привычек и качеств не могли позволить ему жить в чужой квартире, на чужом обеспечении и особенно по чужим правилам. Но то, что было раньше, теперь уже не работает: как выясняется, значительная часть того, что делало Кихёна тем самым Кихёном, которого Хосок знал, то ли выгорела, то ли ушла вглубь до каких-нибудь лучших времен. А с тем, что осталось, он не стесняется хвататься за предложенный шанс на любых условиях — может быть, свою роль тут сыграла и пыль.       — А можно?.. — Кихён спрашивает робко и с недоверием.       — Да, без проблем. Всё равно мне никогда особо не нравилось жить одному.       Или скорее причина в том, что у Кихёна тоже начались проблемы с принятием своего одиночества. В любом случае, вместе жить куда проще: Хосок сможет приглядывать за ним и знать, чем он занят в то или иное время, заметно сокращая тому шансы снова вляпаться в какие-нибудь неприятности. И дело вовсе не в том, что ему охота становится надзирателем или нянькой — он смотрит на это совсем по-другому: забота о ком-то, кто дорог и близок ему, ни капли не грузит и не напрягает. Стараться для одного себя в домашнем быту у Хосока никогда не было мотивации — а если появится ответственность перед человеком, на мнение и чувства которого ему не плевать, возможно хотя бы тогда он наконец-то сможет сделать свою квартиру уютной и вообще пригодной для жизни.       Тем более, сейчас Хосок вряд ли сможет дать Кихёну что-нибудь большее, чем это: быть рядом и поддерживать его всеми силами, делиться тёплыми чувствами каждый день, как он может. И уже не настолько важно, понимает их Кихён до конца или нет — главное, что он действительно в них нуждается.       — Я не собираюсь сильно тебя утруждать, — Хосок знал, что он так скажет. — Это не будет надолго...       — Не парься, — он только отмахивается. Переубеждать всё равно бесполезно.       Вообще, Хосок это действительно ненавидит: просыпаться и засыпать в одиночестве, а по вечерам возвращаться в пустое и холодное место, где никто не ждёт его. Желание делать чужие будни светлее простыми мелочами, которые могут позволить себе только люди, живущие вместе, теплилось в душе с тех самых пор, как получилось съехать от матери — а он ни с кем не мог удовлетворить его до сих пор. Честно говоря, Хосок довольно смутно представляет, какого это может быть — жить с Кихёном, но он не против попробовать. Да по-всякому уже кажется лучше, чем одному.       — Я... я даже не знаю, чем мне отблагодарить тебя, — Кихён садится на край дивана, опустив глаза и откашлявшись, как будто у него очень сухо в горле: спёртый воздух явно играет в его болезненном состоянии свою роль. — Честно говоря, я думал... я невольно представлял... если ты всё-таки вернешься... и у нас всё как-нибудь получится... что нам вообще делать дальше?..       — Интересный вопрос, ах да, — Хосок вздыхает и невольно закатывает глаза. — Это всё, конечно, прекрасно — но только я теперь, судя по всему, безработный и вообще полностью вольный человек. Это значит, что мне самому придётся искать жильё, если не придумаю способ заработать хотя бы немного денег до конца месяца.       — Вот-вот, — взгляд Кихёна неожиданно оживляется, и он даже подскакивает на месте от нетерпения. — Я об этом думал и... знаешь... если всё получится, возможно, я тоже смогу сделать кое-что для тебя.       — В каком плане?       — Я хочу... сходить сейчас в ресторан... как раз пора заканчивать свой самовольный отпуск... — он кое-как улыбается. — Если всё пройдёт как надо, я напишу тебе — тогда можешь прийти около одиннадцати, с концом рабочего дня. И там уже я смогу рассказать о своей идее, надеюсь... у меня всё выйдет.       У Хосока невольно картины проносятся перед глазами — флешбек, от которого дыхание на мгновение перехватывает и по спине ползёт дрожь, бросающая в колючий озноб. Теперь некоторые слова и фразы могут врезаться в память как лезвие, резко вытягивая оттуда образы, о которых не хочется вспоминать, и возвращая телу ощущения, которые больше нет желания испытывать. В образовавшемся на мгновение вакууме Хосок отчётливо слышит шум вентилятора, которого в комнате нет, и металлический привкус крови в воздухе.       — Что-то мне это напоминает, — ироничным тоном он пытается сделать свои слова похожими на шутку, но натянутость в голосе выдаёт его.       — Хаха, нет, я обещаю, что на этот раз никаких неприятных сюрпризов, — тот факт, что Кихён может смеяться над этим, удивляет. — Наоборот, я думаю, это должно стать приятной новостью. Я очень надеюсь, что моя задумка сработает.       — Что ж... — ему кажется глупым начинать напрягаться и спорить, так или иначе он заинтригован, — ладно... у меня как раз есть дело, чтобы заняться днём — и, очень надеюсь, я могу тебя пока что оставить.       Кихён кивает — в этот раз его эмоции выглядят куда более живыми и искренними. Облегчённо вздохнув, он падает спиной на диван и прикрывает глаза, становится задумчивым, даже каким-то... мечтательным. Не сказать, что бледность уходит, она всё ещё держится на его лице, как тонкая мучная плёнка — но очевидно, что только за последние пять минут Кихён светлеет, становится бодрее, буквально возвращается к жизни. Когда Хосок только пришёл, он подумал, что тому едва-едва хватит сил даже на то, чтобы просто пройти, не рухнув, от одной стены своей комнаты до другой — но сейчас кажется, что его с уверенностью можно опустить пешком до работы. Если на каком-нибудь уровне восприятия мира жизненной энергией можно делиться, Хосок чувствует, что отдал Кихёну значительную часть своей.       — Ещё, я хотел бы спросить... — и сейчас, так внезапно, ему приходит в голову, что нужно попытаться, пока Кихён спокоен, не боясь поколебать его или снова вывести из равновесия, снова поднять эту тему, которую они тактично обошли, едва затронув: — Не знаю, понравится тебе или нет, но меня вот ещё что интересует, — приходится прокрутить в голове все картинки и фразы того жуткого вечера, а ещё конечно же вспомнить лицо, которое так напрягло его во всех смыслах. — Что произошло тогда в самом конце?.. В разгар психоза Бокджу, появился тот парень, и что же значила... сцена, случившаяся потом? Вы явно друг друга не первый раз в жизни видели, и всё же почему... ты и он... так друг на друга отреагировали?       Несколько секунд Кихён продолжает лежать, не двигаясь — и до последнего неясно, что за реакция может за этим последовать. В конце концов, он морщится, плотно сжимает губы и веки: «я не хочу говорить об этом, отстань уже от меня» — кажется, вот что он готов ответить, но Хосок чувствует: будь эта тема полным табу для них, Кихён повёл бы себя иначе. На этот раз он даже не дёргается, не напрягается, тем более не ударяется в панику — но он будто бы... раздражён: и его недовольство обращено даже не к Хосоку, а скорее к тем обстоятельствам, о которых зашёл разговор — возможно, даже к Чангюну лично, что бы это ни значило. Даже если Кихён не испытывает в отношении этой темы испуга, в нём явно поднимается дискомфорт: «Ну и зачем ты мне напомнил?» — вот что можно прочитать в его глазах, когда он всё-таки их открывает.       — Ты сказал, что вопросы кончились, разве нет? — это звучит не как претензия и даже не как скрытая просьба оставить тему, а просто констатация факта, слегка приправленная сдержанным негодованием.       — Да, но... почему-то, я просто был уверен, что тебе не захочется комментировать это, — Хосок садится на край дивана, чувствуя одновременно и тупую безысходность, и смирение. — В этом отношении, мне не то что бы важно знать — скорее очень любопытно, вот я и подумал, что попытка не пытка.       Кихён обречённо вздыхает. Он трёт глаза и виски так, словно пытается вычистить что-то из памяти, и ему трудно расслабиться из-за завозившегося где-то внутри смятения. Кажется, есть нечто, что Кихён всё-таки считает нужным сказать, даже если и не слишком хочет.       — Не связывайся с Чангюном, хорошо? — бормочет он, наконец. Хосок знает заранее, что это последнее, чего он добьётся от него сегодня. — Что бы ни случилось, постарайся не иметь с ним никаких дел. Вообще.       — А у меня может появиться повод?.. — и всё-таки, ему надо попытаться понять хоть что-нибудь.       — Не знаю... мало ли. Всякое может быть.       Интересный ответ. Ну всякое-то всякое — в этом Хосок уже убедился: в последнее время люди в его жизнь так просто не приходят и тем более не исчезают из неё, не оставив следов. На самом деле, у него и у самого есть острое желание не связываться с Чангюном, о котором Кихён даже не подозревает: ведь он не в курсе, что они уже общались, и тем более он не знает, какие неприятные и неоднозначные впечатления у Хосока оставило это общение — но нехорошие предчувствия никак не могут оставить его в покое.       — Хм, — поэтому Хосок придирчиво щурит взгляд. — А если выйдет так, что он сам пристанет?       — К тебе?.. — Кихён убирает от лица руки и с недоумением смотрит снизу вверх.       — К тебе.       Ещё один вдох. И какая-то странная, мрачная, просто безысходная печаль в глазах.       — Всё равно. Просто держись от него подальше, идёт?.. Мне-то он ничего не сделает, можешь не париться: как пристанет, так и отстанет — мне по боку.       — А мне, значит, не должно быть? — Хосок продолжает допытываться.       — Просто не нужно, — но Кихён тоже упорствует по-своему.       — Ну а если... если всё-таки так выйдет, что нам придётся пересечься?..       Кихён на какое-то время задумывается: темные и слегка ожившие за последние полчаса глаза смотрят куда-то далеко за пределы того, что Хосок способен видеть — в некую неясную глубь, откуда веет печалью и скорбью. Время от времени Хосок не знает или просто не может понять, откуда в Кихёне берутся те или иные чувства, но уже вполне отчётливо различает каждое из них и может точно сказать, что видит впервые у него такую странную, ни капли не отчаянную и даже не слишком-то явную — но бездонно глубокую и задумчивую тоску. Она даже во много раз сильнее той, которую Хосок заметил, когда тот навещал его в больнице — и гораздо мрачнее.       — Я знаю его, — наконец, Кихён отвечает. — Он не пристанет. К тебе он точно не станет приставать, и особенно первым — главное, сам не начинай провоцировать.       Хосок косится с недоверием, но соглашается: пускай будет так. Надеяться на Кихёна и его откровенность сейчас не стоит — очевидно, что если возникнет такая необходимость, ему придётся своими силами выяснять детали. Он, конечно же, обещает себе и Кихёну тоже, что будет осторожен и постарается избегать проблем с людьми, способными представить опасность — но понимает, что всё будет зависеть от конкретных обстоятельств. Даже в своей уверенности Кихён может ошибиться, как и Хосок может быть неправ в том, что настали спокойные времена и никаких проблем больше не возникнет.       Время покажет ему две вещи: правильную ли тактику он избрал и оправданы ли все его смутные опасения.

***

      Хосок не сразу может объяснить себе, как, когда именно и почему же всё так изменилось.       Это всё та же дорога, по которой он прошёл не одну сотню раз за последние два года: вдоль улиц и сквозь закоулки, где с каждым вторым прохожим они негласно знакомы, потому что постоянно натыкаются друг на друга в одних и тех же местах, и где почти каждая бродячая собака встречает его приветственным лаем — маршрут, который приелся до такой степени, что уже даже и не раздражает; вот только чувства, совершенно привычные для него здесь, меняются — и совсем не так, как он ожидал.       Наверное, это конец. Наверное, это должно было стать концом. Хосок резко замирает посреди тротуара и жмурит глаза. У него никак не выходит выкинуть из головы эту фразу Хёнвона, которая вертится на уме с самого утра: «я привык держаться за жалкие крохи, цепляться за них со всем отчаянием» — читая некоторое время назад его письмо, Хосок именно этими словами был сильнее всего задет за душу, ведь тогда он не сомневался, что может применить их и к себе. Его мать, его друзья, его отношения с Кихёном, его «Серая лошадь»... Последние месяцы Хосок буквально разделял свою жизнь только между этими вещами: они составляли собой целый мир, были словно неотъемлемые друг от друга части, из которых составлялось его благополучие — и Хосок всеми возможными силами старался сохранить их, считая, что будет безнадёжно сломан, стоит ему потерять хоть что-то из этого — вот только на самом деле... Что теперь?.. Неужели в действительности он настолько бесчувственен?..       Хосок смотрит на своё отражение в витрине крошечного магазинчика электротехники на углу: «Где твоя боль? Где твоя грусть? Куда исчезло твоё чувство вины? Ты ничего не ощущаешь, совершенно ничего» — он не знает, когда ещё в его глазах было столько безразличия и холода.       Человек, бежавший по этому месту, съедаемый тревогой и не способный различить ничего вокруг за бешено мечущимися мыслями, и он, который безучастно оглядывается по сторонам, еле волоча ноги, всего лишь неделю спустя — уже незнакомцы. Тот, другой, Хосок всё ещё чувствовал какую-то ответственность за вещи, которые были ему доверены — а он, который с трудом бредёт сейчас по направлению к «Серой лошади», в глубине души уже глубоко и окончательно на всё плюнул... и просто не знает, как принять это.       Хосок чувствует, что вернулся в Сеул с переворошенными, вывернутыми наизнанку представлениями и мыслями: и снова нет необходимости выяснять, когда именно случится момент перелома, надо просто принять это как факт — он смотрит на привычный мир под другим углом. Сейчас связь со многими вещами, которые Хосок когда-то считал ключевыми, безвозвратно потеряна: когда утром Хёну позвонил ему и спросил, хочет ли он забрать из «Серой лошади» свои вещи или пока нет — он без раздумий ответил, что хочет. Хёну не говорил ему, что клуб уже не спасти. Он даже не сказал прямо: «не хочу больше иметь с тобой дел, ты уволен» — ничего такого. Думая об этом сейчас, Хосок понимает: его не выгоняют — он уходит сам. И думать об этом странно. Чертовски странно.       «Я обещал, что буду сражаться за будущее «Серой лошади» до самого конца — но теперь, когда сдаюсь так просто, даже не чувствую себя виноватым. Я хочу бросить всё. Я устал. Я больше не могу так, и всё».       И Хосок даже не может сказать, что его переклинило резко. Он не знает, как давно в нём живёт эта ненависть к тяжёлой, вечно изматывающей работе и проблемам, которые её сопровождают: к необходимости разбираться с персоналом, деньгами и всякими богатыми ублюдками — но подозревает, что достаточно давно, чтобы успеть проесть в его душе глубокую плешь. Сейчас, не замечать этого, а тем более игнорировать состояние, до которого он месяцами доводил себя, становится банально опасно.       Хосок наконец позволяет голосу, который наверняка всегда шёл к нему от сердца, привести себя к озарению — с головой накрывает чувство изумлённого ступора, как после прыжка в ледяную воду: тело дрожит, но разум изумительным образом проясняется, словно оттуда разом выметает весь мусор и с глаз стирает пелену. Ситуации, близкие к полной катастрофе, обладают свойством отрезвлять, а ещё они заставляют взглянуть по-новому на жизнь, которая ещё совсем недавно казалась единственно правильной, и подвергнуть её сомнению.       Для чего он вообще работает в клубе? Существует ли какая-то серьёзная мотивация или цель для этого?.. Разве ему так хочется стать крутым менеджером или предпринимателем?.. Да в гробу он видел подобную работу, и вообще одна мысль о том, чтобы до старости заниматься управлением персонала и пересчитывать бесконечные бумажки, приводит его в панический мандраж. Удивительно. Какой тогда был смысл поступать в университет на экономический? Ещё удивительнее. Где были его мозги?.. Даже на работу в «Серой лошади» Хосок согласился изначально по двум причинам: надо было как-то зарабатывать деньги в Сеуле, а ещё хотелось помочь товарищу с грандиозным карьерным планом, в успех которого никто не верил — то есть, никакой личной заинтересованности, просто решение, можно сказать, из нужды. Всё, кажется, вообще началось с мысли: «поддержу Хёну с его бизнес-начинаниями, мне это лишним точно не будет — глядишь и научусь чему-нибудь, а потом он встанет на ноги, и я найду другое дело» — ага, конечно. В итоге всё скатилось вот к чему: Хосок так увлёкся претворением в жизнь мечты Хёну, что почти начал считать, будто она его собственная.       А в действительности, где Хосок однозначно не видит себе успешным и довольным жизнью, так это в сфере устройства развлекательных заведений: ему, если честно, вообще не хочется видеть себя даже вблизи таких заведений после всего, что он в них пережил за последнее время — и от таких умозаключений хочется врезаться в столб лицом с разбега. Как будто это серьёзно не он, а кто-то другой прежде принимал за него решения.       Причина была... в ответственности?.. Ведь Хосок практически бездумно согласился взять на себя довольно серьёзные обязательства и, чтобы лучше справляться с ними, постарался убедить себя в том, что ему это так же сильно надо, как и его товарищам: Хёну, Чжухону или Хёнвону — что, конечно же, правдой никогда не было. Они трудились потому, что верили в общую цель, а Хосок — просто не любил разочаровывать людей. Он знал, что на него надеются и в него верят, так что его собственные желания и стремления естественно отходили на второй план перед ожиданиями окружающих. Изначально ему не хотелось так глубоко во всё это вовлекаться. Но он должен был выполнять свою работу хорошо. Он должен был нести за всё ответственность. Он должен был любить то, чем занимается для других, даже через силу.       И есть ещё одна, более стыдная причина: окончив школу, Хосок просто не смог найти себе иного места в жизни — вот и решил, отчаявшись в попытках чем-то себя занять, схватиться за первое попавшееся, а затем доказать всем и самому себе, что чего-то стоит, закрепиться на этом поприще, даже через интуитивную неприязнь добиваться в нём успеха. Ему было куда проще внушить себе, что он наконец-то нашёл сферу, в которой может реализоваться, благодаря чужому предложению, чем продолжать изнуряющие поиски самому. Как глупо, смешно — и в то же время немного грустно это осознавать.       С глубокого детства Хосок вдохновлён историями чужого успеха: сюжетами фильмов и книг о людях, которые творят удивительные вещи благодаря своей несгибаемой воле и вере в мечту, которые никогда-никогда не сдаются — он тоже поверил в то, что с достаточными усилиями сможет покорить в этом мире любую высоту. И только сейчас до него доходит, что это ложное убеждение едва не стало для него смертельным: он должен был раньше понять, что сдаваться — не всегда плохо, сдаваться надо ещё уметь. Смысл в том, чтобы вовремя бросать те дела, которые приносят сплошные разочарования, а не упорствовать в них до конца, ломая себя, с мыслями «ну вот ещё чуть-чуть постараюсь и...» — нет в мире вещей более ограниченных, чем человеческое время и силы. Ему казалось, что стыдно бросать всё и искать новую сферу деятельности: Хосок говорил себе, что мало старается и что должен потерпеть ещё чуть-чуть, а не сбегать от неудач — но правда в том, что сколько бы он ни ждал, так бы и не достиг никакого успеха, потому что успех этот в действительности был ему совсем и не нужен. Продолжай он в прежнем духе, и его сердце с разумом ссорилось бы бесконечно, имея свои взгляды на то, что для него лучше — и это не привело бы Хосока ни к чему, кроме постоянной неуверенности в жизни нервных срывов. Даже если бы каким-то чудом ему всё же удалось состояться в качестве менеджера, то какой ценой?.. И что вообще был бы за смысл в этом, если достижение чужой мечты не принесло бы ему ни капли счастья и удовлетворения?..       Лишь на этих двух звеньях: желании доказать свою значимость и стремлении быть хоть чем-то полезным для людей — держалась та цепь, которая душила его и сковывала в восприятии мира, при котором он был вынужден бесконечно изводить и обманывать себя. Но благодаря то ли Им Бокджу, то ли Кихёну, то ли его матери, то ли Сынхуну, то ли всем им вместе взятым — это цепь была сломана. А может быть, он и вообще уничтожил её сам.       Опираясь на всё это шокирующее осознание, Хосок пытается простить себя: возможно, что отсутствие в душе всякой вины и скорби, несмотря на то, что он фактически бросает «Серую лошадь» в самых тяжёлых обстоятельствах, вполне объяснимо и даже не заслуживает осуждения. Хосок всегда считал клуб своим детищем и не понимал того, что аналогию здесь скорее стоит проводить со злостным паразитом, который день за днём отравляет его жизнь и высасывает из неё все соки. Он понял это, как только перестал приходить туда: в последние недели его будни были лишены какого-то особого смысла, и он весь день мог валяться в постели — тем не менее, в какой-то момент Хосок почувствовал в душе такую лёгкость, которой не помнил годами. Короткие дни после того, как он ушёл из «Серой лошади», и вплоть до того, как начались проблемы с Кихёном — наверное, показались для него лучшими за все два года жизни в Сеуле. И пусть даже кроме Кихёна существовало ещё много всяких проблем, вгонявших в подавленность, потеря работы в их число однозначно не входила.       И если прямо сейчас Хосок не решится сломать эту ложную опору своего существования, ему кажется, в конце концов это просто-напросто убьёт его. В последнее время жизнь и без этого начинает становиться опасной, так что... стоило бы относиться куда избирательнее к тому, чем её наполнять. В конце концов, Хосок даже приблизительно не знает, сколько ему осталось, и часто ловит эту странную, чуть-чуть даже смешную мысль: умереть не на своём месте будет довольно грустно. И чтобы такого вдруг не случилось, следует быть решительным и жёстким — не давать больше никаких шансов тому, что толкает лишь глубже в болото и совсем не приносит радости. Нужно запихнуть это проклятое чувство вины (не за то, что бросает «Серую лошадь» в проблемах по самую крышу, а за то, что делает это так резко и безжалостно) глубоко в себя, потому что от его мягкости в последнее время одни лишь сплошные проблемы.       Хосок попытается выбросить из памяти Сынхуна, но никогда не забудет идею, которую тот пытался донести до него: это твоя жизнь, поэтому делай с ней что хочешь и что считаешь нужным — и сейчас, на её двадцать третьем году, Хосок наконец пытается взять всё в свои руки. Даже ещё одного дня бессмысленного и бесцельного существования он просто не вынесет.       «Тогда действуй, хватит уже думать!» — Хосок злится, потому что не может контролировать поток мыслей: и снова у него не получается не погружаться в себя, не анализировать, не тревожиться — чем глубже размышления, тем больше к ним может прицепиться всяких сомнений. А он хочет оставаться твёрдым и просто делать что решил: пока не знает, что именно — но что-нибудь. Просто что-нибудь, что ему действительно нравится, он ещё успеет придумать. А для начала нужно расслабиться и отпустить все эти дурацкие мысли, как, опять же, Сынхун ему говорил — хотя что до текущего момента, то вообще-то довольно сложно найти отвлечённую мысль посреди пустой улицы, где всё давно знакомо до отвращения и кроме тебя нет ни единой души.       Но стоит только ему подумать об этом, как по дороге вниз, метрах в двадцати от себя, Хосок улавливает движение — и хватается взглядом за фигуру человека, которого было сложно заметить сразу. Кажется, что тот нарочно пытается не привлекать к себе внимания, двигаясь почти вплотную к домам, пригнувшись и закрывшись капюшоном. Для чего? — не понятно, от кого бы ему тут скрываться — но Хосок думает уже вовсе не об этом, когда приглядывается. Шестое чувство начинает нагнетать заранее, но он и сам довольно быстро догадывается: хотя про себя шепчет «да ладно?» — понимает, что вероятность ошибки стремится к нулю. Иногда посмотришь всего один раз на человека — потом узнаешь его всюду и везде, хоть со спины, хоть в капюшоне, хоть со ста метров без бинокля. Просто бывают такие люди.       Хосоку становится совсем не до душевных стенаний: целый коктейль разных и крайне противоречивых эмоций образуется у него в груди, так что за каких-то две секунды он переключается со стремления замедлить шаг на желание его ускорить раз пять, а потом думает, может быть, ему вообще стоит развернуться и свалить отсюда как можно скорее. Да, он мог ошибиться — и нет, это просто невозможно. Хосок одновременно чувствует и страх, и смятение, и желание сделать вид, будто ему плевать — за всю жизнь ещё никто и ничто не действовало на него подобным образом, и от этого тоже как-то совсем не по себе.       «Но он бы не стал одеваться подобным образом, верно?..» — Хосок щурится, приглядываясь ещё сильнее: на человеке впереди чёрная мешковатая толстовка и джинсы, подобный прикид по сути делает его полностью неузнаваемым — и он не может взять в толк, с какой тогда левой тапочки в нём эта странная уверенность. Заразился у Кихёна ещё заодно и паранойей, да? Вот молодец.       Не рискуя привлечь внимание и в то же время не сумев справиться с любопытством, Хосок не меняет скорости шага: он продолжает наблюдать с прежнего расстояния, и по мере этого уверенность в нём крепнет всё сильнее. Видел он один раз уже подобную походку, и похоже, что она в данном случае — скорее черта личности, чем неосознанная реакция тела на какую-нибудь напряжённую ситуацию. У Хосока вообще глаз сильно намётан на людей, которые гораздо больше захвачены своими мыслями и фантазиями, чем реальностью, особенно когда думают, что их больше никто не видит: со стороны они всегда похожи на призраков, не принадлежащих материальному миру вокруг, с неровным и нетвёрдым шагом, совершают при ходьбе слишком много лишних жестов и телодвижений, держатся подальше от открытых мест, а ещё ходят неоправданно быстро. Хосок готов поспорить, что достаточно хорошо разбирается в людях, чтобы с уверенностью сказать — это как раз тот самый случай.       «И всё же это странно, — пытаясь найти точку пересечения своей интуиции с разумом, он на мгновение отвлекается. — Может быть, я ошибся...»       А когда поднимает глаза — не видит перед собой ничего, кроме пустой дороги: по спине невольно ползёт дрожь, и в голову приходят сюжеты из мистических фильмов ужасов. Одно из двух — то ли перед ним реально только что был призрак, то ли это уже пошли глюки на нервной почве. Впрочем, ладно: самое адекватное объяснение состоит в том, что Хосок просто не заметил, как отвлекался дольше, чем ему показалось, а человек впереди действительно быстро шёл. Пусть будет так.       И всё равно желание идти дальше в «Серую лошадь» у Хосока отпадает окончательно после такого подозрительного эпизода. Но когда ещё будет шанс?.. Хёну должен был открыть клуб на несколько часов именно сегодня, чтобы все, кому это нужно, разобрались с оставшимися там делами — так неужели придётся специально договариваться на другой день?.. Это уже просто глупость. Тем более что Хосоку совсем не хочется ничего оттягивать: чем быстрее он порвёт все связи с этим местом, тем меньше это всё надавит ему на нервы. Он просто обязан закончить именно сегодня, и ничто, и никто не помешает ему.       Отдаваться ностальгии, понятное дело, тоже нет настроения: вид привычного интерьера клуба не вызывает ничего, кроме желания убраться отсюда скорее — Хосок только замирает посреди коридора с мыслью: «и как всё могло настолько стремительно измениться?» На секунду его словно ошарашивает осознанием: то, что было ему якобы дорого, места, которые он своими руками приводил в порядок, и люди, которыми руководил — вообще все дела, связанные с клубом, внезапно перестают иметь для него всякое значение, пропадают из сердца, не оставляя даже следа, словно их там не было. Наверное, именно потому, что их там никогда и не было — с этим осознанием иллюзия рассеивается, и с чувством невообразимой лёгкости Хосок находит в своей душе свободу. Причём, честно говоря, ему не хочется её стыдиться: конечно, если сейчас он решит поделиться своими чувствами с другими, то вряд ли хоть кому-то удастся понять, а тем более принять их суть и причину — всё равно станут смотреть как на предателя, но... Хосоку вполне достаточно осознавать самому, что с ним происходит и почему так будет лучше не только для него, но и для всех вокруг.       Он рад, что на входе его не встречают, и ведёт себя тихо, чтобы не привлекать внимание тех, кто сейчас может быть в клубе. Неважно, ошибся ли он там на улице или всё-таки нет — ему не хочется видеть вообще никого: ни чужих, ни своих, ни друзей, ни врагов. Собирая в большую спортивную сумку вещи, бегло просматривая документы у себя на столе, просто судорожно шаря руками по ящикам, Хосок невольно вспоминает, каким отвратительным был менеджером — настолько, что даже Кихён мог лучше справляться с этой работой, хотя никогда не занимался ей серьёзно. Возможно, проблема крылась в отсутствии у него каких-нибудь необходимых для этой должности качеств или всё-таки в том, что он даже не старался как следует — в любом случае, всем пойдёт только на благо его уход. Если Хёну удастся собраться с силами, пусть он наймёт кого-то более достойного на его место.       Пропуская сквозь себя эту мысль, Хосок замечает ноющее и тягучее чувство в груди, словно там образуется бездонная чёрная воронка — он задумывается: «Буду ли я скучать по своей должности?.. А по кабинету?» — однозначно, не будет; но даже помимо этого есть нечто такое, что причиняет ему боль при одной лишь мысли о том, что придётся безжалостно это вырвать. Хотя, казалось бы, Хосок жестоко и непреклонно разрезал все связи — и всё же до сих пор остаётся какая-то нить в нём, протянутая куда глубже, чем он может себе представить.       Хосок подходит к двери и слышит голоса. Вернее, голос — поначалу только его и ничего больше, другие вещи и другие звуки сейчас не играют для него роли. Сердечная воронка расширяется мгновенно, задев что-то внутри — и тогда Хосок узнаёт о кровоточащей ране, которая прежде не давала о себе знать и которую он сам не признавал из-за гордости. Но сейчас, когда со всем остальным удаётся так или иначе справиться, она остаётся в его душе самой болезненной и глубокой. Хосоку совсем не хочется стать заложником эмоций сейчас, когда уже несколько дней он держит себя в руках, даже с Кихёном — но это совсем другое, преодолевать эти чувства у него просто нет сил.       «Ну зачем ты здесь, пожалуйста, уходи...» — Хосок уже знает, что ничем хорошим это не кончится.       — ... как я уже сказал, мне не слишком много известно, — у Хёнвона есть такая привычка, подпирать спиной двери: только вот кругом дюжина дверей, и он мог выбрать какую угодно — но почему-то встал именно около этой. — У меня свои причины избегать их обоих.       От кончиков пальцев и до макушки всё мгновенно цепенеет: скорость, с которой Хосок осознаёт происходящее, приводит его в испуг — он совсем уже не накручивает, но больше и не пытается убедить себя в том, что это паранойя. Хёнвон беседует явно не сам с собой: даже не по своим смутным предчувствиям, а просто по голосу Хосок может определить, кто ему отвечает. Хотя голос этот всё же довольно тихий, поэтому отдельных слов, им сказанных, не разобрать.       — Кихёна я плохо знаю, но по-моему, он слегка чокнутый, — Хёнвон все же не опирался бы так на эту дверь, если бы знал, что Хосок со своей стороны положил на неё руку. — Вообще, всякий раз, когда думаю о нём, или об отношениях этих двоих, мне приходит на ум одни и те же слова: «сумасшедший», «чокнутый», «безумный», «больной» — в том, что я лично видел и слышал, нет совсем ничего здорового.       Хосок отшатывается назад, как будто резко теряет опору — в глазах у него темнеет. Молчи, заткнись, какое у тебя право судить о других — вот что он думает, и в то же время ему мучительно грустно, даже немного страшно вмешиваться. Должен ли он оставить всё как есть и сделать вид, что ничего не слышал, лишь бы не беспокоить душевную рану ещё сильнее?.. Но разве можно позволить Хёнвону обесценить, довести до болезни и абсурда всё, через что они с Кихёном прошли?.. — не просто так, а перед кем-то, да ещё и перед кем!       — Я с содроганием думаю о том, чем всё это может кончится, — в то же время Хёнвон продолжает. — Просто сплю и вижу, как однажды они изведут друг друга на тот свет, и даже не могу сказать, чья кровь прольётся первой... — от его слов в глазах темнеет. — Но только не нужно понимать мои чувства неправильно, мне действительно груст...       Зубы Хосока чуть не ломаются от скрипа, и вспышка злобы охватывает разум: «ничего ты, чёрт возьми, не знаешь и не понимаешь, так и не смей нас жалеть» — ни секунды больше не раздумывая, даже буквально потеряв ощущение реальности, он пинает дверь с ноги и сам не понимает, то ли Хёнвона относит к стенке импульсом, то ли тот просто отскакивает от неё в ужасе.       — Слушай, я тебе покажу сейчас, кто здесь больной.       Да ладно Хёнвон, впрочем — с ним ещё ничего особенного не случается. А вот у Чангюна, кажется, всё-таки слабоватое сердце или нервы: появление эффектное, конечно, но не до той степени, чтобы довести до обморока — сознание тот, конечно, не теряет, но микроинфаркт себе зарабатывает как минимум, потому что резко бледнеет в до цвета сырой штукатурки, сползает по стенке на подогнувшихся ногах и хватается за грудь. Вот и поделом ему, с него хватит пока за всё — за то что притащился, за эти непонятные подозрительные расспросы и вообще за то, чем уже успел вывести из себя. Сказать по правде, где-то на инстинктивном уровне Хосок искренне боится Чангюна, испытывает стыд перед ним, раздражается, злится — слишком сложные чувства, чтобы иметь с ними дело, поэтому хочется разбираться со всем прочим, а его пока что оставить в сторонке отходить от неожиданности и испуга.       — Что ты сейчас говорил ему? — Хёнвон всё же более удачная мишень для допроса, да и разговаривать с ним, несмотря ни на что, хочется куда больше.       — Ты какого хрена там делал?! — тот на удивление быстро и внятно отвечает, хотя глаза буквально лезут из орбит. Он даже почти сразу же успокаивается: — Какое тебе дело?.. Иди отсюда, тебя это не касается.       Чёрт. Хосоку не удаётся собраться ни с мыслями, ни с силами: в его глазах всё плывёт. Почему именно Хёнвон?.. Разве не Хёнвон стал первым человеком за всю его проклятую жизнь, в лице которого он смог обрести настоящего друга? Почему именно они двое теперь вынуждены так отчаянно конфликтовать?! Судьба такая тварь, если она существует — а если нет, значит, можно смело спихивать вину на Чангюна: не было бы его здесь, и не пришлось бы рвать на части то, что уже и до него было достаточно порвано. Удивительно: не успел появиться, а уже делает всё, чтобы Хосок его возненавидел.       — Эй, ты чего, завис, что ли?.. — кое-как приходя в себя, Хёнвон машет ладонью прямо у него перед носом. Горло Хосока сводит, возможно, от слёз.       — А кого это касается, если не меня?! — Хосок почти рычит, мечась между чувствами отчаяния и злости. Он показывает пальцем на Чангюна, не поворачиваясь к нему, поэтому не видит, что с тем вообще творится. — Его, что ли?!       — Да... чего ты... — Хёнвон чует, что прокололся, и даже кажется понимает, в чём именно. По крайней мере, Хосок успевает уловить на его лице откровенный стыд, прежде чем тот пытается удержать при себе достоинство и расправляет плечи: — Кто тебе давал право подслушивать?! Мне просто задали вопрос, а я просто на него ответил.       Хосок чувствует на себе прожигающий, полный напряжения взгляд: он знает, что это Чангюн на него так пялится из своего угла, опять для чего-то натянув капюшон на голову. По всем пунктам, в нём сейчас мало чего общего с тем, каким Хосок его запомнил с прошлого раза, кроме бледности и лёгкой потерянности в происходящем: в своей свободной чёрной толстовке он теперь напоминает больше шпиона или хикикомори, чем выходца из какой-нибудь богатой семьи — и всё же менее устрашающим холод в его глазах от этого не становится. Чангюн кое-как приходит в себя, цепляется рукой за дверной косяк: его лицо всё ещё бледное, то ли со злобы, то ли оттого, что ему всё-таки резко поплохело, то ли из-за смятения — Хосок не хочет даже знать. И если бы Чангюн не стал останавливаться, чтобы метнуть этот прожигающий взгляд в его сторону, а сразу сбежал под шумок, как планировал, судя по быстрому взгляду на дверь — Хосок бы даже не заметил этого исчезновения, оглушенный чувствами, которые проклятый Хёнвон заставляет его испытывать.       — Стой где стоишь, — но так он всё-таки замечает и прикрикивает на рефлексе, при том не особо-то понимая, что вообще собрался с ним делать.       Этот окрик заставляет Чангюна опешить: он действительно останавливается на пороге и снова смотрит вполоборота таким взглядом: «а ты не попутал ничего?..» — может, это просто уловка такая, чтобы страху нагнать и одёрнуть, а может Хосок действительно сейчас нарывается. Он не забывает, с кем разговаривает... ладно, он понятия не имеет, с кем разговаривает — но явно не с тем человеком, которому вправе что-то приказывать. По коже проносится холодок: несмотря на намерение жить спокойно и ни во что больше не ввязываться, наживание проблем, похоже, идёт в прежнем темпе.       — Я сам решаю, что и кому рассказывать, — пока они двое обмениваются многозначительными взглядами, Хёнвон продолжает. — Есть закон, который запретит мне это?..       — Есть банальное моральное правило, обязывающее честного человека не обсуждать чужую личную жизнь с посторонними, — Хосок поворачивается обратно и устрашающе нависает над ним. — У Минхёка, что ли, научился, языком трепать?..       — Этот человек... — Хёнвон дышит едва ли через раз. — ... он меня спас. Он нас всех спас. Если это услуга, которую я могу оказать ему взамен, то почему нет?..       — Это не услуга, это же практически предательство, — Хосок снова едва сдерживается, чтобы его не ударить, и он совершенно без понятия, откуда в нём взялось столько злобы. — Я спрошу ещё раз, что именно ты рассказал ему?..       Чангюн опять пытается испариться, уже без всякой заминки, и хотя Хосок замечает это краем глаза, всё-таки побаивается останавливать его ещё раз — но Хёнвон оказывается полезен, когда отвечает на вопрос вопросом:       — Слушай, ну а может, ты сам ему расскажешь?.. — он обращается к Хосоку практически с вызовом, — Своё видение ситуации — давай, опровергни мои слова и скажи, как ты это видишь, — быстрый взгляд на Чангюна. — Честно говоря, я бы и сам послушал его объяснения.       — Ой, нет, не стоит, — Чангюн, в свою очередь, явно растерян и зол во всей этой ситуации, поэтому изображает руками нервный жест, словно душит кого-то: оставаться и участвовать в скандале, а тем более скандалить с Хосоком он явно не намерен — по нему видно, что сбежит при первой же возможности. — Я уже достаточно наслушался.       Не слишком-то понятно, что значит эта фраза — но Хосоку она явно не нравится, так что пока он оставляет Хёнвона в покое. Чангюн открыто пятится спиной к двери, пока Хосок продолжает таранить его взглядом исподлобья, не решаясь ни на что другое — а тем, кто на этот раз мешает ему уверенно ретироваться, внезапно оказывается Чжухон: очень вовремя распахивает как раз ту самую дверь, привлеченный напряжёнными голосами.       — Чего вы тут орёте?.. Кто и что кому рассказывает?.. — он выкрикивает, даже не успев оглядеться; Чангюн, которого второй раз подряд чуть не довели до остановки сердца, поворачивается через плечо, и оба растерянно замирают — на лице репера очень чётко отражаются изумление и испуг. — Это снова...       — Спасибо, а я всё-таки пойду... — а этот парень видимо слишком упорен, чтобы сдаться, и он явно осознаёт, что теряет над ситуацией всякий контроль.       — Стой, я сказал, — но злость в Хосоке который раз побеждает благоразумие, и он чувствует, что просто не может его отпустить.       — Хосок, не надо, — Чжухон действительно почти бледен. — Оставь его, пусть лучше уходит.       В какой-то момент возникает ощущение, что до полного дурдома здесь не хватает кого-то ещё: но даже этот персонаж себя долго ждать не заставляет — в самый напряжённый момент выходит из другой двери и, судя по всему, крайне изумляется с картины, которая перед ним предстаёт. Но что ещё более неожиданно, Чангюн тут же забывает и про Чжухона, и про Хосока — чтобы ответить вошедшему тем же: по его лицу пробегает волна замешательства, и к тому же во взгляде, мгновенно растерявшем весь холод, отражается очень отчётливое желание провалиться куда-нибудь под землю.       — Ого, — Минхёк прикладывает ладонь ко рту и бормочет как ни в чём не бывало: — Не зря же мне показалось, что голос знакомый. Ты-то что здесь забыл?..       Теперь уже на него все пялятся, вытаращив глаза, и Чангюн тоже: и никто не знает, что делать дальше — все просто так и замирают в недоумении на своих местах. Реакция Минхёка сбивает с толку: на фоне стальных он выглядит по-настоящему удивлённым, но совсем не напряжённым и уж точно не испуганным — чуть склоняет голову набок и приветливо машет рукой:       — Не ожидал тебя ещё когда-нибудь встретить.       — Давно не виделись, хён, — Чангюн бормочет сквозь зубы: кажется, что он уже готов выругаться вслух очень нецензурным словом, но ему удаётся сдержаться.       — Ты его знаешь?.. — Хосок настолько сбивается с толку, что даже не понимает, кто конкретно это спросил.       — Да что здесь такое творится-то? — Чжухон цедит напряженно и двигается от двери боком.       — Я не уверен, но по-моему... — Хосока сводит с ума воцарившаяся следом тишина, поэтому он произносит то, чем сейчас сильнее всего заняты мысли: — Хёнвон ведёт себя как крыса.       — Поосторожнее с выражениями! — тот резко щетинится, дёрнув рукой.       Очевидно, что Минхёк здесь единственный, кого Чангюн вообще ни капли не напрягает: задумчиво хмыкнув и отведя от того взгляд, он проходит дальше по коридору, а затем вдруг ни с того ни с сего тянет одну из своих загадочных и немного жутковатых ухмылочек:       — Если Хёнвон делает что-то не так, просто скажи мне — я его перевоспитаю.       «Вот почему, — Хосок закатывает глаза. — Когда я среди этих людей, вечно творится какой-то хаос и чушь?..»       — Эй! — он отвлекается на резкий хлопок справа и понимает, что очередная попытка — на этот раз скорее стремительной капитуляции — только что увенчалась успехом.       Минхёк произносит вполголоса, слегка обижено и ошарашено: «что ж, ничего другого я от него и не ждал...» — Хосок уже ничего не пытается выяснить, а срывается с места на рефлексе, не имея при этом даже ни одной мысли в голове, что он будет делать с Чангюном, когда его догонит — просто чувствует, что не должен оставлять всё как есть.       Хосок мало что знает о Чангюне из своего короткого опыта знакомства с ним, и это всё можно обобщить одной-единственной фразой: он просто кошмар какой-то странный — чего уже достаточно, чтобы не иметь с ним никаких дел, даже без просьб Кихёна. Но именно просьба Кихёна всё усложняет. Он не просто знаком с этим человеком, но к тому же имеет какие-то веские основания просить держаться от него подальше — Хосок, на самом деле, даже очень не против последовать этому совету... Но выходит так, Чангюн подозрительно смахивает для него на источник серьёзных проблем.       «Всё-таки обстоятельства меня вынуждают» — путаясь в ногах, он выскакивает на улицу.       — Какого хрена?.. — но куда уж там: снаружи Хосока встречает только пустынный переулок — ни малейших следов чужого присутствия. А учитывая, что бегает Чангюн неважно, его стремительное исчезновение действительно пугает. Это уже похоже на талант. Или даже на сверхспособность.       — Стой! — Чжухон догоняет его внизу на лестнице и очень резкой, очень напряжённой и сильной хваткой придерживает за плечо. — Только не нужно идти за ним. Я же сказал тебе, пускай лучше уходит.       Хосок по-прежнему остаётся на взводе, но не спешит вырываться — старается быть разумным. Всё равно ему так быстро не обработать мозгами всё, что сейчас случилось, и кроме того он даже не знает, в какую сторону бежать. Кихён оказался прав: хотя Хосок не понял, от кого Чангюн в первую очередь смылся — от него или всё-таки от Минхёка — заводить какие-либо дела и даже разговоры он определённо не хотел ни с одним из них.       — Я думал, ты его не знаешь... — отмечая, как сильно Чжухон напрягся, Хосок вспоминает сообщение, которое получил от него, пока был в Аняне. — Или в прошлый раз всё-таки не он, а кто-то другой сюда приходил?       — Нет, это был он же, — Чжухон мотает головой, пристально глядя куда-то между домов, бормоча быстро слово за словом: — Я тогда не знал его имени, вот поэтому и решил на всякий случай навести справки, и думаю... тебе тоже стоит быть в курсе.       — Я и так уже знаю, как его зовут.       — А фамилия?..       — Дай подумать, — Хосок прикладывает палец к подбородку. — Им?..       — Догадался?       — А чего тут особо догадываться? — он пожимает плечами. — Бокджу гораздо старше него, но молча позволил с собой фамильярничать — однозначно, это какой-нибудь его родственник, вполне возможно, что даже близкий. Тем более что он и выглядел, и вёл себя в чём-то соответствующе, когда мы впервые встретились, — Хосок наконец позволяет себе как следует задуматься о самом странном: — Вот только сейчас...       — Двоюродный племянник, — перебив его на середине мысли, Чжухон наконец разжимает хватку: — Хотя «двоюродный племянник Им Бокджу» звучит не шибко устрашающе, да?       — Действительно, не особо.       «Сегодня он создал о себе совсем иное впечатление», — в голове вертится этот очевидный факт, и сразу возникает ещё одна причина считать, что Чангюн если не странный, то, мягко говоря, совсем не простой человек. Что творится у него в голове?.. — Хосок хотел бы знать; впрочем, сейчас он не знает о нём даже вещей попроще — по сути, ничего, кроме этого имени, этого статуса и того, что он не любит ночные клубы, но зато явно ловит кайф от того, что бродит по узким улочкам в одиночестве, погрузившись в себя (что-то знакомое — мелькает шальная мысль).       — Сейчас я скажу тебе кое-что интересное, удивительное и пугающее.       Хосок поднимает на Чжухона взгляд, полный изумления, и это даже не имеет никакого отношения к Чангюну — просто он вдруг осознаёт, что они общаются друг с другом слишком легко и непринуждённо. После всего, что с ними было... и после того, как вёл себя Хёнвон... довольно странно, что к нему вообще хоть кто-то из бывших друзей не поворачивается спиной в молчании бойкота, да ещё и Чжухон, с которым они некоторое время назад чуть глотки друг другу не умудрились перегрызть за какую-то сущую ерунду.       — И всё же ты очевидно не в курсе, какое место занимает сам Бокджу в иерархии членов своей семьи, — сам Чжухон вряд ли даже задумывается об этом, ведь в голове у него крутятся куда более уместные мысли: — А вот дело-то в том, он двоюродный брат её нынешнего главы, смекаешь? Наверное, трудно поверить, но я несколько раз убедился — информация подтверждённая и из хороших источников.       — Не-ее... не доходит.       — Да ты же просто не хочешь, чтобы до тебя доходило, верно?..       — Ох боже ты мой, не говори мне только, что...       — ... ты только что наорал на прямого наследника чертовски богатой и влиятельной семьи, с чем я тебя сердечно поздравляю.       «Ууу... — Хосок тянет про себя какой-то неясный сдавленный звук. — Так кто здесь заслуженный мастер спорта по влипанию в неприятности?..»       Чжухон тяжело и протяжно вздыхает: его лицо становится мрачным, и во взгляде мелькает что-то неожиданно злое, недоверчивое, просто агрессивное:       — Я целиком тебя поддерживаю: Хёнвон не должен был говорить ему ничего... что бы он ни сказал... потому что мы не знаем, где, как и для чего этот человек, при его-то положении, способен использовать полученную информацию, — он смотрит куда-то вдаль почти с ненавистью и цедит сквозь стиснутые зубы. — Такому, как он, не место здесь и среди нас.       В этом есть смысл, справедливо — Хосок напряженно кусает губы. Ситуация выходит упасть не встать. Это даже не просто пугает: чувство страха в нём видимо чуть-чуть атрофировалось за последнее время, так что по большей части просыпается интерес: с какого такого вдруг перепугу наследник семьи Им зашёл поинтересоваться их с Кихёном личной жизнью?.. Хосоку не нравится это, не нравится просто от слова совсем.       — А всё-таки, ты реально больной, — Чжухон без предупреждения переводит тему. — Всё ещё не подумал над тем, чтобы пойти и полечить нервы?..       — Мне сейчас не до тебя и не до твоих издёвок вплоть до такой степени, что даже обижаться не хочется, — Хосок даже не смотрит в его сторону, а напряженно и нервно перебирает пальцами, стараясь выровнять участившееся дыхание.       — А я не серьёзно сказал, проверял просто — и раз уж тебя после этого не дёрнуло, значит, не так уж всё и плохо, — тот хихикает, пихая его плечом в бок. — Рад, что ты всё-таки вернулся. Правда. Иначе разошлись бы мы с тобой, так и не успев помириться.       Хосок хмурится, глядя на него с сомнением: бывают же и такие отходчивые люди, которые могут спокойно забить на все разногласия, когда эмоции остывают — что ж, это всё к лучшему. Если хотя бы Чжухон неожиданно решил дать ему второй шанс, в той или иной степени, не так уж всё выходит и плохо, вот только... Сейчас Хосок совсем не настроен беседовать с ним.       Не кончится это ничем хорошим, чует его сердце, однозначно не кончится.

***

      — И сейчас вы скажете, что это просто шутка такая, да?..       Хосок вертится, отчаянно пытаясь себя рассмотреть, но приталенная тугая рубашка слишком сковывает его движения, ткань брюк, которые явно малы ему на пару размеров, натягивается в самых нежелательных местах, а узел на галстуке и вовсе давит куда-то не туда, перекрывая доступ воздуха — не в силах свободно пошевелиться в этой одежде, он ощущает себя манекеном в витрине магазина. И это чувство только усиливается от того, что две пары глаз оценивающе сканируют его с обеих сторон, всё время обмениваясь молчаливыми взглядами одобрения; сам Хосок этому одобрению не очень-то доверяет — когда он замечает в углу комнаты зеркало и подходит туда, собственный вид ожидаемо вызывает у него смешанные чувства.       — Ой, как же тебе идёт, — впрочем, хозяйка ресторана (Хосок наконец-то выясняет, что её имя — Мин Чоён) восторженно ударяет в ладоши, и у неё на лице при этом такое инфантильное выражение, словно она только что нарядила в милый костюмчик ребёнка или собачку (а ведь всё-таки тридцать три года человеку!) — Хосок аж с трудом удерживается, чтобы не скривиться. — Смотрю на тебя, и прямо какое-то инстинктивное почтение возникает.       «Какое ещё к чёрту почтение?..» — Хосок закатывает глаза, и к нему на ум очень вовремя приходит: и как вообще всё до этого докатилось? — только чтобы не показывать смущения, он косится через другое плечо на Кихёна — а тот всё так же одобрительно поднимает большой палец вверх. И что это вообще значить должно?.. Дурацкая ситуация.       — Вы уверены?.. — он всё ещё силится убедиться, что они это всё серьёзно затеяли, а не решили на пару над ним поугорать.       — А чего бы нет? — Чоён пожимает плечами, при этом не переставая взволнованно мельтешить вокруг. — Ты сейчас находишься в отчаянном положении поиска работы, а мы уже почти месяц не можем нанять второго охранника. Кихён-и предложил тебя, и я подумала, действительно: ты вроде неглупый человек, знакомый и успел доказать, что заслуживаешь доверия... — резким движением она дёргает его галстук вниз, сместив проклятый давящий узел. — И к тому же, тебе очень идут костюмы, ты выглядишь в них весьма внушительно...       — Да? — Хосок опять косит глаза на зеркало: он так и не может решить, что за эмоции в нём вызывает собственное отражение, но до внушительности там определённо далеко.       — Просто поверь мне, — Чоён многозначительно кладёт ладонь ему на плечо. — Стоит чему-то разозлить или напрячь тебя, как у окружающих в жилах тут же кровь застынет.       «И это комплимент?» — в смятении он опять переглядывается с Кихёном, но тот лишь спешно отводит глаза.       — А мне не нужно там... лицензию получить? Или в армии отслужить хотя бы, чтобы подобным заниматься?..       — Ой да отслужишь ещё, куда денешься, — Чоён только отмахивается. — Здесь тебе это не пригодится: работа, мягко говоря, для пенсионера. Заведение по большей части тихое и приличное, клиенты тоже во многом испытанные, буйных мало — придётся по большей части помогать администратору с бумажками, протирать столы по мере надобности, выразительно таранить взглядом некоторых наглых гостей для поддержания порядка, а в остальное время просто плевать в потолок... — она останавливается, чуть побледнев и на мгновение сделавшись серьёзной: — А что касается... если случатся ещё какие-то форс-мажоры... ну ты понимаешь... у нас же есть ещё и первый охранник, тоже его недавно наняли — так он раньше вообще на мафию работал, говорит, и со всеми внештатными проблемами того самого плана в два счёта разберется...       — И на кой чёрт я вам тогда сдался?..       — Да блин, следить за всем: не знаю там, чтобы пьяные посетители не приходили, техника пожарной безопасности соблюдалась, чтобы по ночам никто стёкла не бил, — я тебе скажу потом всё, не дёргайся. Ничего сложного, вообще ничего. Халява, а не работа: больше видимость создавать, чем что-то действительно делать, — женщина уже сама всё решает, и её явно не переубедить: — Денег больших, разумеется, не жди, но на скудную жизнь хватит. Если что, питание бесплатное.       Чоён набрасывает на плечо сумку и уже в проходе двери осматривает его с ног до головы в последний раз — в этот момент, буквально в течение секунды, Хосок ловит на себе тот самый её взгляд, который ни с чем не спутать и ощущения от которого он уже почти успел забыть: прожигающий насквозь взгляд, полный подозрения и предостережения.       — Не делай глупостей никаких, окей? — впрочем, она быстро расслабляется. — А так, добро пожаловать. Чувствуй себя как дома. Мы тут словно семья.       Кихён всё это время сидит, почему-то, на столе, свесив ноги — а после этой фразы слегка подтягивает их к себе и прячет лицо за локтями: стоит женщине отвернуться, как с его лица слезает фальшивое неубедительное спокойствие, обнажая новый приступ то ли тоски, то ли вины. «Семья, значит?» — раздумывая над тем, каков в этой «семье» процент доверия, Хосок решает пока что его не трогать и снова смотрит на себя в зеркало. Он толком не знает даже, радоваться ему или нет. Из менеджера ночного клуба в ресторанного недоохранника — такая себе эволюция в деятельности, конечно. Но здесь он определенно не задержится надолго: времени и сил эта работа отнимет не слишком много, и будет достаточно возможности подумать, выбираясь из безденежья, чем всерьёз заняться по жизни.       И всё равно, сказал бы ему кто, что он возьмётся за такое, даже из крайней нужды — Хосок ни за что бы не поверил: он всё ещё очень ясно помнит, как смотрел на своего несчастного уволившегося предшественника и отчётливо думал: «никогда не стану охранником» — сглазил, что ли?.. Придётся теперь отвечать: выносить всё сомнительное в этой должности, лишь бы было чем платить за квартиру — и что хуже всего, терпеть Минхёка, не забывая, что поводов напрягаться из-за этого человека у Хосока должно быть куда больше, чем у прошлого охранника, который блондина явно ненавидел уже просто за одно его присутствие рядом.       — А между прочим, я приложил усилия и сделал это специально для тебя, выпросил хорошее место — и что же я получаю в ответ, твою кислую рожу? — Кихён вдруг отвлекается от раздумий и пытается высказать своё негодование: — Знаешь, ты бы мог хоть немного...       ... но он просто обрывает себя на половине фразы, как будто что-то встаёт ему поперёк горла — на него нападает какое-то пустое, отчаянное бессилие, заставившее зажмуриться и закрыть руками лицо.       — Что с тобой? — Хосок оборачивается и изумлённо моргает.       — Нет, не могу, — Кихён через силу улыбается и судорожно проводит ладонью по щеке. — Хотелось поддеть тебя, но у меня больше не выходит быть язвительным, как раньше. Не могу больше с тобой так разговаривать. Вообще больше не могу себя так чувствовать: внутри одна только слабость и больше ничего.       — Ну хватит уже, перестань.       Бросив зеркало вместе с мыслями о своём внешнем виде, Хосок подходит к дивану перед столом и садится прямо напротив Кихёна. Тот даже не успевает опомниться, когда он берёт его за руки — те почему-то горячие, чуть ли не потные — нежно, успокаивающе проводит кончиками пальцев по линиям на ладонях и заглядывает в слегка изумлённые глаза.       — Спасибо тебе, — Хосоку важно, чтобы Кихён понял: это всё для него невероятно ценно — а возмущается он лишь от смущения и, может быть, вредности. — Было сложно уговорить её?..       — На самом деле... нет, ни капли не сложно, — тот неожиданно признаётся, опустив взгляд в пол и крепко сжав пальцы. — Честно говоря, я думаю, нуна... по-прежнему чувствует передо мной какую-то вину. И что бы я ни попросил, даже самое безумное, уверен — она бы всё сделала. Даже попробуй я настоять, чтобы тебе давали деньги вообще без всякой работы, она бы и то, кажется... согласилась, лишь бы только мне угодить...       — Вы перед друг другом кажется ни в чём уже не виноваты, но ведёте себя так... — Хосок со вздохом качает головой. — Почему бы вам не поговорить?.. Обсудить всё и договориться оставить то происшествие в прошлом. Твоя начальница тебя во многом спасла, так и чего она теперь...       — Я не думаю, что готов к этому разговору, — Кихён качает головой. — Всё слишком сложно. И чувства, и отношения. Всё просто не могло остаться как раньше между нами... и вообще.       — А ты не думал о том, что сам всё усложняешь?..       — Может быть.       Хосок вздыхает ещё тяжелее и думает, что если бы люди были более искренними друг с другом и менее упёртыми с самими собой, то жизнь стала бы гораздо легче для всех... А впрочем, кто он такой, чтобы знать наверняка.       — Я просто хотел, чтобы ты был здесь, — Кихён продолжает, нервно и кажется неосознанно царапая ногтями его ладонь. — Даже если тебе не нравится всё это, можешь ли ты потерпеть ради меня, хотя бы чуть-чуть, пока...       Он не заканчивает эту фразу — а Хосок и не просит договорить: завороженный моментом, смакует в мыслях голос, слова и каждую эмоцию. От него не может укрыться то, как огонёк, всего лишь крошечная искорка, рождается в глазах Кихёна снова — её вид приводит к душевному порыву: Хосок наклоняется и, приподняв соединенные руки к губам, слегка целует кончики его пальцев. Кихён вздрагивает от неожиданности, но потом его лицо теплеет от невесомой улыбки, и огонёк тут же разгорается — совсем чуть-чуть, но ярче. Пускай другие сколько угодно считают эти отношения больными, Хосоку плевать: не он хотел их такими сделать и он не собирается так всё оставлять — Кихёна тоже очевидно измотали все эти взаимные издевательства и страдания.       Значит, с этого момента в их силах изменить всё. Хосок, во всяком случае, решает помочь Кихёну найти в жизни такой путь, на котором он больше не причинит боли ни другим, ни себе самому. И даже если будет трудно: неприятности будут сыпаться одна за другой, проклятые паранойя и паника вернуться, чтобы дожрать их души до конца, даже если кому-то нужно будет снова угрожать их жизням — он останется с Кихёном, и они будут вдвоём, вместе, бок о бок. Вот как всё будет.       — Пожалуйста, просто положись на меня, — это почти не озвученная до конца клятва: и перед собой, и перед ним. Самая серьёзная клятва в его жизни или даже единственная, возможно.       — Прости, — Кихён снова не выдерживает и мрачнеет, избегая его прямого и решительного взгляда. — Дело совсем не в том, что я тебе не доверяю, но... понимаешь, с этим ничего не сделать, я это не контролирую: прямо сейчас я смотрю в будущее и совсем ничего... не вижу там. Ни единого луча света. Просто пустота.       Из-за того, что происходило в последнее время, смятение наполнило сердце Кихёна до краёв, Хосок знает это — но не собирается мириться с его сценарием. Что бы ни пришлось сделать, он обеспечит им эту новую жизнь. Нормальную жизнь. И никто, ни одна живая душа, будь то Им Бокджу, его двоюродный племянник или даже сам Господь Бог — ему в этом не помешает. Чтобы пламя больше не потухло никогда и чтобы тепло в ладонях не было туманом, который можно развеять, всего лишь раз дунув, он готов уничтожить что и кого угодно, если это станет препятствием на их пути. Хосок берёт свою жизнь и жизнь Кихёна в собственные руки, он даёт обещание сделать их такими, какими они должны быть: яркими, светлыми, настоящими — и плевать, что придётся для этого сделать, даже если мир перевернуть — Хосок верит теперь, что имеет на это право.       «Рациональность и осторожность, помнишь?..» — внутренний голос умоляет его быть разумным.       Но Хосок знает, что тьма внутри него самого тоже никуда не исчезла.