Sick Boy

      Как-то утром Хосок мельком смотрит в панорамные окна в своей квартире — и впервые, должно быть, его посещает мысль: «август на дворе». Никакая отметка в календаре не сообщила ему об этом красноречивее, чем сочная зелень снаружи, низкий свод густо-синего неба и солнце, затопившее улицу светом.       «Время быстро идёт, да?..» — кажется, что дни бегут, наступая друг на друга, проносятся гурьбой мимо, и вот — глазом моргнуть не успеваешь, а лето уже движется к концу.       Вид из окна всегда был одинаковым: на дорогу, клочок зелени в обрамлении железного забора (гордо именуемый сквером) и чёрные силуэты высоток вдалеке — Хосок день через день ловил его взглядом: там менялась погода и сезоны проходили друг за другом, на глазах то бледнела, то просыпалась природа — но неизменно оставалась в его восприятии какой-то пустой и плоской. На протяжении двух лет он воспринимал пейзаж за пыльным стеклом всё равно что картину: приятное глазу, но весьма унылое украшение интерьера, способное рано или поздно наскучить. Но именно в этот обычный летний день, без какой-либо очевидной причины, застывшая декорация внезапно оживает: парк, напитанный влагой затяжных тайфунов, дышит, преображаясь в его глазах — и Хосок теперь различает, будто завороженный, лёгкое колыхание листьев, волны на поверхности луж и скольжение каждой утренней тени. До чего же красиво.       Он не знает, что именно вызывает в нём дрожь: возможно, дело во внезапном открытии — хрупкая красота вокруг, которую он столько месяцев игнорировал, вдруг раскрывается во всём своём великолепии. Впрочем, если подумать, сам по себе мир остаётся точно таким, как и в любой другой день в конце лета. Это вовсе не снаружи, а внутри Хосока что-то преображается — новое чувство кажется смутно знакомым, будто какая-то забытая, давно погребённая часть его души начинает вдруг о себе напоминать: эта лёгкость на сердце и ощущение прекрасного тесно связаны для него с ностальгией. И если бы только суметь ухватиться за него... если бы только понять, что нужно сделать, чтобы окружающая действительность оставалась для него такой навечно...       Хосоку хочется снова почувствовать себя частью мира: этого яркого, красочного, светлого мира. И он мечтает отыскать в себе ту струну, потянув за которую, мог бы снова, как когда-то в прошлом, услышать мелодию в ответ. Раньше он повсюду слышал музыку и видел красоту. Красота и музыка — это были для него синонимы. Мир пел, а он не мог перестать удивляться, какими же разными, пронзительными и изумительными по-своему были эти песни. Уже больше двух лет Хосок существует в глухой тишине — но сегодня далёкий отзвук из прошлого донёсся до него, словно эхо.       Я так давно не гулял на природе, ударяет в голову мысль, и следом за ней тут же рождается мощное, похожее на порыв стремление спуститься и вспомнить: что же это значит, быть среди звуков и красоты. Этим утром мир вокруг и он сам — всё приходит в гармонию, в которой он чувствует себя так, словно пьян в стельку и безумно счастлив.       Даже через стекло Хосок слышит шёпот ветра и гудение утреннего города; до него доносятся пение птиц и собачий лай; ещё он почти уверен, что может слышать, как светит солнце и радуются его лучам люди — трудно объяснить, но это, наверное, что-то на высшем уровне восприятия, шестое чувство или даже третий глаз во лбу, хотя скорее уж, третье ухо. Душа Хосока до краёв наполнена вдохновением, которого он не испытывал месяцами: ему хочется действовать, проживать этот прекрасный момент... тогда он делает шаг назад и резко отворачивается от окна... после чего врезается во что-то локтем — а точнее, в кого-то, потому что ближайшая мебель стоит где-то в метре у стенки. В смысле, не то что бы Хосок мог перепутать Кихёна с мебелью, даже спросонья, — но когда живой человек находится в такой непосредственной близости, ещё тем более умудряется туда подойти и, наверное, постоять некоторое время, как вообще можно не заметить этого заранее?.. В общем, у него чуть сердце в пятки не уходит — Хосок инстинктивно жмурит глаза — затем с резким стекольным звоном бьётся вдребезги его приятная фантазия, и тонкая музыка, звучащая в голове, становится чем-то грубым, словно у фортепиано посреди исполнения вдруг вылетают все клавиши.       — Эй, — Кихён всё-таки не удерживает равновесия после толчка и заваливается спиной на тумбочку. — Чего ты так внезапно дёргаешься?       — А ты... — отвыкнув слышать претензии, Хосок теряется, но быстро парирует, вернувшись к адекватному восприятию реальности: — Хватит так со спины подкрадываться, смерти моей хочешь?!       Судорожно вздохнув, он выпускает из лёгких весь воздух. Здесь виновата не только его привычка оставлять без внимания материальный мир — нечто подобное происходит уже не в первый раз, и, честно говоря, это начинает походить на проблему. Из разряда тех проблем, с которыми он никак не ожидал столкнуться: у Кихёна в роду, вроде бы, не было ниндзя — а если серьёзно, то Хосок понятия не имеет, откуда тот вообще взял эту жуткую склонность к невидимости и неожиданным, чаще всего безмолвным возникновениям в самый неподходящий момент.       — Больно? — он собирается с мыслями и спрашивает на всякий случай, потому что знает, как может треснуть, если не контролирует силу.       — Я тебе что, стеклянный? — Кихён отмахивается, всё же приложив ладонь к груди в том месте, куда приложился чужой локоть, а затем смотрит вниз: — Ну... точно не как ваза.       Весь пол вокруг них усеян мелкой стеклянной крошкой, как небо звёздами — но в инверсии: чёрные осколки на светлом линолеуме, Хосок опускает взгляд и смотрит на них, как под гипнозом: образ отпечатывается в голове и вспышкой вызывает какую-то расплывчатую, но мощную ассоциацию. А звон, с которым ваза разбилась, повисает в ушах многослойным эхом.       — Я уберу, — Кихён отстраняется от тумбочки, затем осторожно переступает на чистый участок пола и толкает Хосока в сторону плечом, может быть потому, что замечает его ненормальную реакцию. — Не наступи только ни на что, я тебя умоляю.       — Это из-за меня случилось, мне и убирать, — но он задерживает Кихёна, всё ещё не поднимая глаз.       — Мне не трудно, — расслабившись как по щелчку, тот мягко улыбается и отбрасывает руку.       Проводив Кихёна взглядом до ванной, Хосок остаётся стоять у окна в оцепенении, которое не способен объяснить даже сам себе. Как в замедленной съёмке, окружающий мир для него начинает замедляться и терять краски, в конце концов становится монохромным, как этот пол. И снова чёртова тишина. Скорее даже, гудение в ушах... жуткое, прошибающее насквозь. Вид чёрных осколков на белом занимает весь его разум, сознание сосредоточено на образе: сначала их, затем — худых и гибких рук Кихёна, который в течение пяти минут, а может даже и дольше, ползая на коленях, собирает их перчатками в пакет.       — Это вроде бы меня только что пришибло, а не тебя, — в какой-то момент тот всё-таки замечает потерянное выражение в глазах Хосока и пару раз ударяет в ладоши, чтобы привлечь его.       — Не нужно было покупать эту вазу, — чтобы не молчать, он произносит первое, что приходит на ум. — Эта квартира пытается отвергнуть любые мои попытки украсить её хоть чем-то... — правда, потом Хосок одёргивает себя и качает головой: — Нет, всё дело в том, что я неуклюжий и не всегда осознаю, что делаю.       — Глупости, — Кихён как бы ни с того ни с сего смягчается, но Хосока это больше не удивляет. — Просто так получилось. Кроме того, виноват разве не я один?.. Ведь это же я её задел рукой, не устояв на ногах... И вообще, мне не стоило подходить так близко. Я хотел с тобой заговорить, но ты казался таким задумчивым, я просто не хотел прерывать и...       Слова Кихёна рассеиваются — а шум в ушах наоборот нарастает с грохотом приближающегося поезда. Хосок жмурит глаза, и в этот раз его накрывает дрожь, которую точно не назовёшь волнующей: она приходит вместе с чувством тошноты и полной беспомощностью, съедает любую разумную мысль, оставляя только страх и досаду. В такой изумительный день, когда за окном такая чудесная погода, в таком прекрасном мире есть ужасный он, который до сих пор не способен похоронить навечно в себе не менее ужасные чувства.       Сейчас ничто не предвещает беды, и вряд ли она случится. Ничего страшнее разбитой вазы не случалось с ними уже сравнительно давно — несколько недель с тех пор, как Кихён живёт у Хосока в квартире. И за это время, если задуматься, их совместная жизнь становится похожей на ту, о которой они грезили: спокойной, лишённой несчастий и потрясений, не дающей ни единого объективного повода почувствовать страх. Казалось бы, живи себе и всё. Радуйся каждому дню и внезапно открывай для себя неожиданную красоту привычного мира.       Но Хосок ничего не может с собой поделать. Чаще всего эта тесная комната для него — уголок тепла, спокойствия и уюта, убежище, скрытое от чужих глаз: здесь они с Кихёном могут ощущать себя в безопасности, разделять понимание и чувство нужности друг другу, заботу, внимание — всё, в чём начинают взаимно нуждаться; здесь они проводят невероятно приятные дни, вечера и ночи вместе — в любое время им удаётся забыть про этот удивительный мир снаружи, он просто не нужен, когда они вдвоём, находят достаточно прекрасного в собственных отношениях — но... в какой-то момент тёмная пелена может лечь на разум, и следом за ней ком встанет в горле, и закружится голова, потому что, чёрт возьми, здесь просто нельзя находиться и дышать — и хочется бежать прочь, потому что ум буквально заходит за разум. Иногда Хосоку почти невыносимо смотреть на Кихёна. Бывает, что ему становится страшно: то ли за него, то ли за себя, то ли за них обоих — и причину этого он не находит даже в глубине своих кошмаров. Какой-то бред.       Проклятые пальцы не слушаются и дрожат. Проклятый он не может сладить с собственными эмоциями. Это ненормально. Ящик в прикроватной тумбочке заедает, а вода из бутылки, которая всегда стоит под кроватью, почему-то кажется во рту кислой.       — Зачем ты это делаешь?.. — Кихён поворачивается к нему, когда встаёт с пола. Хосок замирает с ещё одной таблеткой в поднятой на уровень рта руке. — Почему ты продолжаешь пить успокоительные даже сейчас?..       — Я... — он сразу же отвечает, просто потому, что у него нет какого-то достойного ответа, кроме того, что это привычка.       — Я могу попросить тебя перестать? — Кихён пугающе серьёзен, давно Хосок не слышал от него подобного тона. — Здоровье себе угробишь.       Резкий выдох и безотчётная вспышка раздражения. Он правда не знает, что там насчёт остального, но в том, что истощение его несчастных нервов связано во многом с Кихёном и его поведением — до сих пор — он уже перестал сомневаться. Дело, конечно, может быть и не только в этом, отрицать не стоит, но всё-таки... Всё-таки. Как бы оно ни было, Хосок убирает таблетки обратно в ящик. Панический приступ проходит, и он успокаивается. Когда Кихён выходит из комнаты, сжимая в руке позвякивающий пакет, он выглядит чуть бледнее обычного и зачем-то говорит «прости».       Сначала Хосок был уверен, что Кихёну просто нужно время. Успокоиться. Прийти в себя. Он считал, что стоит им только пожить спокойно, без волнений и без боязней, вне угнетающих обстоятельств, хотя бы несколько недель — тогда ему хватит и сил, и терпения сделать всё возможное, чтобы Кихён снова взял себя в руки. Враждебный внешний мир, а ещё страх и смятение в душе — всё это выбило того из равновесия, сделало на время тревожным и слабым. Хосок ни капли не сомневался, что он в силах помочь — и даже сам Кихён не уставал повторять ему каждый божий день, насколько сильно он ценит эту помощь. Но всё как-то не так.       Хотя Кихён, казалось бы, успокоился: вышел назад во внешний мир, почти целиком вернулся к своей привычной жизни, даже перестал позволять страхам и тревоге себя захватывать, стал снова уверен и спокоен с большинством окружающих людей, в большинстве ежедневных ситуаций — но он точно не стал... прежним человеком.       Хосок до сих пор не может разобраться в своих чувствах на этот счёт. Никаких сомнений: встреть он впервые Кихёна именно таким, какой тот сейчас, то влюбился бы в него ещё сильнее прежнего — ведь «новый Кихён» нравится ему куда больше в некотором отношении, не стоит этого отрицать. В общем, неудивительно: тот почти никогда не язвит и не разбрасывается грубостями, не притягивает к себе грязь, проблемы, в принципе не ведёт себя как конченый ублюдок без всяких принципов, даже наоборот — изо всех сил старается быть вежливым, добродушным в словах, намерениях и поступках, даже выполняет любые просьбы и, кроме прочего, сам делает всё, только бы приносить окружающим (и Хосоку в особенности) радость и пользу. Бесконечные доброта и услужливость идут Кихёну до такой степени, что время от времени Хосок даже забывает о том, что ещё совсем недавно знал его совсем другим. Ему правда нравится смотреть на Кихёна, когда тот излучает благодарность и свет, ещё он безумно любит его красивую солнечную улыбку, и то, что они теперь могут разговаривать обо всём подряд часами, не чувствуя смущения — это всё похоже на истинное счастье.       Но отдельные моменты заставляют вспоминать, какую бурю отрицательных чувств Кихён хранил в себе раньше, и серьёзно задуматься о том, что они не могли по волшебству испариться, ничего за собой не оставив. Когда Хосок толкнул его... Кихён почти возмутился. Почти. Но потом как будто сдержал себя, смягчил нрав и сделал это явно нарочно — взял под контроль эмоции. Обращая внимания на эти мгновения, приходится осознавать и принимать то, что сейчас ему приходится многое держать в себе.       И Хосок, конечно же, не будет заставлять Кихёна возвращаться к его деструктивному образу, ведь в эти дни они оба взывают к самым лучшим своим чувствам как ради друг друга, так и самих себя. Но даже понимая, что специально давить в себе отрицательные эмоции сейчас просто необходимо, Хосок никак не может избавиться от ощущения какой-то фальшивости во всём происходящем. И мысли об этом сводят его с ума.       Возможно, всё дело в том, что Кихён перегибает. Он не просто смягчается — а буквально угождает. С самого первого дня их совместной жизни он прикладывает все усилия для того, чтобы не создавать Хосоку проблем и даже небольших беспокойств, плюс к этому занимается теми вещами, о которых его вообще не просят. Даже эта ситуация с вазой тому явный пример: и проблема не в том, кому сложнее или проще убраться — а в том, кто был прав. Хосок в принципе часто бывает неправ, и даже он сам прекрасно понимает это. Живя с Кихёном, по чистой привычке одинокого человека, он вечно устраивал в квартире бардак: забывал заправить постель, бросал средства личной гигиены где попало и совсем не контролировал, что у него лежит в холодильнике — но сказал ли ему Кихён, при всей своей тяге к порядку, хоть что-нибудь по этому поводу? Ни единого слова. Он молча убирался, молча ликвидировал последствия его неуклюжести и молча ходил в магазин. Он не то что не повышал на Хосока голос — говоря с ним, он делал его ниже. Он даже ходить тише стал.       Хосок не может избавиться от ощущения, что Кихён испытывает перед ним страх. По крайней мере, точно боится его разозлить — и это задевает. Хосоку неприятно думать, что Кихён может смотреть на него так, тоже видеть в нём какого-то неуравновешенного психа, как и Хёнвон. Конечно, глупо отрицать: из-за своей нервозности в последнее время он бывал и резким, и грубым, даже с самим Кихёном — но в те моменты ему не приходило в голову, что это может отразиться на их отношениях вот так. Хосок совсем не ощущает себя страшным, поэтому поведение Кихёна, пытающегося быть тише воды и ниже травы при нём, ставит в тупик. Намёками и действиями он пытается донести, что больше не собирается делать и даже говорить ему ничего плохого: всё время держит себя в руках, ни разу не выходит из себя и даже не хмурится. Но без толку.       Несмотря ни на что, чувства растерянности и вины съедают его по ночам. Кихён начинает общаться с Минхёком в прежней манере братской ненависти (Хосок уже точно уверен, что есть какой-то смысл, пока ещё довольно смутный, в том, чтобы относиться к Минхёку с опасением), и даже с начальницей они более или менее разбираются со своими недомолвками, так что почти спокойно смотрят друг другу в глаза — только отношение к нему, к Хосоку, у Кихёна явно меняется. Можно подумать, что в лучшую сторону — в таком случае, чем же он недоволен?..       Хосок помнит прежнего Кихёна слишком хорошо, и он убеждён, что люди не могут меняться так быстро. Ему ясно, что причина может быть проста: из-за того, что теперь в Кихёне проснулась совесть, он пытается быть максимально благодарным и не хочет своим характером испортить воцарившиеся между ними доверительные и тёплые отношения — но привыкнуть к этому всё равно не получается. Никак не пропадает навязчивое ощущение обмана, будто бы он окружен стеклянными декорациями светлого мира, которым хватит лишь одного удара, чтобы разлететься на куски.       Разговаривать с ним об этом Хосок не пробовал. Он просто не знал, с чего начать и как вообще сформировать свою претензию. «Ты что-то какой-то подозрительно добрый» — звучит чертовски стрёмно, можно нарваться на скандал в духе «я тут для тебя вообще-то стараюсь». Действительно: Кихён готовит ему, убирается у него в квартире, составляет компанию по дороге на работу, если у них одна смена, если разные — всё равно встречает дома с улыбкой и с искренним интересом спрашивает, как прошёл день. Ещё он предлагает смотреть всякие фильмы на своём ноутбуке по вечерам, а ночью крепко обнимает под одеялом... Жаловаться в такой ситуации было бы просто эгоистично: Кихён даёт Хосоку буквально всё, даже наверное больше, чем Хосок даёт ему; он правда часто говорит, что благодарен за всё и ещё чаще извиняется за то, что тому приходится с ним нянчиться.       Хосок, конечно, уже устал повторять, что это глупость. Ведь Кихён ни капли не утруждает — а делает его жизнь... не просто лучше, он буквально приносит в неё смысл. Проблема в том, что за всё это ему приходится платить короткими, но мощными паническими атаками — впрочем, разве Кихён здесь вообще виноват? Пожалуй, только его собственная больная психика.       Честно говоря, Хосок не может признаться ни себе, ни ему, что живёт в постоянном страхе. У этого страха есть вполне конкретные причины, но он не позволяет себе до конца разбираться в них — а стремится оттолкнуть от себя тёмный мир. Пускай ему и становится всё яснее с каждым днём, что тот уже успел пустить в нём глубокие корни.       — Тебе на смену не нужно сегодня? — когда Кихён возвращается, он спокойно, как ни в чём не бывало, обращается к Хосоку из дверного проёма.       — Завтра, — а тот валяется на постели в смешанных чувствах.       — Ого, мне тоже, — это смахивает на расплывчатый намёк заняться чем-нибудь вместе.       Хосок всё ещё думает о прогулке: возможно, солнце успокоит его, а свежий ветерок выдует из головы все дряные мысли. Да и Кихёну тоже не помешает развеяться — всё же на нём определённо висит какая-то нездоровая бледность.       — Я сейчас вспомнил, как видел что-то под тумбочкой, доставая осколки... — Кихён резко пересекает комнату. — Не люблю, когда вещи лежат не на своих местах.       Ну да. Хосок невольно усмехается. С появлением Кихёна в этой квартире «свои места» появились даже у тех вещей, которые отродясь таковых не имели — и самое неудобное в этом нововведении то, что многие из них остаются для Хосока тайной до сих пор. В прежнем тотальном беспорядке было гораздо проще отрыть что-либо: любая вещь теоретически могла находиться в десятках случайных точек по всей квартире, так что шанс случайно наткнуться на неё повышался — но сейчас, когда эта точка одна, найти что-либо без помощи Кихёна для Хосока стало практически нереально.       Как бы то ни было, он твёрдо уверен в одном: ничего не должно иметь места под тумбочкой — вот почему заглядывать туда он не видел смысла уже давно.       — Ох, — но Кихён, сунув руку в узкую щель над полом, вытаскивает оттуда что-то плоское и блестящее. — Как оно туда вообще... ого, — на его лице возникает изумлённое выражение. — Я помню эту штуку. Твой диск, ты так и не проигрывал его?       — А? — услышав слово «диск», Хосок встречается со смутными воспоминаниями, но всё-таки не сразу понимает, о чём речь. Он садится на кровати, глядя тому через плечо.       — Хм, дата стоит — больше четырёх лет назад... «Весенний фестиваль музыки»... — Кихён читает вкладыш на прозрачной коробке.       — Ащ, дай сюда, — до Хосока наконец доходит, что это, и он делает мощный рывок вперед, намереваясь выхватить диск — а Кихён проворно уворачивается, чуть не оставив его лететь носом в ковёр. — В этой квартире есть и мои личные вещи, поэтому не лапай всё, что нашёл!       — Я отчётливо помню, как однажды утром ты лежал здесь с напряжённым видом и сверлил в этом диске глазами дырку... мне ещё тогда стало интересно, что записано на нём.       — Ничего такого.       — Правда?..       Определив по выражению лица, что Кихён ему не поверил, Хосок вздыхает от безысходности. Скорее всего, если он серьёзно и грубо попросит оставить диск и больше его никогда не трогать, тот послушает — но Хосок просто не видит достаточной причины для того, чтобы раздражаться и повышать голос. В сложившихся обстоятельствах ему лучше не делать этого лишний раз, а кроме того... в нём даже почему-то и не возникает особого желания секретничать.       — Это просто запись одного из выступлений группы, в которой я когда-то играл, и всё.       — А-а?.. — Кихён отрывает глаза от диска и смотрит на него, вытаращившись: — Ты играл в группе?.. Чего-о?       Хосок растерянно наклоняет голову набок. Он был абсолютно уверен, что говорил ему об этом хотя бы один раз. У него вообще создалось ощущение, будто все вокруг уже давно знали про его странное прошлое — хотя, если подумать, Кихён действительно не знал: сколько Хосок не предавался при нём мучительным воспоминаниям, так ни разу и не обмолвился о них вслух. Иначе запомнил бы такую бурную реакцию.       — Вот так, общаешься с человеком... чёрте сколько... а потом такие вещи вдруг выясняются, — Кихён изумлённо качает головой, и в его интонации внезапно слышится намёк на осуждение.       — Как будто ты сам всё про себя рассказываешь, — Хосок закатывает глаза. — Уж чья бы корова мычала... А в моём случае, весьма бесполезное знание. Это было давно, так какая разница?..       — С первого дня я разглядываю у тебя в квартире этот синтезатор... — но Кихён продолжает размышлять вслух, медленно продвигаясь по направлению к столу: ощущение, будто что-то вдруг загорается в нём от этой новости, и даже мигом пропадает привычная приглушённость в голосе. — ... и всё думаю, на кой чёрт он тебе нужен... — он смотрит на накрытый тряпкой инструмент, который Хосок опять малодушно бросил в качестве пылесборника. — ... может, скажешь ещё, что ты и играть на нём умеешь?       — Конечно умею, — Хосока невольно пробирает на смех.       Кихён разводит руками с выражением на лице «какого чёрта?» и продолжает недоумевать: что-то в этом внезапном открытии, похоже, ставит его в тупик. А Хосоку это кажется забавным, и он даже ни капли не жалеет о том, что ни с того ни с сего открылся — наоборот, думает, раз уж Кихён теперь знает и об этой важной части его жизни, наверное... это должно укрепить между ними доверие и близость.       — Окей, ладно, я должен это увидеть, — Кихён снова хватается за диск и говорит, прежде чем Хосок бросается к возражениям: — Нет, я не хочу, чтобы ты останавливал меня. Это очень важно. Это просто крайне важно.       — Не понимаю тебя, — он тяжело вздыхает, но к собственному удивлению, даже не пытается ему мешать. Глаза Кихёна, которые в течение долгих недель были спокойны, как гладь глубокого озера, теперь странно мерцают: — Я же сказал, в этом ничего такого. Просто подростковое хобби. Я давно уже...       — Послушай, — Кихён неожиданно повышает голос, из-за чего Хосок даже вздрагивает, а взгляд у него становится таким, словно он сейчас подошёл к открытию неразрешимой тайны человечества. — Ещё в первый день нашей встречи в университете... я, кажется, только увидел тебя и подумал: «Это ещё что за музыкант такой?..» — эта мысль ударила в голову внезапно, без всякой разумной причины. Но это было не просто так: ведь в школьные годы я ходил в академию искусств, помнишь? — и поэтому понимаю, что имею в виду. Когда-то меня сплошь и рядом окружали люди творчества... многие из них, по правде, казались мне довольно странными типами. У них у всех был определённый стиль мышления, восприятия мира, даже внешний вид и поведение отличались от всех прочих людей, кого я знал — и вдруг я увидел в тебе нечто знакомое, похожее с тем... потому всё думал: «нет, что-то в нём точно есть: если не музыкой занимался, то по крайней мере каким-нибудь рисованием, или стихи сочинял, или писал романы».       — Ты мог бы спросить, если тебя это интересовало.       — Не было особого повода, — Кихён пожимает плечами. — Ты же меня знаешь: я обычно ни о чём специально не расспрашиваю людей, а жду, пока они сами скажут о себе то, что посчитают нужным.       Хосок не может определить, звучит ли в этих словах какой-то скрытый укор в его адрес. В любом случае, и правда: у Кихёна нет привычки задавать личные вопросы, если те касаются прошлого, будущего — чаще всего его волнует только то, что происходит в данный момент или, максимум, вчера-завтра. Временами Хосоку хочется добиться от него большего любопытства, чтобы рассказывать о себе что-то новое в ответ на интерес, а не по случайности, как сейчас — но в подобных вещах Кихён был и остаётся исключительно тактичен.       — Но я не хочу утверждать, что был музыкантом, — он качает головой, всё же решившись раскрыться. — В смысле, не сказать, что мои навыки игры что-то из себя представляли... я бы мог говорить о себе в прошлом скорее как о композиторе или лирицисте...       — Да неважно, — Кихён лишь отмахивается. — Не имеет значения, какое дело ты имел с музыкой — но она имела большое значение для тебя и, может быть, даже имеет до сих пор. Я тебе говорю, это очень видно. Не знаю, как объяснить — но для меня, который десять лет тусовался с будущими студентами консерватории, это что-то на уровне интуитивного восприятия.       Вообще-то, в последние годы Хосок практически перестал слушать музыку даже в наушниках. Он не заговаривал о ней ни с кем, уж тем более с Кихёном, и даже старался обходить эту тему стороной в мыслях. Но, может быть, на самом деле существуют какие-то удивительные уровни восприятия, на которых проявляется всё то, что не видно глазу, не слышно уху — всё то, что прочно засело на самых глубинах души.       — Я не уверен, что хочу к этому возвращаться, — Хосок качает головой. — Хотя, вообще, не знаю... просто... я уже привык к тому, чтобы игнорировать эту часть своей жизни.       — Если тебе не хочется, то можешь не смотреть, — Кихён даже не оборачивается. Его плечи слегка подрагивают от возбуждения. — Но мне правда нужно увидеть. Я хочу убедиться в своих ощущениях.       — Ты уверен? — Хосок нервно откашливается. — Вообще-то, мне немного стыдно. Я бы не хотел никому показывать это.       «У некоторых фанатов до сих пор должны остаться диски» — приходит в голову мысль, и Хосок поправляется: «никому, кто знает меня лично». Бывают такие скрытые стороны жизни, за которые в принципе не стыдно перед собой и незнакомцами — но которые очень страшно раскрывать именно людям, с которыми так или иначе нужно контактировать каждый день. Ведь это может сильно сказаться на их отношении: что же они подумают?.. как будут смотреть? А если не поймут?.. И всё в таком духе.       — На самом деле, после разговора с Сынхуном эта тема уже практически меня не напрягает сама по себе... — он невольно рассуждает вслух, кое-как справляясь с мандражом. — Я спокойно отношусь ко всему, что тогда было, но...       — Сынхун?.. — Кихён переспрашивает, пока ждёт загрузки системы.       — Да неважно... я просто думаю... стоит ли эти воспоминания выносить наружу?..       — Вот сейчас и глянем, что это, — тот наконец-то вставляет диск, — ... ошибка молодости или подтверждение моей тонко чувствующей интуиции.       Хосока изумляет его взволнованность: и откуда в Кихёне взялся подобный интерес к его прошлому и музыкальным способностям? Что он имеет в виду? Обескураженный этим, со своей стороны Хосок, тем не менее, всё ещё думает не смотреть ничего и не слушать. Кихён увидит — пусть, ничего стыдного в этом нет, наоборот даже: редкий повод похвастаться пускай далёким, но всё же успехом. Но что насчёт его самого... как же он воспримет это сейчас, спустя столько лет, своим изменившимся сознанием? Что затронет в нём эта запись?.. От подобных мыслей становится не по себе, но всё же Хосок заставляет себя остаться. Если он действительно хочет собраться с силами заново и обрести внутреннее спокойствие, значит ему просто необходимо убрать из памяти тёмные пятна. Принять всё без исключения, что есть в нём — даже это. Особенно это.       — Включай, — он кивает Кихёну, и тот жмёт на пуск.       Проходит всего пара секунд видео, и Хосок сразу же обнаруживает, что воспоминания о том дне, о том самом выступлении на весеннем фестивале могут проявиться в голове куда подробнее и ярче, чем он мог подумать: память не просто дублирует то, что осталось на диске, но и дополняет запись. Пока экран ноутбука показывает сцену фестиваля спереди, он может отчётливо видеть её изнутри в своей голове: событие, которое в тот далёкий момент казалось ему одним из самых удивительных в жизни — Хосок переносится туда, к тому времени, когда его сердце ещё знало, что это значит: быть вдохновлённым, лёгким, почти что безумным. Стоять на сцене, заводить толпу. Это чувства из какой-то другой жизни. Из чужой.       Сейчас, когда тот день кажется таким расплывчатым и далёким, когда он сам чувствует себя усталым и изношенным, а своё сердце — охладевшим, Хосок видит пятерых детей на сцене за инструментами: хотя качество видео оставляет желать лучшего, так что лиц почти не разобрать — Хосок сам додумывает восторженный блеск в их глазах, и это видение задевает в нём что-то, заставив вздрогнуть. Он замечает самого себя, как всегда, в тени чуть поодаль от всех — но так же, как и все, готового выложиться на полную ради нескольких жалких минут. Правда ли это он?.. Даже при всей чёткости воспоминаний, Хосок едва ли способен сопоставить человека, которым он является теперь, с этим растрёпанным незнакомцем за клавишами.       — Ты такой... — Кихён тоже быстро находит его на видео, должно быть, по телосложению или по манере двигаться.       — Мелкий?.. — Хосок усмехается, когда повисает пауза.       — ... я хотел сказать, счастливый.       Пот на коже. Звук тяжёлого дыхания. Волны восторженного, давно забытого трепета — Хосок заново чувствует всё это на себе, как в реальности. Погрязшую в тишине комнату заполняют крики из колонок: это восторг зрителей доходит до него через время — толпу не видно на записи, но её вид и без того слишком отчётливо врезался ему в память. На концерте Хосока приводил в дикий испуг вид сотен сияющих глаз — но мысль о том, что столько людей собралось здесь для того, чтобы услышать его музыку, куда сильнее сносила крышу. Дороже и важнее этой музыки для него не было в тот момент ничего: тогда он ждал и сейчас тоже ждёт, когда она заиграет — наконец вступает барабанщик, а потом сознание мгновенно заполняется звуками. В конце концов Хосок забывает абсолютно всё: в семнадцать и в двадцать два — как в динамках, так и в его голове теперь звучит песня: она одна, но в то же время разная. Оказывается, что память смогла сохранить звуки настолько же живыми, как и те, что можно услышать, если прямо сейчас выглянуть в окно, на записи же — они звучат как-то глухо и отдалённо.       «Счастливый... почему Кихён сказал так? В чём он это увидел?» — Хосок не может перестать вглядываться в собственное лицо, хотя по-прежнему видит лишь размазанные пиксели. Несмотря ни на что, он знает, что это правда: не из увиденного — а только из памяти и из-за того самого чувства приятной и светлой ностальгии, в котором утонуло его сердце. Да, он не забыл. Хотя убеждал себя, что навеки оставил, но на деле — просто обманывался. Всю свою жизнь Хосок оставался одним и тем же: что тогда, что сейчас, это для него самое большое счастье — знать, что его голос слушают и слышат.       Запись длится долго, почти полчаса, и они с Кихёном досматривают её в полной тишине, почти не моргая. Внимание Хосока иногда блуждает: от прошлого к будущему, от напряжения к восторгу, от страха к возбуждению — зато Кихён удивительно сосредоточен. Его лицо всё время сохраняет серьёзное, если даже не оценивающие выражение.       — Из твоих недавних слов про «композитора и лирициста», могу ли я сделать вывод, что ты сам написал эти песни?.. — как только стихает звук и экран чернеет, он сразу же оборачивается назад.       — Ну да, это так, — Хосоку чуть-чуть неловко признаваться в подобном. Он быстро возвращается в реальный мир, хотя до сих пор мелко дрожат руки.       — Вот это да... — Кихён задумчиво смотрит в сторону, и его взгляд наполняет ничто иное как восхищение. — Поверить не могу, что ты больше не занимаешься этим.       — Ну, что было, то... прошло, наверное, — Хосок закусывает губу, и на мгновение в воцарившейся тишине ему слышится какой-то сдавленный скрежет.       Кихён разворачивается к нему вместе со стулом.       — Почему ты бросил? — Хосок ожидал, что тот обязательно станет допытываться, и тогда целая буря забытых чувств снова поднимается в нём. — На видео ты выглядишь так, словно занят лучшим делом в своей жизни... и... по-моему, у тебя получалось так хорошо. Я... правда изумлён, у меня даже нет никаких подходящих слов.       — Почему?.. — он не уверен, что когда-нибудь задавал себе этот вопрос, и теперь ему кажется, что время настало. Время злиться и сожалеть: — Потому что люди, которые долгое время шли со мной рука об руку по этому сияющему пути, жестоко меня предали?.. Потому что негатива вокруг меня стало так много, что в какой-то момент я не смог этого выносить?.. Потому что мне не хотелось в принципе доверять людям долгое время?.. нет, честно говоря, я не думаю, что дело в этом.       Кихён смотрит на него большими, недоуменными глазами, и теперь Хосок по-настоящему рад, что тот достаточно тактичен, чтобы никак не комментировать этот откровенной душевный порыв. Что ж, он действительно без понятия, почему всё так вышло, если Кихён безусловно прав — ему нравилось. Ему чертовски это нравилось это — больше, чем что-либо ещё на свете. И плевать ему было на Сынхуна, на Чунёна, на отношения с ними, на их дружбу и любовь, вот правда — даже лишившись их поддержки, он был готов продолжать. Но бросил. Почему же, чёрт возьми, он бросил?..       — Когда однажды мы говорили про твоё пение... — Хосоку просто приходит в голову один эпизод, и он пытается провести аналогию, — помнишь, ты сказал, что после выпуска из школы у тебя не осталось времени на занятия вокалом?.. И ты оставил это дело.       — А ещё я говорил, что мне было просто не для кого петь, — Кихён сразу же поправляет: — И это более весомая причина. Я... просто, наверное, мне не нравится делать что-либо только для себя. Я люблю, когда другие люди видят и могут оценить плоды моих трудов.       — Но я слышал от Чжухона, что во времена старших классов ты был весьма популярен... — замечает Хосок. — Да что там, я же и сам слышал твой голос... — он вспоминает тот магический вечер в «Серой лошади», и мурашки сами собой бегут у него по спине. — Поверить не могу, что ты бы не нашёл, куда пристроить свой талант, при желании. Да тебя бы точно в какое угодно агентство взяли бы без вопросов...       Кихён смотрит в пустоту долго и задумчиво, на его лицо падает тень грустной, мечтательной улыбки. Почему-то этот разговор напоминает Хосоку те далёкие вечера, когда ещё в самом начале знакомства они сидели в тесной, погружённой в полумрак кухне и тихо беседовали, открывая друг другу настоящих себя и избавляясь от масок, за которыми ежедневно скрывались на людях.       — Вообще-то, ты прав, — Кихён всё же не удерживается от самодовольства, хоть и держится оно недолго: — Я был хорош, но... скажем так, не смог устоять. Я оступился на том, что допустил в себе самую непростительную слабость для певца. Понимаешь ты или нет, но голос человека — прямое отражение его души. То есть... пение способно выставить наружу всё, что происходит у тебя внутри — в метафорическом смысле — даже то, что ты показывать не хочешь: это всё равно что добровольно вскрыть себе грудную клетку, придать огласке все тайны, как-то так. И задумайся теперь, в чём главная сложность быть певцом: если вдруг по какой-то причине ты чувствуешь себя пустым, сломленным — есть риск, что все услышат это. Особенно не будучи профессионалом... ты ни за что не скроешь то, что в твоей душе разлад, и тогда песня станет криком, — ему нужно время на то, чтобы подобрать верные слова. Он кусает губы, собирая эти слова в расплывчатые фразы: — Проблемы начались ещё задолго до того, как я выпускался, но тогда... всё было особенно странно. Жизнь для меня была чертовски странной и не сулила ничего хорошего. Барьер на эмоциях стал барьером в голосе. Мне пришлось забросить всё, потому что моё пение не могло выразить мои чувства, оно выражало только смятение и боль.       — Что-то произошло тогда? — Хосок понимает, что это как раз один из тех самых откровенных моментов, на которые он надеялся, и задаёт осторожный вопрос.       — Нет, но происходило в процессе: очень долго и мучительно — а я далеко не сразу пришёл к выводу, что это мне совсем не нравится.       На некоторое время повисает тишина: кажется, что на Кихёна нападает редкое желание отдаться воспоминаниям. А Хосок, чем строить предположения без толку, думает о другом: что было бы... не оставь они музыку?.. Если бы им удалось вовремя справиться со своими проблемами, как бы тогда сложились их с Кихёном жизни?.. Мысль о том, что уже к нынешнему времени, при своих развитых навыках и природном таланте, Кихён мог бы получить хороший контракт и где-нибудь дебютировать, воспринимается им с оттенком грусти. Не только потому, что он жалеет того за потерянные возможности, скорее... это из-за мысли о самом себе: Хосок не знает и боится думать, чего добился... или не добился бы сам за тот же отрезок жизни. На что хватило бы его собственных сил?..       — Слишком поздно, — чтобы отвадить эти гнетущие раздумья, он разбавляет тишину словами. — Я чувствую, что уже слишком много потерял. Я думаю, во мне вообще мало чего осталось от себя прошлого... увы...       В случае карьерного успеха Кихёна они бы скорее всего не встретились. И это для Хосока было бы хуже, чем то, что есть сейчас — настолько, что он даже не хочет об этом думать. Поэтому в итоге его успокаивает мысль, что всё случается так, как должно. Ему остаётся только благодарить судьбу за то, что, вне зависимости от всех своих личных драм, они оказались здесь и сейчас, вместе. Даже если они не совсем счастливы пока... это же только пока, верно?.. И незачем возвращаться к прошлому.       — Я в последний раз брал профессиональный урок вокала — знаешь когда?.. — но Кихён внезапно перечёркивает его вывод и почти наседает с этим вопросом. — В выпускном классе. Но в тот вечер, когда меня что-то дёрнуло спеть в «Серой лошади», разве ты не сказал мне, что ни разу прежде не слышал столько эмоций в одном выступлении?.. Разве Хёнвон, который всеми фибрами души меня ненавидит, не признался, что был тронут?.. И все эти аплодисменты... ты же помнишь их...       — Что ты пытаешься этим сказать?..       — Талант не пропьёшь, если он есть, — Кихён горделиво вскидывает подбородок. — Поэтому никогда не поздно. Ты можешь вернуться к тому, что искренне увлекает тебя, в любой момент, если хочешь.       — Но нет у меня никакого таланта...       — Не важно, талант в принципе — вещь сомнительная. Но точно существуют такие вещи, как музыкальный слух, чутьё и практика, а я уверен, что у тебя есть всё это. Ты даже инструментом не обделён, так что не вижу проблем.       — Но писать музыку — это не о том, чтобы брынчать на пианино, знаешь ли... даже, вообще не об этом. Конечно, синтезатор можно использовать в качестве MIDI-клавиатуры, но к ней ещё нужно хорошее программное обеспечение для звукозаписи, лицензия к которому стоит денег... и, что важнее, мощный компьютер, который всё это дело потянет... — Хосок закатывает глаза, поднимая метафорический музыкальный справочник с пыльных полок в своей голове. — А если ещё подумать о дополнительных...       — Я собирался купить новый ноутбук осенью, — перебив его, Кихён стучит пальцами по корпусу своего старичка в такт глухому пыхтению, доносящемуся изнутри прибора. — Но специально для тебя могу сделать это сейчас. Возьму такой, который потянет — можешь использовать его в любое время, если захочешь.       — Нет, я так не могу, — не успев изумиться, Хосок уже усиленно мотает головой. — Учитывая твои финансовые проблемы...       — Да всё нормально. Как раз для этого я брал часы переработки, оплачиваемые бонусом, и несколько месяцев откладывал деньги. Я могу это себе позволить. Мне самому не нравится работать на развалюхе, а если к тому же для тебя... я буду рад, если смогу сделать это для тебя.       «И почему всё-таки Кихён так загорелся этой идеей?» — Хосок действительно не понимает. Взгляд ярких карих глаз всё ещё ярко сияет напротив, и кажется, что их обладателю действительно взбрело в голову во что бы то ни стало вернуть его в музыкальный мир. Но какое ему вообще до всего этого дело?..       — В таком случае, ты тоже должен вернуться к пению, — Хосок наступает в ответ, проверяя его и одновременно побуждая к действию. — Сможешь?       — Смогу, разумеется смогу, — Кихён мигом отвечает так, словно для него это вообще что раз плюнуть, — но не хочу. Понимаешь?.. Меня вполне устраивает всё то, чем я занимаюсь по жизни на данный момент, ничего другого мне пока не надо. А у тебя — другая ситуация. Ты ведь сыт по горло своим жалким бесцельным существованием, и у тебя есть желание взяться за нечто значимое, верно?..       Хосок, на самом деле, не уверен. Ему действительно хочется одного сейчас: как-то вернуть себе вкус к жизни — но для этого можно найти и другие средства, верно?.. Музыка, конечно, хороший и знакомый вариант, к тому же выглядит максимально просто: обличение эмоций в звуки — но когда Хосок думает, что сядет за клавиатуру и возьмётся за созидание в реальности, а не внутри своей головы, его буквально прошибает отнюдь не приятными чувствами.       — Я хочу пересмотреть ещё раз, — Кихён снова поворачивается к ноутбуку и ставит видео на повтор. — А ты?..       — Нет, спасибо, мне хватило.       Хосок падает на заправленную кровать, крепко жмурясь. Нельзя сказать, что идея Кихёна и его неясно откуда возникшая уверенность совершенно не вдохновляют, но... чёрт, нельзя же просто начать новое дело, а уж тем более возвращаться к давно заброшенному, вот так ни с того ни с сего. Одна только мысль об этом вгоняет Хосока в жуткую тревогу. Сказать по правде, время от времени (можно сказать, по привычке) в нём зреют неплохие творческие идеи, которые, теоретически, можно было бы воплотить когда-нибудь... потом, в подходящее время. В какое? — он точно не знает. Ясно Хосоку, как день, лишь одно: если сейчас он сядет за синтезатор, то просто ничего не сможет выдавить из себя. И даже если что-то от музыканта всё же смогло выжить в нём за эти годы и он сам морально готов возродить всё то, что почти увяло в нём навечно — он знает: когда дело всё-таки дойдёт до практики, это «что-то» предпочтёт забиться в угол и оцепенеть. Словно кто-то ограничил его смелость и вдохновение.       Хочется с кем-то обсудить это: Хосок чувствует, что не двинется дальше без чужого совета. И это должен быть совет не от Кихёна, знакомого лишь поверхностно с созданием музыки — а от того, кто даже не только в курсе, как это работает, но и непосредственно имеет с этим дело. Он берёт в руки телефон и думает о том, что Чжухон не будет возражать против одного звонка, тем более что они вроде бы помирились.       — На проводе, — тот действительно отвечает бодро, даже слишком возбуждённым тоном, и Хосок с непривычки морщится.       — Слушай... — нарочно медленно, растягивая каждое слово, он бормочет, задумчиво разглядывая над собой потолок: — Я хотел спросить... мне просто вдруг ударило в голову... возможно, я уже спрашивал но всё-таки... — он больше ничего не смог быстро придумать, чтобы завязать разговор. — Зачем ты подарил мне синтезатор на день рождения?..       Кажется, будто связь прервалась — Чжухон не отвечает секунд десять, возможно даже не дышит, и Хосок уже почти переспрашивает, слышал ли тот вообще его, когда ему орут в ухо:       — Я сейчас скину тебе в сообщении адрес одного места, встретимся там через два часа.       — А?.. — Хосок даже не успевает толком среагировать.       — Ничего — делай, что говорю.       За ответом следуют гудки — «вызов завершён». Ну и ну. Хосок решает не перезванивать. Он, конечно же, не знает и на самом деле не хочет знать, что стоит за хаосом у Чжухона в голове, но признаёт, что это может быть полезно, поэтому думает о том, чтобы последовать указанию. Всё равно ведь хотел прогуляться... Тем более что Кихён, кажется, нашёл, чем занять себя — а когда он закончит пересматривать запись, наверняка продолжит начатый и не слишком комфортный для Хосока разговор.       Существует мизерная вероятность того, что Чжухон решил позвать его на встречу не потому, что мается от скуки — а зачем-то действительно дельным. Хочется в это верить.

***

      Улица, указанная в сообщении, находится всего в двух станциях метро от дома Хосока, поэтому он знает её довольно неплохо — иначе бы ни за что сходу не нашёл невзрачное двухэтажное здание, притёршееся боком со стороны парковки у огромного торгового центра. В окнах его первого этажа, за порванными жалюзи, можно различить офисы каких-то низкобюджетных компаний с несколькими работниками, изнывающими от жары — зато окна на втором, куда Чжухон как раз попросил подняться по железной лестнице, плотно занавешены чёрным. Табличка рядом с дверью — вернее даже сказать картонка, прилепленная на скотч — гордо сообщает о том, что впереди расположилась студия звукозаписи.       — Она не моя, конечно, — признаётся Чжухон немного позже, едва закончив с приветствиями. — Мы с ребятами вместе скинулись на аренду помещения, оборудование и всякую там мишуру типа электроприборов и канцтоваров — для нас это сейчас больше выглядит как «штаб», чем студия, — он пробегает взглядом вдоль полок, бесконечно заваленных хламом, затем находит на одной из них стакан, заполненный целой кучей сублимированных напитков в разноцветных пакетиках. — Кофе?..       — Нет, спасибо, — Хосок предпочитает не отвлекаться и бегло смотрит по сторонам.       Он не знает точно, что за «ребят» Чжухон имеет в виду: увлекающихся музыкой друзей у него полно, и репер ежедневно варится среди себе подобных — но можно примерно представить, какие они из себя, даже просто глядя на интерьер и на местную атмосферу. Не пройдя и двух шагов, Хосок уже умудряется чуть не запутаться в опутавших пол проводах, а из-за полумрака он чуть не сшибает плечом что-то, от чего тянется самый толстый кабель (колонки или системный блок, хрен вообще что разберёшь в этой каше), у него глаза разбегаются от обилия кнопок, лампочек и экранов повсюду. В самом деле, не студия — а штаб космических полётов.       — Ну это же только для личного пользования, гостей мы обычно не приглашаем, — Чжухон разводит руками, оправдываясь. — Нам зачастую нужно разное оборудование для разных целей. Когда приходит время конкретного человека, он сам достаёт из кучи и использует то, что требуется именно ему в данный момент. Там, около входа, висит расписание на неделю: когда и кто может приходить сюда работать.       Хосок замечает прибитый гвоздём к стене прозрачный файлик, внутри которого — неровный тетрадный листок с каракулями. В принципе, удобная и честная система общего пользования совместно купленным добром — но Хосоку кажется, что это жутко раздражает: каждый раз перед работой распутывать чёртовы провода и разбирать хлам, оставленный другими. Хотя смысл в этом всё-таки есть: в тесноте да не в обиде — зато не нужно париться о том, чтобы искать студию с нужной комплектацией всякий раз, когда она нужна.       А вообще, у него есть ощущение, что все эксцентричные андеграундные музыканты живут именно так: снимают дешёвые помещения в офисных зданиях, затем обустраивают себе там «логово» и сидят в нём безвылазно, работая на одной бешеной страсти и кофе. У «Свирепых волков» тоже был в своё время подобный «крутой подвал», отвоёванный с большим трудом у местного промышленного склада: круглый год в нём воняло сыростью, царил жуткий холод, а из-за низких потолков временами нападали приступы клаустрофобии. Короче, Хосоку это место не нравилось: если он мог, то выбирал для работы кабинет музыки в школе. Тяги к таким вот «классным местам», где на самом деле чувствуешь себя как в общежитии бомжей, он никогда не понимал. Теснота сдавливала его физически и морально, а излишняя захламлённость пространства нарушала ход мысли.       — У меня не так много часов в этом месяце, а работы выше крыши: я обещал другу помочь с одним делом для альбома... ащ, хотя зачем я сейчас это говорю... — Чжухон нервно маневрирует между мониторами и только каким-то чудом умудряется не сносить ничего. — Нет, не думай, я не только поэтому тебя сюда позвал — просто показалось, подходящая атмосфера.       — Мне будто снова семнадцать, — Хосок вспоминает, что ему всё-таки приходилось спускаться в тот чёртов подвал: Енбин вечно тащил его туда, если нужно было записаться всем вместе или что-нибудь обсудить, будто нельзя было выбрать более приятное место — и странно, что таким образом даже тошнота для него связана с ностальгией.       — Тебе и сейчас не сорок семь, так что не делай подобное лицо, окей?       — И что ты можешь сказать мне здесь, что не мог по телефону? — он решает занять свободный клочок дивана, почти погребённого под кучей бумаг и одежды, с предчувствием, что разговор его ожидает долгий.       Чжухон садится на высокий стул в зоне, сравнительно свободной от хлама: там, за столом у занавешенного окна, видимо обычно кипит вся основная студийная работа — повернувшись спиной к монитору и прочей технике, он кладёт подбородок на край спинки и, свесив ноги по её бокам, ненадолго задумывается. Подбирает, наверное, слова. Он так озадачен, что, наверное, и в самом деле собирается сказать нечто важное.       — Я столько ждал... я так отчаянно ждал этого дня... — тем не менее, начало выходит довольно неясным, и Чжухон быстро переходит от взвешенных раздумий к эмоциям: — Поверь мне, я жил в сплошном ожидании... того самого момента, когда тебе наконец придёт в голову задать этот крайне важный вопрос: «зачем»... — тон его голоса скачет вверх-вниз. — Мне хотелось и раньше как следует объяснить тебе это, но я был убеждён, что вся моя искренность продолжит вылетать в трубу до тех пор, пока тебе самому не захочется разобраться...       — Может, перейдём сразу к делу? — Хосоку становится неприятно под шквалом этих восклицаний со скрытым намёком на обвинение.       — Перейдём-перейдём, но только сначала... вспомни кое-то, — он поднимает палец вверх, сопровождая это довольно долгой паузой: — Помнишь ли, что я сказал тебе в день твоего рождения, когда ты звонил мне насчёт подарка?.. Кроме тех объяснений, которые я уже тогда пытался до тебя донести, пока ты не обращал совершенно никакого внимания...       — Ты имеешь в виду фразу: «Я верю в тебя»? — Хосок заставляет его бросить этот тон, не то что раздражаясь, но скорее цепляясь за шанс хоть чем-то ответить на выпад: — Да, я хорошо помню. Я невольно вспоминал об этом всякий раз, когда мы потом ссорились.       Чжухон откидывается назад чуть ли не заодно со стулом и закатывает глаза так, словно сейчас это было ну совсем не к месту.       — Вот только не надо!.. Ссоры по мирским делам — это всё вторично, мы с тобой должны быть выше этого. И вообще на фоне того, ради чего мы сегодня пришли сюда, все материальные проблемы и противоречия по преходящим ценностям — совершенно пусты и бессмысленны. Я тебе вот что скажу: если бы даже мы не помирились вплоть до сегодня и грызлись, как шавки, едва увидев друг друга — то я бы всё равно вызвал тебя на этот разговор, едва убедившись, что ты готов к нему.       — Только не обращайся ко мне с лицом духовного наставника: тебе не идёт, и мне неприятно.       Чжухон снова театрально вздыхает. Похоже, он заставляет себя с смириться с непрошибаемостью Хосока перед его высокими порывами и воззваниями к чему-то более высокому, чем обычный людской шум. Хосок знает, к чему тот активно клонит, но — вот же парадокс — нарочно растягивает время. Вслух говорит, что хочет скорее перейти к делу, но в действительности боится слушать дальше.       — Для начала, признаюсь: я солгал, — Чжухон продолжает медленно двигаться к сути. — Я не верил в тебя ни капли — и только не думай, что это личное — я не верю в людей в принципе, когда дело доходит до выбора жизненного пути. Как везде уже тысячу раз было сказано, мы, люди, существа слишком глупые, слепые и зачастую обманутые социумом, чтобы уметь правильно выбирать такие вещи, но зато — чтобы ты не думал, что всё так плохо — я действительно верю в нечто другое. Это человеческое предназначение, — он снова поднимает вверх палец. — Эгей, только не смейся, хорошо?.. Я не каждый день кому-то раскрываю душу... в общем... согласно моему мнению... нет, моему сильному внутреннему чувству... любой из людей, попавших в наш мир, рождён для чего-то: я, ты и все вокруг — существование каждого из нас непременно оправдано некой более или менее высшей целью. Каким-то, скажем, конкретным делом. Оно разное у всех, но определить его легко: это то, с чем у тебя по жизни связано больше всего чувств, самых противоречивых, больше всего сомнений... это то, что ты бросаешь и к чему приходишь снова, неизменно, по спирали, что ненавидишь и любишь, чего боишься и желаешь... понял, да? Если в двух словах, это то дело связано с самыми непередаваемыми ощущениями, которые невозможно испытать больше никакими другими способами.       — И это правда для всех работает? — Хосок парирует, почти не задумываясь. — Не все люди, как ты, готовы положить целую жизнь от рассвета до заката на удовлетворение одной страсти... Многие до старости так и бьются в поисках дела: ничего им не нравится — а другие вообще занимаются чем-то разным до самой смерти и ничего, вполне себе счастливы.       — И всё же я убеждён, что именно занять своё истинное место в мире — единственный способ достичь не простого счастья... а полного, настоящего, абсолютного, — но Чжухона уверенно несёт всё в том же направлении: — Впрочем, я на своих убеждениях не настаиваю. Думай как хочешь.       — А в чём тогда смысл такой сомнительной концепции?       — Вот любишь же ты придираться! Ты вечные вопросы философии сюда обсудить пришёл или со своими собственными проблемами разобраться?.. Да не думай же про каких-то других людей, подумай про себя! Уж в ком, а в тебе-то точно моё описание отозвалось — ведь у тебя есть это дело, вокруг которого так или иначе крутится вся жизнь... и будет продолжать крутиться. Как я уже сказал, это эффект спирали: препятствия, сомнения и страхи сбивают человека с курса, заставляют терять понятие о своём предназначении на целые годы — но потом он всё равно возвращается к истоку... если, конечно, совсем не заплутал в тумане иллюзий, — Чжухон изображает руками туман, и наверное в его голове это должно выглядеть весьма правдоподобно. — Испытав бурю чувств, столкнувшись с препятствиями и разочарованиями, преодолев страхи и осуждение окружающих, разобравшись с сомнениями... в конце извилистой дороги он... — измождённый вздох. — Да чего я тебе всё объясняю, если ты сам ещё тот любитель возвышенных мотивов — короче, истинное счастье, в моём представлении, строится на том, чтобы прийти в один прекрасный день к тому, из-за чего твои глаза однажды загорелись и сердце забилось не в ритм. К делу, взявшись за которое, ты ещё ребёнком сказал «Вот этим бы я хотел заниматься всю жизнь...»       — Ага, насчёт этого я понял, — Хосок почти готов заговорить наконец о серьёзном: — Но мне хочется знать, зачем ты так давишь на меня сейчас этим философским тезисом?..       — Да потому что ты мне небезразличен! Я имею в виду... я давно тебя знаю, и ты мой друг. Поэтому я правда хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему. И глядя на то, как ты по собственной слепоте упускаешь своё счастье из-под носа... разве я могу просто стоять в сторонке?..       — Да нет, я не о том! — Хосок судорожно вздыхает. — Я спрашиваю: с чего вообще ты так уверен, будто музыка — и есть моё предназначение?..       Вопрос заставляет Чжухона зависнуть ненадолго в одной позе, с комично-изумлённым выражением лица — затем оно, правда, расплывается в снисходительной улыбке. «Тяжёлый случай, впервые вижу такую запущенность» — сказал бы он, было бы только кому.       — Знаешь, есть на свете люди сложные: такие, по которым вот реально не понятно с виду, чего они от жизни хотят и для чего вообще живут. Те, у которых вечно меняются ценности, отношения к вещам вокруг, к себе... всякие бывают люди, но ты... — Чжухон качается теперь вперед вместе со стулом, — ... ты в этом отношении прост, как бревно. И туп тоже бываешь, прости за такое выражение, как ствол деревца.       — Да я понять не могу, почему каждый второй человек, с которым я в последнее время общаюсь, пытается меня унизить...       — Никто не будет тебя унижать, если перестанешь давать повод: ты сейчас прямо как ребёнок, который верит, что можно спрятаться от реальности в лесном шалаше или замке из подушек — не хочешь признавать факты, зачем-то подвергаешь сомнению очевидные вещи, совсем не слушаешь себя... да даже когда я просто говорю слово «музыка», у тебя взгляд меняется! И ты уже несколько минут пялишься по сторонам на оборудование, сам того не замечая — уже только это разве ни о чём не говорит? — заметив, как Хосок напрягся, Чжухон всё-таки смягчается: — Впрочем, ладно... я понимаю. Принятие себя — вещь чертовски сложная. Будь это легко, люди не придавали бы этому такого громадного значения... Так что, в случае с тобой я был просто вынужден подождать. Чтобы подтолкнуть тебя к правде, я решил ждать до момента, пока ты не опустишься в самое днищное дно своей жизни...       — Хорошая оценка моего нынешнего уровня существования, достигнутого с таким трудом, — замечает Хосок с сарказмом.       — Не напрягайся, на самом деле дно — лучшая стартовая позиция для раскрытия собственного потенциала. Серьёзно, круче не придумаешь. Тебе даже, можно сказать, повезло.       — Это потому что от дна всегда можно оттолкнуться?.. — на ум приходит фраза, которую он когда-то слышал от Кихёна.       — Скорее потому, что на дне ничего обычно не держит, а следовательно, нет никаких беспокойств о возможных потерях, — в переизбытке эмоций Чжухон встаёт и начинает мельтешить ещё сильнее, повысив голос и иногда размахивая руками. — Сам оглянись и подумай: у тебя же сейчас практически ничего нет!       Хосок уже ничего на это не говорит, только кисло морщится.       — Но, — тот резко замирает, — что, если я скажу тебе одну вещь: эта абсолютная бедность... или, вернее сказать, несостоятельность... несёт в себе один огромный плюс?.. Ведь, поверь мне, я знаю, в чём твоя основная проблема, мешающая быть смелым — в чрезмерных требованиях к себе и завышенных ожиданиях. Ты из тех несчастных людей, которые больше всего на свете боятся ударить лицом в грязь... перед другими... теми, кто в них верит... имеет надежды... это заставляет ставить перед собой просто невообразимо высокую планку. Ту, которую даже в теории невозможно преодолеть.       Хосок ничего не может поделать и вспоминает про монстра: про то самое чудище, которое он однажды представил живущим под замком в своей душе, — эта тварь питается не только его гордостью, но даже и верой, и надеждами, и светлыми ожиданиями — а когда насыщается, то сразу рвётся наружу, чтобы причинить боль и всё разрушить. Хосок уже понимает, что это всё о страхе поверить в себя. А начинать что-то без веры — невероятно сложно. И выходит неразрешимое противоречие. Выбор: остаться на месте, оберегая свои чувства, либо попытаться сделать шаг вперед с риском снова испытать боль от разочарования в собственных возможностях — слишком невыносим.       — Да мы же все такие... Это типичная болезнь людей, рискнувших заняться чем-то всерьёз, — продолжает Чжухон, кажется, пытаясь изо всех сил поддержать его: — Даже я, думаешь, такой уж безмерно уверенный в себе человек?.. Я тоже боюсь провала: что меня не оценят, не примут, не поймут, или ещё хуже — что во мне разочаруются... Иногда из этого вырастает нехилая такая трясучка. И в некоторые дни... я даже мечтаю о том, чтобы никто меня не знал. О побеге — чтобы у окружающих не было никаких надежд на мой счёт, и чтобы никто не знал, на что я способен, вообще ничего особенного не ждал от меня. Только при таких условиях во мне возникает какая-то иллюзия свободы: будто я могу делать что угодно, не чувствуя риска. Вся моя уже полученная слава, любовь, достоинство и признание... я дорожу всем этим настолько, что скорее добровольно отдам, чем потеряю из-за собственной ошибки... Смеешься, да? — Хосок даже не улыбается; воздух вокруг него буквально скрежещет от напряжения. — Искушение поддаться эмоциям слишком велико, но я твёрдо знаю, что это неверный путь: из-за проклятого страха разочарований многие люди и топчутся всю жизнь на одном месте!.. Вместо следования по спирали они забиваются навечно, как крысы, в тёплый и безопасный угол — меняют следование своему предназначению на жизнь, лишенную взлётов и падений. Когда мы позволяем этому страху завладеть собой... то становимся неоправданно тревожными и излишне осторожными во всех своих действиях... глушим голос нашего сердца, чтобы не принимать рисковых решений... иногда мы вообще перестаём делать то, что нам нравится, опасаясь того, что однажды это принесёт нам боль! — наконец, Чжухон прямо смотрит Хосоку в глаза. — Чем громче твоё имя, тем темнее тень под ним. Чем больше людей наблюдают за тобой, тем страшнее сделать шаг!       — Я прекрасно понимаю, о чём ты, — бормочет тот, нервно сглатывая и не зная, куда деть руки, которые вдруг перестали лежать на месте и начали совершать какие-то судорожные движения. Кажется, что Чжухон неосознанно дал ему ответ на вопрос, который он задавал самому себе этим утром: — Я знаю, что значит страх, о котором ты говоришь... И именно по этой причине... Ты думаешь, я хочу испытывать его снова?..       — Ты хочешь сказать, что боишься испытывать страх? — глаза Чжухона становятся круглыми, как две монетки. — Действительно, запущенный случай.       Хосок вздыхает, взывая к собственной откровенности. В отличие от Кихёна, которому всякий раз надо устраивать чуть ли не пытку, чтобы чего-то выведать, он сам, кажется, только и ждёт момента, чтобы перед кем-нибудь высказаться.       — Нет, не страха... скорее, своей слабости. Чего я действительно боюсь, так это потерять над собой контроль: снова начать испытывать разрушающие, нерациональные и глупые чувства. Не справляться с собой и своими сомнениями. Я думаю, что становлюсь лучше в этом — но не уверен. Как я могу начать делать что-то, не имея в голове чёткой картинки успеха?       Чжухон понимающе кивает. Он проходит к дивану и садится рядом, с трудом расчистив себе место — раздаётся пронзительный скрип пружин — Хосок ощущает тёплое и мягкое прикосновение ладони на своём плече, горячее дыхание опаляет его щёку — и всё же он не встречается с Чжухоном взглядом, а по привычке сверлит пространство перед собой.       — Что ж, испытывать некоторые чувства бывает страшно... но разве ты по-настоящему не боишься другого: их не испытать? Стоило бы, — спустя довольно длительную паузу его голос раздаётся так близко, что буквально проникает под кожу. — Я говорю о других: светлых, красивых, искренних чувствах — неужели тебе не страшно пройти до конца свой путь, так и не попробовав вкус настоящего счастья и даже не попытавшись завладеть им? Не думаешь, что будешь винить себя за это? — Чжухон отстраняется, откинувшись назад и похоже импровизируя в своих рассуждениях, что неудивительно, ведь на рэп-баттлах он мастер фристайла: — Жизнь, в которой нет ничего — лишена страхов, сомнений и боли. Она комфортная, но зачастую... совершенно бесполезная. Выбирая между тем, чтобы существовать в ограниченности, вне всякого вызова и душевных волнений, отказавшись от достижения цели... и тем, чтобы не существовать вообще — не подумав, я выбрал бы второе. Может быть, я просто такой человек: брошусь за своей страстью в пламя и переживу любое падение, даже со сломанными костями. Возможно, ты не такой, и я тебя иным не сделаю — но попытаюсь доказать, что жизнь в моём представлении не так уж и плоха. По крайней мере, я планирую вбить в твою голову одну мысль, которая уже сотню раз доказала свою правдивость — помнишь, что я ещё сказал тебе в твой день рождения? — про боль. Немного поясняю: в жизни не так уж много вещей, которые приносят нам только хорошее или только плохое. То, из-за чего мы вынуждены испытывать одни из самых болезненных чувств, и то, что принесёт нам самое безграничное счастье в итоге — может оказаться одним и тем же по итогу дел. Не всегда, конечно. Но под твой случай, я думаю, подходит. Как под мой. Я не буду ещё раз рассказывать, как из-за своей музыкальной страсти я поссорился с семьёй, бросил образование и, чудом устроившись в общежитие для иммигрантов, копил деньги со скудной зарплаты на стройке, чтобы сейчас серьёзно заниматься тем, что мне нравится.       Хосок хорошо знает эту историю. А ещё он знает, что путь Чжухона, пожалуй, уж слишком экстремален для него.       «Но тебе всё равно придётся встретить этот страх, он — неизбежен, — это фраза звучит в голове эхом, в котором смешался голос друга и его собственный мысленный шёпот. — Если хочешь чего-то добиться, будут и тёмные времена, всегда. Ты уже убедился, хорошие чувства тесно связаны с плохими: без вторых не бывает первых — надо только научиться выбирать правильную сторону. По дороге к цели пройти сквозь чёрное и белое, не надеясь на обходной путь».       — Я верю, что путь к достижению счастья без всякой боли тоже возможен, — неожиданно произносит Чжухон. — Но тот свет, который видишь, проходя через тьму — всегда гораздо ярче. Тем более мне кажется, что не так уж плохо испытать на себе как можно больше трудностей и безвыходных положений именно в нашем возрасте — зато не придётся мучиться потом, когда сил станет меньше и нервы будут уже ни к чёрту.       — Я не хочу жить так вечно, — признаётся Хосок, качая головой. — Не иметь ничего. Бояться сделать шаг. Надеяться на некое расплывчатое счастье в будущем... честно говоря, иногда это просто невыносимо. Но в то же время, сделать что-то я не могу. Да и не знаю, что делать. Мои руки связаны, и я как будто совсем беспомощен.       — Будет гораздо легче, — зажмурив глаза, он только слышит, как Чжухон снова придвигается к нему, — если вспомнишь, насколько дорога для тебя музыка.       Хосок машинально представляет в душе яркий свет: громадную сферу, сияющую жёлтым и голубым — почему-то именно эти цвета ассоциируются у него с вдохновением, фантазией и полётом эмоций; свет наполняет изнутри теплом, уверенностью, верой, и тогда он анализирует каждое своё ощущение, чтобы разобраться с собой и с тем, что чувствует. Какую это имеет для него ценность?..       — Когда-то я думал, что могу жить только ради музыки, — мысль, невольно высказанная вслух, заставляет его усмехнуться.       — Это оно и есть, — Чжухон радостно скалит зубы. — Это то, благодаря чему многие держатся, хён, и я в том числе. Если бы каждое мгновение жизни я не продолжал помнить, что моё дело значит для меня, и без конца не напоминал себе о том, насколько прекрасно чувство, которое я испытываю, когда погружаюсь в творчество — давно свалился бы не просто на дно, а даже ниже. Потому что нельзя сказать, что я сейчас цепляюсь по жизни за что-то ещё, кроме этого. А у тебя хотя бы есть Кихён, ради которого ты, кажется, так старался в последнее время не погрязнуть в апатии и депрессии.       — Кстати о Кихёне, — Хосока даже ни капли не коробит, что Чжухон приплёл его сюда. — Он сегодня впервые увидел моё старое выступление и тоже сказал довольно твёрдо, что я должен вернуться к музыке.       — Ну так послушай его, если меня не слушаешь!       — В какой-то мере, я и нахожусь здесь только потому что послушал, — Хосок наконец признаётся, какой именно ищет ответ: — Ты сказал: сложнее всего начать заниматься тем, к чему давно не притрагивался, я и сам это знаю — но даже не представляю, как именно это сделать! Да я, честно говоря, на самом деле хотел бы попробовать... Но меня накрывает ступор. Просто не знаю, за что браться и с чего начать.       Улыбка у Чжухона, как всегда, очень мягкая и даже покровительственная. А Хосок уже смиряется с ролью слепого котёнка в этой ситуации и с тем, что нужно терпеть снисхождение на себе, чувствовать беспомощность и стыд — уж у Чжухона-то точно есть право так на него смотреть. И он ведь и пришёл сюда за его помощью, так что глупо хранить при себе какую-то гордость, а уж тем более оскорбляться.       — Ты не новичок, помнишь? — но Чжухон ведёт себя совсем не так, как Хосок от него ожидал. — Ты знаешь, что делать и как — не понимаешь только, как поступить со всеми своими бешено роящимися мыслями и противоречивыми чувствами. Так вот, очевидную вещь скажу: задвинь их куда подальше. Прямо сегодня, как только придёшь домой, просто возьми и начни, неважно, как, неважно с чего — главное, сделай первый шаг, даже если он будет крошечным. Не мысли и даже не чувства должны руководить тобой — а нечто вроде инстинкта. Поскольку понимание музыки и любовь к ней заложены у тебя в крови, всё начнёт получаться само собой. Просто отпусти всё... делай, что придёт в голову... и живи этим моментом, просто прочувствуй его.       — Ну допустим — а потом что? — Хосок невольно перебивает, впиваясь в него тревожным взглядом.       — Не жди, что я или кто-то другой тебе скажет: ты и сам прекрасно знаешь всё... сам придумаешь или поймёшь, что делать, если будешь иметь на то желание. У каждого свой путь, а я для тебя не наставник и не тренер. Надеяться на то, что кто-то по шагам объяснит тебе путь к успеху — позиция ребёнка.       Хосок сконфуженно отводит глаза. Если быть совсем честным, может быть, именно такого ответа он изначально и ожидал... И этот подход абсолютно не в новинку для него: даже в подростковом возрасте никто не учил ему ничему специально, даже не направлял толком по верному пути, тем более не консультировал — везде и во всём он был вынужден разбираться, справляться и искать совета сам. Так что Хосок даже ничуть не расстраивается из-за ответа, а просто отбрасывает наивные надежды спихнуть на чужую спину часть своих проблем.       — Я не такой, как ты, — и всё же есть кое-что, что кажется ему слишком большим препятствием. — И не такой, как твои друзья. Я не смогу жить, как вы, и не хочу. Во мне нет того, что есть в вас, поэтому я не думаю, что я могу добиться уровня даже ваших успехов, не говоря уже о большем... это глупо, но это так.       — И что же ты имеешь в виду? — Чжухон хмурится, проследив за его взглядом, блуждающим по студии. — Всё, что тебе нужно — это страсть. И я уверен, ты не обделён ею. А уж чем тебе её удовлетворять, где и какими методами пробираться к успеху — это уже только твоё дело. Не смотри на других, когда занимаешься делом: все люди разные. Тем более ты скорее индивидуалист по природе.       Хосок машинально кивает, но всё же показывает ему взглядом, что не совсем понял.       — Как и я, — тот продолжает, — в этом мы с тобой похожи, и поэтому же, во многом, нам так и не удалось нормально сработаться друг с другом в «Серой лошади». Причина, по которой все гнали на меня... будто бы я оторван от коллектива... и не делаю ничего для клуба... тоже в этом. Но в действительности я делал: искал деньги и старался ради блага всех — просто своими способами. Я такой человек, который не любит сидеть и долго думать, что-то часами обсуждать... мне гораздо проще найти собственный способ для помощи делу. И прости, иногда — или даже довольно часто — я воплощал свои идеи в жизнь, не советуясь ни с кем, и в частности с тобой. Теперь, хорошенько подумав об этом, я признаю свою вину.       — Что было, то прошло, — Хосок машет рукой. — Я тоже вёл себя как тот ещё гордый ублюдок.       — В какой-то степени, ты даже хуже меня в этом отношении... — Чжухон неожиданно соглашается. — Та работа тебе совсем не подходила: там, где нужно было давать другим свободу и только направлять всех, ты не мог положиться ни на кого и вечно пытался сам всё контролировать. И не хочу сказать, что занятия в коллективе тебе вообще противопоказаны — это не так. Но перед тем, как стать частью какой-то команды, даже всего лишь из двух-трёх человек, ты должен иметь безоговорочную веру к её членам, и, в первую очередь, к самому себе. Тебе просто необходима уверенность в собственной способности сделать всё правильно. Для начала, в собственных глазах ты обязан стать человеком, на которого можно положиться.       — И что ты хочешь сказать этим?..       — Начиная свой путь в чём-то новом, лучше делай это один: совершенствуйся постепенно, ищи те методы, которые комфортны именно тебе, обретай уверенность — чтобы потом не чувствовать вины перед теми, кому в будущем придётся иметь с тобой дело, — Чжухон делает которую заминку, как бы засомневавшись, стоит ли продолжать: — Это может занять довольно много времени... но честно говоря, я убеждён: ты ни за что не построишь прочных отношений с кем-то другим, пока не разберёшься в самом себе.       Хосоку хочется спросить: «на что ты намекаешь?» — но он сдерживается. Только цепляется за эту мысль: «делать ради себя... ради себя». Кажется, что он и так двадцать лет прожил внутри собственной головы, и это положение ему просто в край осточертело. С другой стороны, Чжухон тоже прав: для него сейчас искать какой-то коллектив или группу, чтобы туда втиснуться — совершенно не вариант, потому что контакты с новыми людьми, а особенно в плане такого интимного дела, как сочинение музыки, Хосока совершенно не прельщают. Вообще, он мог бы заняться этим лишь ради собственного самоудовлетворения в надежде найти источник счастья и внутренней гармонии — ничего не ожидая, ни на что не надеясь, не имея ни перед кем обязательств. В нём ведь достаточно знаний, опыта — а чего не хватает, он найдёт способ набрать — по-настоящему недостаёт лишь уверенности. Но не имея рядом никого, кто поддержит и станет опорой... как далеко он продвинется на одной только своей любви к музыке?       — И что ты думаешь? — Чжухон внимательно всматривается в его напряжённое лицо. — В любом случае, запомни, что ты не должен ничего и никому — то, что ты делаешь, ты делаешь только потому, что тебе это нравится, и в первую очередь для себя.       — Спасибо... правда спасибо, — Хосок чувствует, что уже получил достаточно пищи для размышлений и теперь ему остаётся только осмыслить всё. — Я смогу разобраться сам дальше... — он некоторое время молчит, не зная, за что бы ещё зацепиться, потому что какая-то неясная сила говорит ему, что пока ещё рано уходить. — Жаль только... что кроме всего этого, есть и посторонние вещи, никак прямо не связанные с музыкой, которые грызут меня изнутри и мешают расслабиться.       — И я, кажется, подозреваю, о чём ты.       Хосок уверен, что Чжухон подумал не о том в первую очередь. Он сам удивлён, что за мысли в последнее время стали его беспокоить.       — Я много думаю в последние дни о Хёну-хёне. Что же он чувствует сейчас... оставшись почти без поддержки... находясь в своём отчаянном положении... должно быть, он разбит, и из-за этого я чувствую себя виноватым.       — Не скажу, что уж слишком: хён всё-таки сильный, покрепче тебя будет, — тот не сдерживается и хихикает. — Но очевидно, что он в определённой степени подавлен. Сейчас в основном Хёнвон взял на себя заботу о нём: крутится рядом, следит и помогает тому не раскиснуть. Они вдвоём сейчас ищут способ выбраться из кризиса. И, честно говоря, я совсем не ожидал от Хёнвона подобной заботливости.       — Да Хёнвон вообще интересный тип, — Хосок цедит, стараясь заглушить в себе всякие чувства и игнорируя любые отголоски тупой боли. — Вроде бы та ещё заботливая светлая душа, а иногда говорит и делает такие жестокие вещи, что придушить его мало.       — Нам никогда не понять, что творится у других людей в головах... — Чжухон наконец расслабляется и откидывается на спинку дивана. — Впрочем, опять же, насчёт Хёну я способен однозначно сказать, что сдаваться он не собирается.       — Значит, — Хосок наоборот упирается локтями в колени, перейдя на новый виток раздумий, — ты говоришь, что у каждого есть своё предназначение в жизни... и человек, если будет по-настоящему верить и упорствовать... рано или поздно придёт к нему, так?.. Опираясь на твою логику, если Хёну продолжит стараться, успех и достижение мечты в будущем ему гарантированы, даже если сейчас в его жизни идёт чёрная полоса?..       Чжухон тоже хмурит лоб, пропуская сквозь себя эти мысли, и его взгляд по какой-то причине затрагивает тень сомнения.       — Честно говоря, я не уверен, что то, чем Хёну сейчас занимается — это действительно дело его жизни, — признаётся он. — Когда смотрю на него, у меня чувство, будто... он не на своём месте. Делает что-то не то.       — Но ведь он так старался на протяжении этих двух лет!       — Вот именно, только двух лет... а я-то присоединился к его авантюре с «Серой лошадью» раньше, чем вы с Хёнвоном. Я знал его почти с тех пор, как он приехал в Сеул, и это было куда раньше, чем в позапрошлом.       — Хён разве не отсюда?..       — Неа, — Чжухон качает головой. — Вроде бы, из какой-то деревни в пригороде. После выпуска из школы он переехал сюда от родителей к старшему брату, бизнес которого уже в то время развивался и вставал на ноги. Тогда, в самом начале, он особо не заботился о развитии этого самого бизнеса и говорил только о том, как сильно ему нужны деньги: у Хёну тогда была девушка, и я думаю, он отчаянно искал способ как-то заработать на безбедную жизнь с ней. Но потом что-то случилось, они разошлись, — Чжухон напряженно хмурится, словно вытягивает из себя воспоминания. — И только после того он стал так сильно одержим этим клубом и его развитием. Бросил всякие молодёжные хобби, стал строить из себя такого взрослого серьёзного управленца... словно его подменили.       «Девушка, значит...» — Хосок мгновенно вспоминает про фотографию в рамке. Всё-таки кажется, что за этим должна стоять какая-то непростая история.       — Короче, странно, — делает максимально простой вывод Чжухон. — Я правда знаю, что значит для хёна «Серая лошадь» и почему это так. Но в любом случае, тебя это сейчас совершенно не должно волновать! Хёну будет в порядке. Мы с Хёнвоном присмотрим за ним. А ты... занимайся своими делами и ни о чём не беспокойся, окей?..       — Но есть ещё кое-что, что меня напрягает и от чего отмахнуться так просто уже не получится, — Хосок прерывает его. — То, о чём скорее всего сразу была твоя мысль.       — Ты о Чангюне?..       — Сколько не заставляю себя, всё никак не могу перестать вспоминать про него! — Хосок прикладывает ладонь ко лбу, нервно кусая губы. — Хотя прошло уже достаточно времени с тех пор, как мы в последний раз пересеклись... иногда думаю, может я зря дёргаюсь?.. может, он больше не появится?.. Но всё равно раз за разом возвращаюсь мыслями к той сцене в клубе... и всё думаю... если бы ему нужно было что-то от меня... или даже от Кихёна... наверное, он бы уже давно дал об этом знать.       — Я видел Чангюна ещё пару раз, когда заходил в «Пьяную вишню». Не уверен, но кажется он навёл там какой-то сильный кипиш: то есть, ему сейчас явно есть, чем заняться — тебе имеет смысл спокойно вздохнуть, вот только надолго ли...       — Что именно изменилось там с его появлением?       — В первую очередь, я слышал, что Бокджу резко приостановил большую часть своих тёмных делишек с наркотиками, и это просто какой-то нонсенс. Можно предположить, что через Чангюна он получил предупреждение от своего кузена... Я должен уточнить, дело в том, что в широких кругах семья Им никогда не позиционировала себя криминальной. Они мутные, конечно, но просто потому что богатые — и только один Бокджу в открытую позволяет себе промышлять всякими непотребствами. Может быть, семья стала замечать, что его интриги притягивают слишком много внимания не только людей в районе, но и полиции?.. Если имя семьи вдруг прозвучит где-то в криминальных разборках, то конечно же это может поставить на её репутации большущую кляксу... Возможно, Чангюн появился рядом с Бокджу именно сейчас только затем, чтобы предостеречь его и попросить быть... осторожным?.. Я не знаю... Я не хочу лезть в это, — Чжухон жмурится и резко спрашивает: — Напомни мне, почему ты вообще решил, что его хоть чем-то может интересовать твоя ничем не выдающаяся персона?..       — Потому, что он обо мне спрашивал?       — Не о тебе — как я понял, он спрашивал про Кихёна.       — Ещё лучше...       — В любом случае, — Чжухон явно пытается его успокоить, — не буди лихо, пока оно тихо. Не волнуйся о Чангюне, пока тот больше не возникает в поле зрения — глядишь и пронесёт.       — Я могу попросить тебя поглядывать за ним? — Хосок наклоняется почти вплотную и зачем-то понижает голос. — Пожалуйста.       Чжухон фыркает.       — Найми себе частного детектива для таких дел!       — Откуда у меня на это деньги?.. — Хосок хмурится. — Если уж теперь я собрался вкладывать все средства и силы в «развитие себя», как ты выразился...       — Ах, ну да!.. В самом деле. Лучше, если ничто не будет тебя волновать лишний раз, — Чжухон несколько раз усиленно кивает. — Хорошо, так и быть. Я бываю в «Пьяной вишне» время от времени, и если вдруг замечу что-то странное, связанное с Чангюном, обязательно скажу тебе.       — Спасибо.        У него будто гора падает с плеч. И не только по этой гнетущей причине в виде мутного навязчивого типа — а вообще. Разговор с Чжухоном, кажется, дарит Хосоку второе дыхание: тот совсем не объяснил, что делать, конечно — но внушил толику так необходимой сейчас уверенности и хоть как-то его направил.       — И всё же, — Хосок хочет уточнить напоследок. — Ты так и не ответил конкретно на вопрос: зачем ты подарил мне синтезатор?..       — Ох... — тот задумчиво хмурится, но в итоге отвечает по максимуму просто: — Потому что владеть этой вещью — твоя судьба, скажем так.       «Вот же фаталист чёртов», — уже позже, стоя на улице, Хосок думает об этой фразе и невольно раздражается.       Хотя потом задумывается и обнаруживает, что его вполне устраивает даже такой ответ.