Sick Boy

      Следом за просветлением, которое как-то незаметно наполняет дни смыслом, само собой приходит и забытье. Не то забытье, о котором Хосок думает с ужасом: чувство медленного и безнадёжного погружения в гнилостную яму, когда мозги плывут, а тело словно начинает разлагаться при жизни, потому что под рёбрами одна только бездонная пустота и нет мотивации лишний раз пошевелиться — это безумный и неосознанный полёт, пьянящая эйфория и взрыв эмоций, стирающий границы времени. Теперь, когда бы Хосок ни садился за синтезатор или ноутбук, чтобы встретиться со своей забытой страстью: утром, вечером, днём, ночью — он часами не может остановиться. Подходят к концу те выматывающие дни, когда любая работа была в тягость, когда временами хотелось только лежать, завернувшись в одеяло, и бессмысленно смотреть в потолок — пропадает необходимость заставлять себя существовать, ползти с трудом изо дня в день, не видя причины для этого, и наблюдать за тем, как время течёт мимо в никуда — кажется, что Хосок ещё никогда так отчаянно не хотел жить, как сейчас, и не ждал каждый новый день с таким предвкушением.       Что изменилось? — он оглядывается по сторонам — та же тесная комната, привычный пейзаж в окне с ржавым налётом наступающей осени, мятая домашняя рубашка на нём, остатки яичницы в тарелке на подоконнике — всё это привычные атрибуты его прежнего, вообще не замысловатого, если даже не легкомысленного существования. Но в его жизни появился смысл, и это что-то да значит, всё-таки. Теперь ему есть ради чего вставать по утрам, и искреннее желание это делать тоже не заставляет себя ждать.       — Буквально не узнаю тебя в последнее время, — всё тело отзывается трепетом, когда ладони Кихёна мягко касаются плеч, а его шёпот как всегда заглушает раздумья.       — Это хорошо или плохо? — Хосок убирает пальцы с клавиатуры и садится на стуле вполоборота, поглядывая с любопытством через плечо.       Кихён неопределённо качает головой: задумавшись, машинально проводит по его спине сверху вниз кончиками пальцев — и Хосок блаженно млеет, даже закусывает губу от удовольствия, когда по местам прикосновений пробегают мурашки. И всё равно ему с трудом удаётся оторвать взгляд от экрана, на котором пестреют разноцветные полоски шкал, панели, бесчисленные кнопочки, ползунки, звуковые дорожки — ядро его сознания по-прежнему там, глубоко в работе, между границами измерения, в котором последовательности цифр можно обратить в красоту.       — Мне даже смотреть туда страшно, — бормочет Кихён, отводя взгляд в сторону. — Как у тебя ещё мозги не заклинило c этим дьявольским софтом?.. Хватит ломать глаза, посмотри на меня прямо, — с этими словами он берёт голову Хосока в ладони и почти насильно разворачивает в себе.       — Ты жалуешься на недостаток внимания? — тот отвечает, не сдерживая лукавой улыбки.       — Нет, мне просто скучно, — Кихён наклоняется ближе, почти прикладывает голову к его плечу, заглядывая в экран под другим углом, как будто так ему может стать понятнее. — Чем же ты всё-таки занимаешься?       — Балуюсь, — Хосок поспешно сворачивает окно звукового редактора. — Вспоминаю, как что работает.       — Ты тратишь на это по нескольку часов в день... — тот растерянно хмурит брови.       — И тебе всё-таки это не нравится?..       Музыка захватила Хосока. Накрыла ледяной волной, погрузила ко дну и снова вытолкнула на воздух — буквально преобразила его в нового человека. По его жилам теперь течёт совсем другая кровь, насыщенная кислородом; разум чист, словно там живёт лёгкий порывистый ветер, сметающий всю грязь и пыль; даже его мышцы наполнены энергией сильнее, чем в то время, когда он регулярно ходил заниматься в зал. Творчество стало для Хосока громадным и неиссякаемым источником сил — когда он избавился от страха выпустить наружу эмоции и заткнул куда подальше мысли о собственной безнадёжности, его жизнь как-то сразу, даже без особых усилий, пролегла по ровной прямой дорожке вперед, через прекрасное настоящее к ещё более прекрасному будущему.       И всё-таки Хосок боится, что может слишком сильно зависать в фантазиях по вечерам.       — Я хочу сказать, что мне бы на твоём месте уже давно надоело... — Кихён отстраняется и, ещё сильнее развернув крутящийся стул к себе, пристраивается к Хосоку на колени. — Но честно говоря, всё равно я очень рад... видеть тебя таким, — сердце не может не растаять от его нежной улыбки. — Смотрю на то, как ты сейчас наслаждаешься жизнью... своим делом... и мне тоже становится на душе... очень хорошо.       — Но разве ты?.. — осекшись на полуслове, Хосок приближает ладонь к его лицу и ловит выражение тёмных глаз: они очень близко, но чувство, тенью лежащее в них — настолько глубоко, что можно утонуть, пытаясь его разглядеть. — Разве ты сам не наслаждаешься?..       — Наверное, я ещё не научился, — Хосоку почему-то не по себе от такого ответа, но Кихён только смеется, вцепившись обоими руками в его футболку. — Прости. Возможно, чем больше я буду смотреть на тебя в хорошем расположении духа, тем проще и мне самому в конце концов станет чему-то радоваться.       Хосок без всякого предупреждения подхватывает Кихёна на руки и кладёт на рядом стоящую кровать — и, не оставив тому ни малейшей возможности сопротивляться, нависает сверху. Его как всегда доводит до дрожжи и изнеможения вид влажных, чуть приоткрытых губ, и белая шея, на которой ещё можно увидеть едва заметные алые следы поцелуев, и открытые ключицы на краю глубокого разреза майки — а запах кожи сводит с ума, отдаляя прочь реальный мир. Наверное, это странно и даже глупо, что Хосок до сих пор смотрит на Кихёна с таким жаждущим трепетом, но он ничего не может с собой поделать: ему вообще всё в этом мире в последнее время кажется каким-то преувеличенно красивым, а Кихён — особенно. Кажется, он может просто часами любоваться им, оставляя позади мир вокруг... и все свои страхи.       — Что ты делаешь?.. — Кихён уже привык таким выпадам, поэтому он спрашивает исключительно из приличия, ну или потому, что у Хосока слишком идиотское лицо.       — Почему, даже когда дела идут хорошо, у тебя всё равно такой грустный голос?.. — вырывается у него само собой, и он ловит себя на мысли, что хотел бы, больше всего на свете, чтобы в этих удивительных глазах напротив тоже отразилась красота мира, которую видит он сам. — Не могу больше слушать...       Хосок перестал думать о то, что какая-нибудь неприятность может снова сломать их. Уже какое-то время он засыпает без снотворного, потому что не боится завтрашнего дня. Он старается не думать о том, что происходит у Кихёна в голове: не придаёт преувеличенного значения каждой странности в его поведении, каждому долгому печальному взгляду, невзначай брошенной гнетущей фразе. Он просто пытается жить без боли. Не позволяет тревоге и страху подойти к себе даже на миллиметр. Иногда это сложно: бывает, что он по-прежнему просыпается среди ночи в панике — бывает, в эти моменты обнаруживает, что Кихён тоже не спит: лежит рядом, безжизненно глядя в потолок, или зачем-то торчит в ванной с выключенным светом — а утром опять делает вид, что ничего не случилось. Если не ночью, то хотя бы при свете дня Хосок пытается сохранять свет и в их душах.       Тепло родной квартиры, осознание веры в душе, мягкие простыни, горячие прикосновения и губы, которые хочется целовать долго-долго — может ли это больше никогда не заканчиваться?.. Гармония, доверие и лёгкость: если всё снова рассыплется в прах, Хосок не переживёт этого. Он возненавидит мир за его несправедливость.       — Обещай мне, что станешь счастливым, — Кихён шепчет ему на ухо, так тихо, что его слова мгновенно растворяются в воздухе: кажется, тот тоже поддаётся моменту, какому-то невероятно сильному чувству в нём. — Обещай, что... это произойдёт на моих глазах.       — О чём ты говоришь? — Хосок хмурится, отстраняясь от него на вытянутые руки. — Иначе никак не может быть, потому что ты — важнейшая часть моего счастья. И не надо думать, что я тебя заброшу со своей музыкой... Не считаешь ли, что я стал о тебе меньше думать, когда занялся хобби?..       — Хён, ты сможешь стать счастливым без меня? — но Кихён пропускает мимо ушей его последнюю фразу, и бледно-розовые губы краснеют, потому что он сильно закусывает их. — Скажи, у тебя может получиться?..       — Не понимаю, какого ответа ты добиваешься.       Хосок резко отпускает его и садится на кровати рядом: Кихён всё-таки искусно владеет способностью даже самое вдохновлённое настроение омрачить за секунды какой-нибудь странной ерундой. Тот явно тушуется, сконфуженно проводит ладонью по лицу — и смотрит виновато, с молчаливыми извинениями.       — Однажды ты сказал мне, что захочешь уйти когда-нибудь, — Хосок бормочет мрачно и глухо, избегая встречаться с ним взглядом. — И только не говори теперь, что с того дня ничего не изменилось.       — Нет, ты не так меня понял... — Кихён нервно откашливается. — Я просто... не хотел бы становиться в твоей жизни кем-то по-настоящему важным и незаменимым. Чрезмерная привязанность к человеку не может закончиться ничем хорошим... я так думаю.       «Смирись, у каждого свой загон, — Хосок всеми силами сохраняет самообладание: по крайней мере, подобный ответ намного лучше того, что он боялся услышать. Вообще-то, ему и самому было безумно страшно сближаться с людьми до Кихёна. Только с ним что-то пошло не так. Вроде же сам взял себе за правило... не признаваться в любви, не питать надежд больше ни на одну живую душу в этом мире и всегда держать в голове мысль, что старое доброе одиночество может настигнуть в любой момент, заключить в объятия, потому что жизнь непостоянна, люди непостоянны, и боль приходит, откуда не ждёшь... но неужели ему нельзя даже помечтать?       — Нет, пожалуйста — говори что хочешь, можешь даже разозлиться, но только не доставай свой чёртов телефон! — Кихён хватает его за плечо, когда замечает, что Хосок засунул руку в карман. — Ты меня этим уничтожишь.       — Что ты опять несешь?.. — он недоумевает, но всё-таки останавливается.       — Ты в нём иногда пропадаешь, — тот бормочет, почти шёпотом. — Тебя время от времени будто что-то затягивает в него, как в чёрную дыру: тогда ты стоишь и пишешь, часами что-то строчишь в заметках, не отрывая взгляда от одной точки, так что до тебя в этот момент не докричаться — хоть бомбы рядом взрывай. Для меня, знаешь, это выглядит жутко — а в ресторане все начали шептаться, что у тебя девушка появилась, и вы с ней так увлечённо переписываетесь...       — Ну да, разумеется, чем я ещё могу заниматься... настало время совершить обратный каминг-аут, — Хосок саркастически морщится. — Это начальница придумала, да?..       — В любом случае это выглядит неадекватно.       — Ну спасибо.       Хосок обиженно хмыкает и ещё сильнее отворачивается к окну. Этого не понять даже Кихёну: ведь он сам говорил, что считает людей, погружённых в творчество, чуть ли не за фриков конченых — чего с него взять, не говоря уже о прочих... Вот только злиться на него долго не получается: ущемлённое сердце поэта безнадёжно тает снова, когда любимые руки обнимают со спины, и сладкое тягучее тепло разливается по телу от макушки до кончиков пальцев. Кихён всегда обнимает очень нежно и чутко.       — Ты пытаешься песни писать, да?.. — кажется, что этот вопрос задан с самым искренним любопытством.       — Вспоминаю, как это делается, — Хосоку ничего не остаётся, кроме как неохотно признаться. — И пока выходит не очень.       — Но почему же ты никогда ничего мне не показываешь...       — Ещё чего не хватало! — он так дёргается, что буквально отпихивает Кихёна от себя в сторону.       Смиренно завалившись набок, тот остаётся лежать и пристально смотрит снизу вверх: на его губах играет эта колкая ухмылка, которую всегда охота чем-нибудь заткнуть — и Хосок даже не знает, рад он или нет тому, что в последнее время Кихён осмелел и снова стал дразнить его за маленькие слабости. С одной стороны, приятно увидеть в нём какую-то часть себя прежнего, даже ту раздражающую, саркастически-язвительную часть — это всё равно лучше, чем вечно пришибленный вид и страх сказать лишнее слово; с другой — стыдно как-то. На насмешки Кихёна Хосок никогда не злится, но всякий раз глупо после них смущается, и того это наверняка забавит ещё больше.       — Иногда я прямо забываю, что ты такой ребёнок, кошмар... — сейчас он даже закатывает глаза, едва сдерживая смех. — Настолько, что даже играть передо мной отказываешься до сих пор.       — Я не так уж и хорошо это делаю! — Хосок пытается защититься. — Нечего тебе там слушать!       — Нет, я уже был как-то свидетелем твоей игры, — Кихён резко садится: его лицо становится, ни с того ни с сего, до невозможности серьёзным. — И думаю, ты очень грубо поступаешь со мной, лишая возможности быть рядом в эти моменты и наслаждаться. Ведь мне очень нравится музыка и мне нравишься ты... поэтому, не вижу причин думать, что я не оценю, и тем более испытывать стыд за что-то.       Хосок почти давится воздухом, резко вскакивает с места и проходит аж до окна, чтобы не встречаться с Кихёном взглядом. И даже если тот теперь таранит взглядом его затылок, качает головой и думает: «вот точно, ребёнок» — всё равно. Эти слова, «ты мне нравишься... »... вроде бы и мелочь — а сердце, что б его, тарабанит так, что начинает болеть под грудью.       — Я... я только стану немного получше, и тогда обязательно всё покажу тебе, — выдавливает Хосок из себя через силу, разглядывая силуэт собственного отражения в окне.       — Тогда... — он слышит, как Кихён встаёт с другой стороны кровати. — Лучше возьми такую песню... которую у меня получится спеть.       Кихён уходит, как всегда, будто бы так и надо — Хосок поворачивается и растерянно, с лёгким смущением, смотрит ему вслед. Недолго стоит какая-то особенная и благоговейная тишина — а потом нарушается короткой вибрацией со стороны стола. Хосок хмурится. Не так уж и часто Кихёну кто-то пишет.       — Посмотри, вдруг это важно, — он догоняет того у ванной и кладёт ему в руку телефон экраном вверх: у него нет плохой привычки читать чужие сообщения, но он успевает заметить, что номер не определён.       — Это... — Кихён на мгновение зависает, затем быстро жмёт кнопку и блокировки и сует телефон в карман. Ему не под силу скрыть от Хосока напряжение, взметнувшееся откуда-то снизу и окутавшее его, как грозовое облако. — Ничего важного.       Хосок позволяет ему запереться в ванной на двадцать минут и всё это время как-то бездумно, меланхолично разминает пальцы. Чтобы сыграть что-нибудь, наверное — или просто так. Он не чувствует раздражения или недовольства. Он больше не воспринимает в штыки то, как откровенно ему лгут. Если Кихён передумает и захочет и рассказать что-то — он выйдет и расскажет, верно?..       — Слушай, — тот действительно вскоре появляется у двери, причём с совершенно сухими волосами, зато покрасневшим после умывания лицом. — Иди сегодня без меня в ресторан. Я вспомнил, у меня есть одно дело...       — Весьма внезапно, — замечает Хосок с достаточно явным сарказмом.       — Да просто...       Чтобы Кихён сказал ему «иди сам» — это нонсенс. Весь последний месяц он только и делал, что искал самые идиотские предлоги, лишь бы не появляться на улице в одиночку: Хосок считал это остатками невроза, из-за которого тот всё никак не мог почувствовать себя в безопасности на улицах города. И если у него не получалось составить Кихёну компанию (чаще всего, из-за несовпадения рабочих смен), тот просил Минхёка, с которым всегда работает в паре — но не с блондином связаны эти нынешние его дела, Хосок почти уверен.       — Ты к матери? — просто чтобы не оставлять всё как есть, он решается ткнуть наобум в один довольно вероятный вариант. Всё-таки такое уже было, что Кихёну что-то сообщали по телефону, и он тут же срывался в больницу.       — Прости, — тот качает головой. — Я не могу взять тебя с собой.       Хосок вздыхает — ему всё понятно. Нет, не то что бы всё... но по крайней мере то, что здесь он ничего не может поделать. Кихён всегда ходит в больницу один. Он никогда не делится тем, что там происходит. И наверное, если Хосок заведёт разговор об этом, тот просто возьмёт и снова запрётся в ванной. Но опять же, у каждого свои тараканы в голове — приходится смириться и не лезть туда, куда не просят, чтобы не было потом плохо.       — Удачи, — Хосок срывается с места и, больше не глядя на Кихёна, возвращается к ноутбуку — к работе, на середине которой его прервали.       Он не знает, с каким выражением лица Кихён смотрит на него, но удивляется тихому и неподдельно искреннему ответу, прежде чем тот уходит:       — Спасибо.

***

      «Даже в эту яркую ночь, когда свет луны освещает наши души — почему же я так беспомощен?»       — Ох, до чего это всё-таки романтично! — тишину в коридоре ресторана, где Хосок вынужден восседать большую часть рабочего времени, рушит восторженное, тонкое восклицание — испуганный нападением сзади, он дёргается и от неожиданности роняет телефон на пол.       Миниатюрная чернявенькая дамочка, на бейдже которой стоит только прозвище для клиентов, «Фриция», — а настоящее имя хранится в строжайшем секрете от всех — начисто забыв про свою короткую юбку, стремительно пикирует вниз. Предвкушая нечто занимательное, она уже почти успевает протянуть руку, когда Хосок проворно придавливает телефон носком ботинка. Не нужно ей этого видеть. Ещё чего не хватало. Встретившись с его перепуганным взглядом, Фриция спешит вскочить. Её личико — круглое, как блин, и белое, как маска мима — оживает благодаря блеску в любопытных глазах и многозначительной ухмылке.       — Ох, понимаю-понимаю, — она бодро кивает, не прекращая улыбаться, а Хосок хочет поднять телефон с пола, но боится убрать ногу. — Когда у меня появится парень... я мечтаю о том, чтобы он тоже не прекращал думать обо мне ни на единое мгновение, даже когда мы в разлуке...       Хосок уверен: его лицо после этих слов если не бледнеет, то заметно каменеет как минимум. А Кихён-то, оказывается, не пошутил. Сам собой вырывается глубокий отчаянный вздох: ну почему так всё время происходит?.. Адекватные отношения Хосока с женским полом по жизни не складываются — это факт.       — ... я попрошу его писать мне каждый час... или каждые полчаса?.. — унесённая куда-то далеко крыльями своих сладостных фантазий, Фриция ищет у него одобрения. — И он будет сочинять мне стихи в сообщениях... а я буду отвечать милыми смайликами... и так мы будем общаться в каждую свободную минутку с начала и до конца рабочего дня, до самой нашей встречи на закате...       У Хосока всерьёз нет никаких предубеждений против девушек: среди его двоюродных сестёр, одноклассниц, одногруппниц и коллег всегда хватало умных, серьёзных и привлекательных — таких, с которыми было действительно приятно иметь дело. Но почему-то раз за разом выходит так, что именно они склонны принимать Хосока за пустое место и упорно избегать его в своей жизни: нутром подвох чувствуют, что ли — иначе и не объяснишь. Но зато он действует словно магнит для чрезмерной женской инфантильности: чем меньше любая его новая знакомая привыкла пользоваться мозгами, тем выше вероятность того, что она прицепится к нему по какому-нибудь дурацкому поводу и станет допекать. И хотя вообще-то не очень вежливо судить людей по их поведению, годами повторяющаяся история даже толерантного Хосока смогла довести до предвзятости, а ещё заставила задуматься, что с ним что-то явно не так.       — Ох, хотела бы я себе такого парня, как ты, Хосок-оппа, — пока тот грузится мыслями о несправедливости жизни, Фриция бросает контрольный в голову. — Как жаль, что ты уже занят...       — Очень прискорбно, ага... — вырывается у него на автомате. Окончательно доведённый до какого-то странного состояния, когда ему уже хочется то ли заржать, то ли заплакать, то ли просто застыть с каменным лицом, пока этот неловкий разговор не кончится, Хосок почти верит в то, что девушке быстро надоест, и она уйдёт.       — Интересно, а какая она, твоя дама сердца?.. — но его надежды улетучиваются ещё быстрее, чем появились.       Хосок понимает, если Фриция сейчас скажет ещё что-нибудь, он просто исчезнет под столом следом за телефоном. К счастью — нет, хотя, к сожалению — до этого не успевает дойти, потому что со стороны гостевого холла резко распахивается дверь.       — Можешь мне поверить, что она — само воплощение идеала.       Хосок круто разворачивается на стуле и жгучим взглядом впивается в вошедшего: «прошу прощения?..» — раздражение в нём вспыхивает уже на рефлексе, и он серьёзно, не раздумывая, тянется к толстому журналу учёта на столе, чтобы использовать его как метательный снаряд. Следить за тем, что отразилось на его растерянном лице в это мгновение, уже некогда: в любом случае Фрицию это приводит в дикий восторг — а Минхёк только скалит зубы, начисто игнорируя то, что Хосок начал мысленно насаживать его на рядом стоящую вешалку. Ублюдок. Только он мог подобное выкинуть.       — Ох, неужели ты её видел?.. — захлёбываясь любопытством, Фриция переключается на блондина.       Хосок ещё раз молча даёт ему понять, что это не самая удачная шутка — хотя и чувствует, что эффекта всё равно не добьётся. Даже то громадное безысходное раздражение, которое он испытывал на протяжении всей жизни ко всяким мельтешащим дамочкам, начисто меркнет по сравнению с тем, что он стал чувствовать в последнее время к Минхёку. И глупо считать, что тот этого не понимает — наоборот, всё выглядит так, что ему только это и нужно. Поэтому всё равно: будет Хосок злиться или нет — Минхёк уцепится за любую возможность поставить его в неловкое положение.       — Ну для начала, она гораздо умнее, и красивее, и порядочнее его, — он начинает описывать какой-то очень смутный, но сияюще-безупречный образ: — Живое свидетельство одного из досадных принципов баланса, понимаешь ли: самые яркие искры, родившиеся под звёздами нашего мира, всегда тянутся к самому серому и незначительному...       — Везёт же, — Фриция восторженно ахает, взглянув на Хосока с одобрением, чуть ли не с уважением.       — Отнюдь, — Минхёк качает головой с притворным трагизмом, а затем в упор смотрит на неё: — Подумай, разве это не значит, что и тебе когда-нибудь тоже выпадет доля оказаться в паре с кем-то невыдающимся?..       Лесть, которая должна была тонко проскользнуть в этой фразе, раздаётся так фальшиво и откровенно, что у Хосока во рту становится кисло. Зато Фриция расцветает: секунд через пять, когда до неё доходит смысл флирта — улыбается красивой и искренней, но безнадёжно глупой улыбкой. Тогда Минхёк берёт несколько прядей её чёрных волос и проводит по ним нежно сверху вниз, ещё при этом смотрит, не отрываясь, в глаза, обрамлённые искусственными ресницами — так, словно их красота сразила его настолько, что заставила оцепенеть. Хосок становится свидетелем подобных сцен довольно часто: Минхёку, почему-то, нравится флиртовать с девушками — хотя и к парням он тоже может ненавязчиво пристать: никто со стороны не посчитает его геем, все решат, что он просто идиот и прикалывается. Хотя Хосоку в последнее время кажется, и не без причины, что Минхёк просто получает удовольствие от того, что лжёт людям в лицо.       — А ты... неужели ты тоже из числа особенных? — завороженная Фриция, скорее всего, забывает о существовании Хосока после этих долгих и чарующих секунд.       — Я?.. Нет, что ты, — Минхёк криво усмехается и, убрав руку, решительно мотает головой. — Я ещё куда более пустой и незначительный в своей сущности, чем многие, — он кивает ей за спину. — Не стоит тебе питать на меня надежд.       Хосок изумляется до такой степени, что на мгновение даже забывает злиться. Сколько он знал Минхёка, тот был подвержен приступам петушиной гордости: ещё до того, как что-то неясное стало происходить межу ним и Хёнвоном, не уставал заявлять ему да и вообще всем вокруг прямо в глаза, насколько он красив внутренне и внешне, уникален и насколько другие его недостойны — а что же теперь?.. Хосок внимательно вглядывается в его непроницаемое лицо, так что даже привстаёт с места: может, это просто очередная ложь, маска, чтобы впечатлить романтичное девичье сердце?.. — очень вероятно, хотя...       — Разве это не значит, что у нас всё получится?.. — не очень понятно, Фриция серьёзна сейчас — насколько она вообще может быть серьёзна — или же её просто захватывает сказочность момента. — Мы можем быть, как принцесса и нищий, как Аладин и Жасмин, как принц и Золушка, только наоборот... тебе только нужно писать мне каждые полчаса и...       — Прости, — Минхёк растроганно улыбается. — Боюсь, даже такому чистому существу, как ты, меня уже не спасти.       «Да ну нахрен, я пошёл», — Хосок не знает и знать не хочет, к чему это всё идёт, поэтому он даже готов бросить ненадолго своё рабочее место, чтобы только ни приходилось дальше оценивать весь этот спектакль. Если Минхёку удастся отвадить Фрицию прочь, то он наверняка захочет о чём-то переговорить с глазу на глаз — не зря же вообще пришёл. Обычно блондин не донимает его на работе, но если уж объявляется в поле видимости, то ничего хорошего от этого не жди. Хосок всегда старается использовать в его отношении самую беспроигрышную тактику: «Если тебе не нравится человек — игнорируй», вот только жаль, что Минхёк последний на свете, кто позволит пренебрегать собой.       — Проблема, к сожалению в том, — иногда он может так ненавязчиво протянуть руку в сторону и тем самым затормозить, что его намерение выглядит не менее естественно, чем любой случайный жест, — ... что для «нищего», зачастую, это просто непосильная ноша — удержать особенного человека рядом с собой и не дать ему задохнуться в собственном сиянии, — Хосок не может объяснить, почему, но после этих слов он и сам замирает на месте, как вкопанный. — Это не принесёт тебе ничего хорошего, милая Фриция.       — Но я считаю, — девушка резко повышает голос, и даже через несколько слоёв белой пудры на её щеках проступает румянец. — Я считаю, что ты очень хороший человек, Минхёк-оппа! И ты всего достоин! Не говори о себе так. Никогда. Даже если я тебе не подхожу, ты всё равно отыщешь себе кого-нибудь... рано или поздно...       — Спасибо, — в этот раз он одаривает её только коротким кивком. А Хосок ловит себя на мысли, что в последнее время это прекрасно светлое слово стало приобретать какой-то тоскливый оттенок при нём, кто бы его не произносил.       Очень вовремя снова распахивается дверь, и в проёме возникает лицо администратора — Фриция узнаёт, что прямо сейчас её ожидает клиент в зале. Напоследок послав воздушный поцелуй в сторону Минхёка и многозначительно подмигнув Хосоку, сверкая пятками и белыми манжетами на блузке, девушка возвращается к работе. Проводив её долгим взглядом, ещё раз прокрутив в голове всё то, что она сказала, Хосок задумывается о том, что был к ней, всё-таки, слишком предвзят и строг.       — Говорят, романтичность и мечтательность — качества не для реального мира, да?.. — оставив на лице только тень от прежней улыбки, Минхёк поворачивается к нему. — Но у клиентов, которые приходят к нам в поисках компании женщин, такие как Фриция пользуются успехом. Ей повезло, что она работает здесь.       — Так что ты там говорил?.. — Хосок понимает, что избежать разговора уже не получится, поэтому морально готовит себя к любому повороту событий.       — О чём ты?.. — но Минхёк профессионально изображает из себя идиота. — Просто хотелось развлечь девушку, и что-то само собой придумалось... не бери в голову, серьёзно.       — И с каких это пор твоё отношение ко мне так испортилось?.. — но Хосок не хочет делать вид, словно ничего сейчас не случилось, и таранит его выжидающим взглядом.       На лице Минхёка отражается тень замешательства: по глазам видно, он хочет что-то сказать — но раздумывает, стоит ли начинать сразу. Хотя какой смысл тянуть кота за хвост и размазывать по воздуху обобщенные фразы?.. — стены того коридора услышали уже достаточно притворства и лжи.       — Хорошо, раз уж разговор всё равно уже зашёл про твою девушку, — если бы Хосок не разучился за недели спокойствия по-настоящему злиться, он бы всё-таки дотянулся рукой до увесистого журнала. — С каждым днём на работе Кихён будто всё и больше и больше в ударе, ты видел?..       — Я не был ещё в зале сегодня, — он качает головой.       — Он наконец стал работать на всю дневную ставку, потому что бросил университет...       — Не бросил, а взял академический отпуск.       — Да всё равно! — Минхёк отмахивается, как-то лихорадочно улыбаясь, и переходит на восторженный шёпот: — На это точно надо взглянуть... Никогда ещё здесь я не был свидетелем того, чтобы кто-то... даже он... так отчаянно и всецело отдавался обязанностям...       — Кихён всегда вкладывает в работу всего себя, — Хосок произносит это с оттенками раздражения и скрытой гордости.       «Ты не понимаешь!» — кричат глаза напротив, и даже как-то не очень ясно, честно говоря: Минхёк действительно восхищается тем, о чём собирается рассказать, или его это пугает — эмоции какие-то странные; Хосок почти уверен, он слышит не только восторг, но и скользящее между строк беспокойство.       — Создаётся впечатление... что для него больше не существует ничего и никого в этом мире, кроме клиентов: каждое мгновение его мысли заняты только тем, как бы угодить им — то, как он слушает людей, и то, как разговаривает с ними... это словно... отбросив всё вокруг, он растворяется в каждом, — бросив эту расплывчатую фразу, Минхёк ненадолго задумывается. — И я совсем не удивлён, что любой, кто уходит из этого места после общения с Кихёном, преображается на глазах: с тех пор, как он вернулся к работе, я стал гораздо чаще видеть искренние улыбки на лицах вокруг. А сегодня, изумительный случай: одна девушка, наша частая клиентка, которая вот уже год тяжело борется с антисоциальными расстройствами и депрессией и использует визиты сюда как часть терапии, подошла к администратору и поделилась тем, что именно Кихён подтолкнул её к мысли начать меняться — перестать бояться окружающих и саму себя. Она сказала, что хочет быть такой же, как он, и заставлять сердца других людей трепетать от радости, а не из-за жалости, — он так увлекается рассказом, что дышит через раз. — Знаешь, многие между собой уже шепчутся и называют это даром... Удивительно, да? Ты думаешь, почему за последнее время у нас появилось столько новых клиентов?.. — это всё Кихён и удивительная слава о нём.       — Вот... как, — серьёзно ошарашенный, Хосок изумлённо наклоняет голову набок. Для него никогда не было тайной, что Кихён пользуется успехом у клиентов — но услышанное сейчас заходит далеко за границы его представлений.       — После всего этого мне захотелось взглянуть на его работу вблизи и набраться опыта, чтобы тоже не отставать, — Минхёк по-прежнему продолжает. — Когда однажды мне удалось пройти почти вплотную к столику, где сидела та девушка... я буквально остолбенел от того количества внимания и поддержки, которыми Кихён её окружал. Мне показалось, что он пропускал через себя каждое её слово... да, это было более чем завораживающе.       «Однажды Кихён говорил, что запрещает себе проявлять эмпатию к клиентам, чтобы не истощать свои моральные силы, — Хосок вспоминает далёкий вечер, когда Кихён дремал на перерыве, приложив голову к его груди. — Неужели что-то изменилось с тех пор?»       — И я просто задаю себе один вопрос: в чём же дело? Не в том же, что кто-то вдруг спустился с небес и одарил его терпением ангела, верно? — Минхёк смотрит почти пытливо. — Что думаешь?..       — Ты был не прав, — вырывается у Хосока как-то на автомате. — Ты же говорил, он не сможет. Бросит эту работу, потому что перестанет справляться с ней. Из-за своих проблем со здоровьем... это ведь ты отчаянно заставлял его уйти.       Минхёк довольно долго молчит после этой фразы — но у Хосока нет чувства, что он смог утереть ему нос. Нет. Он ясно видит, как взгляд блондина меняется: как слезает краска с вещей, обнажая грубую поверхность пластмассы, дерева или метала — так и сползает с него фальшивый восторг, открывая нечто холодное, мрачное — то, что заставляет Хосока ощутить дрожь. Но не показывая ему напряжения и страха, даже отрицая этот страх перед самим собой, он ждёт. По правде сказать, он уже давно ждёт, когда кто-то попытается сломать его мир снова.       — Значит, ты думаешь, я ошибся?.. — Минхёк задумчиво чешет подбородок. — Нет. Мне так не кажется. Что я вижу... только то, что все мои опасения начинают подтверждаться — немного не тем образом, каким я ожидал, но всё-таки. Мне подобные мысли стали приходить в голову только сегодня, поэтому я и зашёл, честно говоря, спросить твоё мнение на этот счёт.       — Не понимаю, о чём ты.       Хосок не позволяет себе теряться: неважно, какие бы странные, напряжённые и неоднозначные фразы Минхёк ни произносил — вполне вероятно, что он снова, как и после инцидента в «Пьяной вишне», пришёл сюда с целью манипулировать им и его чувствами. Но чего же он этим добивается? Зачем пытается заразить беспокойством и чередой загадочных намёков?.. Возникает ощущение, что ему в самом деле просто-напросто в кайф действовать на нервы. Чёрт бы его побрал.       — Почему ты не можешь просто в него поверить? — Хосок плохо контролирует в своём голосе нотки отчаяния. — Ты же его лучший, если даже не единственный друг. И неужели это так сложно — просто дать шанс всему наладиться, а не ждать в больном нетерпении, что затишье пройдёт и жизнь опять свалится под откос? Это Хёнвон тебя научил: в самый ответственный момент, когда надо бы потянуть руку помощи и поддержать близкого человека — болтать направо и налево о нём, что он слаб и ни с чем не справится?.. Я надеюсь, хоть в лицо Кихёну ты ничего такого не заявил?       — Эй-эй, — Минхёк теряется и даже машет руками. — Я вижу, тебя это очень задело.       — Если ты снова додумался на него надавить, так что он сразу вспомнил обо всех своих проблемах, то лучше не стоит тебе сейчас сверкать передо мной своей противной рожей.       — Уймись, — секундно напрягшись, тот почти прикрикивает. — В последнее время я вообще стараюсь не поднимать при Кихёне серьёзные темы. Я понятия не имею, что и как способно его задеть.       Вырвав немигающий взгляд из одной точки, Хосок опирается спиной на дверной косяк. Холодный, густой и липкий пот собирается в районе его шеи и медленно стекает вниз по спине. Череп будто сжимает тисками — в горле против воли начинает першить: как будто лёгкие заливает какой-то тяжёлой, вязкой субстанцией, и от нехватки кислорода почти начинает темнеть в глазах. Что ж... проклятое чувство паники вернулось — снова, давно не виделись.       — Всё ведь нормально, — Хосок сам прекрасно слышит, как сразу же оседает его голос. — С каждым днём всё становится только лучше, верно?..       «Ты используешь вопросительную интонацию, потому что сам не уверен?.. — он до сих пор не верит сам себе: шатаются все хрупкие мысленные заслонки, которые долгими днями ограждали от тревог и опасений. — Тебе так нужно чьё-то чужое подтверждение?» В глубине души Хосоку страшно, что Минхёк решит спросить то же самое — увидит выражение тревоги и беспокойства в его глазах и не упустит возможности за это зацепиться.       — Я просто... думаю вот что, — но тот даже не смотрит на него, а продолжает говорить о своём: — ...если уж вы с Кихёном всё-таки решили остаться вместе — то это вполне закономерно, что все его проблемы рано или поздно станут твоими проблемами тоже. И хотя я не уверен, что могу говорить об этом с полной уверенностью, всё-таки есть веские основания полагать... что просто игнорировать их не выйдет. Ты же понимаешь это и сам, да?.. И поэтому имеет смысл не расслабляться сейчас, тебе не кажется?..       — Если хочешь о чём-то предупредить меня, — Хосок отвечает холодно и резко, зная, что Минхёку нельзя позволять долго трепать языком. — Говори конкретно, что не так. Что тебя волнует?..       — Я же сказал, я не настолько уверен, чтобы говорить... о таких деликатных темах... — Минхёк трясёт головой, пытается сделать лицо попроще: «всё, забыли» — но как тут забудешь теперь. — Поверь, чего я точно не хочу, так это пугать тебя... просто делюсь соображениями и не больше.       — Закончил?.. — прикусив губу, Хосок хочет только побыстрее спровадить его прочь.       — Пожалуй да, — тот только улыбается, затем кидает быстрый взгляд на часы. — Думаю, что и мне стоит возвращаться к работе... а иначе ведь с этим Кихёном я вообще без клиентов останусь...       Специально дождавшись, пока захлопнется дверь, Хосок возвращается к столу, чтобы собраться с мыслями: но его выдержки хватает на пару минут максимум — в голове образуется какая-то каша. Чтобы хоть на чём-то сконцентрировать мысли, он начинает прочитывать про себя тексты песен, всяких разных, какие только приходят в голову, но надолго это не помогает — сознание возвращается к хаосу. Хосок начисто забывает, чем занимался, пока не нагрянули все эти отвлекающие обстоятельства, а о его недавнем состоянии вдохновения и умиротворённости не может идти речи — да что там, равновесие рушится настолько, что где-то с минуту Хосок умудряется поискать свой телефон по карманам и перепугаться, что потерял его, прежде чем вспоминает, что так и не поднял его с пола.       — Я могу ненадолго отойти в зал? — он понимает, надо бы что-то делать с этим, и когда становится совсем уж невыносимо, заглядывает в кабинет к администратору.       — Тебе что-то нужно?.. — тот только приподнимает взгляд от бумаг, к которым приковано его внимание.       — Да так... переговорить кое с кем, — бормочет на автомате.       — Ладно, тогда проверь заодно, сколько там свободных мест сейчас.       Хосок, казалось бы, всеми силами пытается не думать о Минхёке, вообще выбросить из памяти весь его визит — но терпит неудачу как минимум по той причине, что собирается встретиться с Кихёном прямо сейчас: ему отчаянно нужно убедиться, причём он даже совсем не уверен, в чём именно — просто хочет его видеть. Но вместо того чтобы просто подойти и заговорить, Хосок пытается остаться незамеченным: слегка отодвигает шторку на входе, идёт боком вдоль стены и маскируется под фикус в углу. Девушка-хост, сегодняшняя напарница Фриции, косится на него с недоумением, когда проходит мимо — но это не имеет значения. Кихёну, всё-таки, не нужно отвлекаться из-за всякой ерунды. Хосок знает, что тот всегда погружён в работу с головой и хочет уважать его усердие, а не донимать лишний раз своими глупыми беспокойствами.       Ну и что он, всё-таки, ожидает увидеть?.. — он уже сотню раз был свидетелем того, как профессионально Кихён справляется со своими обязанностями. С возвращением в ресторан в нём снова вспыхивает та искра, которая ярко сияет, приковывая взгляды со всего зала — ничего другого не происходило, ничего не могло измениться. Но даже упорно внушая себе это, Хосок продолжает всматриваться снова и снова. Ну и чего же, чёрт побери, он не замечает?..       Вдруг — он едва успевает среагировать — Кихён ветром проносится мимо, почти на расстоянии вытянутой руки, и даже не замедляет шаг. Хотя раньше, стоило только Хосоку появится на пороге зала, и они сразу встречались взглядами: как будто Кихён мог душой чувствовать его присутствие. Ну вот — что-то уже не так. Причём, Хосок понимает, что тот не проигнорировал его по вредности или из-за занятости — а просто-напросто не заметил. Хотя он сам умудрился словить на мгновение взгляд: чёткий, ясный, до предела сосредоточенный и действительно, как будто не видящий ничего вокруг себя. Минуту спустя Хосок выходит из-под прикрытия растений и ради эксперимента встаёт практически на траектории пути Кихёна, прямо за одним из столиков, так что даже сидящие за ним клиентки недоуменно оборачиваются. Но снова — тот же эффект.       «Ну и о чём же ты думаешь?..» — кажется, даже встань он прямо напротив, пока не подаст голос — толку не будет никакого.       — Куда ты смотришь? — одна из сидящих рядом девушек тоже задаёт похожий вопрос, только вслух.       — На край чашки, чтобы не перелить, — Кихён не медлит с ответом, хотя и разливает в это мгновение чай — а на скатерти после него всё равно остаются расплывчатые жёлтые пятна.       — У тебя руки дрожат, — замечает та.       — Это потому что чайник тяжёлый, — он только беспомощно улыбается.       «Обыкновенный, у нас дома и то тяжелее, — Хосок ведёт натянутый диалог в мыслях. — Ты просто слишком напряжён, это же очевидно». Он прекрасно видит то, как взгляд Кихёна следует за каждым движением рук, точно прикованный, какое бы движение те не совершали — поэтому неудивительно, что он не видит ничего вокруг себя. И всё равно его действия и жесты кажутся какими-то смазанными, рваными, неточными, неосознанными...       — Посиди с нами, хотя бы пять минуточек, — другая клиентка освобождает краешек места рядом с собой. — Выглядишь очень уставшим.       — Я сегодня немного не в форме, — даже когда Кихён говорит, он всё равно старается занять свои руки чем-то: вытирает пятна салфеткой или машинально задвигает стоящие на проходе стулья. — Но мне нужно сделать ещё много дел, это ведь всё ради вашего комфорта, верно?..       — Мы точно не будем рады, если ты станешь перенапрягаться ради нас.       Кихён отвечает теперь уже ненавистным для Хосока словом — «спасибо». И... чем дольше он продолжает наблюдать за ним, тем сильнее кажется: уже нельзя сказать, что Кихён отдаётся работе — скорее, буквально топит себя в ней. Даже можно подумать, что он упорно отказывается замечать его присутствие вовсе не по причине своей крайней сосредоточенности — а потому, что на какое-то время просто забывает о его существовании. Забывается... Забывается в работе.       Мысль об этом заставляет Хосока нервно сглотнуть. Что ж, как бы там ни было, до конца смены остаётся всего лишь час. Лучше позволить Кихёну доработать, а потом, когда они пойдут домой, заговорить об этом с ним. Об этом — о чём?.. О том, что с ним происходит? — а что с ним, собственно, происходит? — вроде выглядит как банальная усталость. Это же не значит, что Минхёк был прав?.. В чём прав?.. Что он вообще говорил?.. Не стоит нагнетать ситуацию слишком сильно. За этим не может крыться ничего страшного — пора бы уже перестать накручивать себя. Из-за замешательства, вызванного увиденной сценой, у Хосока начинают пугаться мысли.       Так стоп. Надо брать себя в руки — иначе ещё немного, и тогда что-нибудь странное начнёт происходить уже с ним самим. Надо думать, Кихён действительно переработал — значит, всё-таки не нужно было позволять ему трудиться на полную ставку сразу после долгого перерыва. Он раньше не проводил в ресторане так много времени из-за учёбы, а теперь, когда принял решение пропустить год в университете, чтобы накопить больше денег и сосредоточиться на заботе о матери — потерял контроль. Неудивительно, что он чувствует себя неважно.       — Ну, — задумавшись, Хосок снова сталкивается с администратором, причём на этот раз в прямом смысле, потому что тот выходит ему навстречу в коридор. — Так что там с местами?..       — А? — он вдруг понимает, что начисто забыл о своём поручении.       — Хосок-оппа! — не успев дождаться выговора, Хосок опять слышит взволнованный голосок Фриции: девушка появляется в проёме распахнутой входной двери — должно быть, она сейчас провожала клиента. — Слушай, там какой-то человек снаружи сейчас спрашивал про тебя. И сказал... очень настоятельно попросил, чтобы ты вышел на задний двор для разговора.       — Какой ещё человек?.. — Хосок не успевает соображать толком, потому что разрывается между ней, негодующим взглядом на себе и собственным лёгким головокружением.       — Без понятия, он не стал представляться... молодой, одет опрятно и дорого, голос тихий, но неприятный, — в её обычно неменяющемся ясном взгляде внезапно мелькает нервозность. — В общем видок, если честно, такой себе — подозрительный, я бы даже сказала, как же тут описать... желания беседовать не вызывает, скорее хочется схватиться за перцовый баллончик — повезло, что я не схватилась. То есть, короче говоря... на твоём месте я бы задумалась как следует, прежде чем выходить.       Ааа?.. Чего?.. — до Хосока невероятно туго доходит. То ли его мозги с лязгом заклинило, то ли мир вокруг резко сорвался с катушек: секунды без остановки капают в тишине, и с каждой новой кажется, что время опережает ход мыслей раз в десять — накатывает какая-то тупая, безысходная растерянность и мозг явно не успевает справляться с потоком событий. Новая информация мешается в сознании со старой, а на пересечении всего: тревожных раздумий о состоянии Кихёна, попытках заткнуть мерзкий голос Минхёка в голове, придумать оправдание для администратора, понять и осознать, что несут за собой слова Фриции — Хосок чувствует себя замершим в оцепенении на перекрёстке скоростных автомагистралей, где вдруг отказали все светофоры: потоки машин — мыслей, образов — несутся на него со всех сторон, и вот-вот произойдёт авария, и всё смешается окончательно.       Без паники. Он может и ошибаться. Ещё пока совершенно ничего не произошло, поэтому надо сохранять спокойствие.       — Он не уточнял, что ему нужно? — Хосок использует этот вопрос даже не затем, чтобы найти подтверждение своей догадке, а скорее пытается дать себе хоть какой-то шанс собрать мысли в кучу.       — Говорю же, просто взял и заявил, что ему нужно с тобой о чём-то серьёзно поговорить.       Хосок наконец прочищает мозги: «нет, это же не может быть...» — и снова мотает головой. Нельзя ничего усугублять заранее, стоит разбирать задачи по мере их актуальности. Первым делом он решает, что отвлекаться на мысли о Кихёне и Минхёке сейчас точно нет никакого толку — надо бы закончить неловкий разговор с администратором, а затем переходить к самой внушительной и внезапно назревшей проблеме.       — С тобой явно что-то не в порядке, насколько я вижу, — но мужчина обращается к нему первым, видимо критически оценивая лихорадочный блеск у него в глазах. — И не с тобой одним сегодня... духота настолько сильная, что ли?.. — он с сомнением смотрит на кондиционер. — Ох, бог ты мой... иди, в общем, и проветри себе мозги как следует. В любом случае не стоит допускать, чтобы кто-то торчал снаружи.       Молча выразив администратору искреннюю благодарность за понимание, Хосок ещё раз переглядывается с Фрицией: «Совсем неприятный тип, да?..» — та серьёзно и решительно кивает. Мужчина замечает это и бормочет, сдвинув брови:       — У нас приличный район и люди приличные, так что давайте уж как-нибудь обойдёмся без баллончиков.       Приходится согласиться, да впрочем всё равно: если нехорошие подозрения Хосока сейчас совпадут с реальностью — это вряд ли ему поможет. И, поскольку он почти не сомневается в этих подозрениях, то старается как можно меньше думать о них, пока идёт к чёрному выходу. Ладно. Окей. Пусть будет так. Всё кажется снова пошло наперекосяк. И более того, он же прекрасно знал, что всё пойдёт наперекосяк. Сколько бы не убеждал: Минхёка, Кихёна, себя — в глубине души понимал, что всё идёт именно к этому. Снова. И кажется, что это никогда не закончится.       «Так или иначе, всё это что-то да предвещало. Тебе рано или поздно пришлось бы иметь с этим дело. Минхёк, чтоб его, прав».       Но кстати, этот ранний сентябрьский вечер всё же невероятно красив, несмотря ни на что. Такой безоблачный, тёплый: сказочный сине-фиолетовый цвет неба, темнеющий до чёрного над макушкой, и прикосновения ласкового ветра на коже... а ещё проблеск лунного серебра между домами — изумительная картина. Внутренне со всем смирившись, Хосок делает шаг на крыльцо, затем подходит к лестнице и смотрит на этот чарующий небесный свет. Ему на ум снова приходит одна из странных и бессмысленных строчек, которые он написал сегодня — будто действительно что-то предчувствовал.       «Почему, даже когда луна такая ясная, я всё ещё чувствую, что безнадёжно слеп?..»       — Ну ты же сюда вышел не ночью полюбоваться, да?.. — Хосок не хотел, чтобы этот голос рушил всю чарующую гармонию момента — но этого уже не избежать.       Громко выдохнув, он смотрит вниз, где натыкается взглядом на невысокую фигуру в коротком чёрном пальто, рядом с перилами у основания лестницы — среди определений, которые сразу хочется ей дать, явно нет таких слов, как «внушительный» или «заметный». Но не на основе внешнего впечатления возникает это чувство липкой тревожности в груди, которое даже Фриция смогла испытать на себе, обменявшись с этим человеком всего парой фраз, даже несмотря на то, что не знала, с кем имеет дело. А Хосок знает. Теперь-то он знает и понимает, какое это имеет для него значение. Выпущенный из лёгких воздух упрямо отказывается входить в них обратно. Не помогает даже свежий осенний ветер. Безнадёжно перехватывает дыхание.       «Сволочь».       То, что уже одно только существование Чангюна и сам факт его присутствия действуют на Хосока подобным образом — это уже позор. Ничего не в силах поделать, он позволяет себе испытывать такие стыдные, отвратительные и просто жалкие чувства перед ним — и это уже достаточная причина, чтобы его ненавидеть. Насколько Хосок смог уяснить, из всех возможных чувств одна только истошная ненависть способна встать наравне со страхом.       — Чего тебе надо? — голос действительно звучит как должен, ничем не выдавая того хаоса, что творится внутри.       — Как я и думал, — хотя Чангюн тоже с первых секунд не уступает ему в невозмутимости, — манера общаться с людьми у тебя всё-таки довольно хамоватая.       — Это совсем не в манере дело, ты меня просто бесишь с первого взгляда.       Заброшенная в душу и насильно взращенная там ненависть стремительно даёт плоды: пока Чангюн молчит, словно раздумывая, чем же можно на это красиво ответить — Хосок хватается за чувство жестокой несправедливости. Ему сейчас нужно как можно больше поводов увидеть этого человека отвратительным до такой степени, чтобы за тупой злобой начисто забыть о его статусе. Забудет — значит перестанет бояться. Поэтому, глядя на него и внушая себе, что такой человек мог прийти сюда только затем, чтобы сломать его жизнь, склеенную кое-как на одной только вере в расплывчатый просвет на горизонте: потому что он родственник Бокджу, потому что он тоже из числа проклятых власть имущих богачей, которые обращаются с людьми, как с крошечными беззащитными муравьями — он задаёт про себя яростные и безмолвные вопросы.       «Как ты смеешь?.. Как ты смеешь появляться именно сейчас, в этот спокойный вечер, именно здесь, передо мной? — Хосок специально накручивает себя мыслями о том, как всё было прекрасно до его появления, словно оно уже успело на что-то повлиять, что-то принести в его жизнь или он хотя бы знал о его цели. — Не прощу тебе этого. Никогда не прощу».       — Так зачем я понадобился? — одновременно с этим его голос выражает, разве что, лёгкое пренебрежение. И ему даже хочется зауважать себя за то, как хорошо в этот раз удаётся управлять своими эмоциями.       — Уж если не с Кихёном... надеюсь, что хотя бы с тобой мне удастся поговорить, — бормочет Чангюн, в отличие от него, уже куда тише.       — Что ты сказал?.. — Хосок хочет верить, что ослышался.       — Будь так добр, снизойди сюда и выслушай, что скажу.       Нет. Хосок инстинктивно цепенеет. То, что он стоит наверху лестницы, а Чангюн внизу — тоже какая-то призрачная иллюзия превосходства. Ему нужно цепляться за маленькие преимущества: за то, что невозможно прочитать его эмоции в сумраке и даже за то, что они с Чангюном не могут встретиться взглядами, пока стоят так. Нельзя выдавать хоть чем-то свой страх, ведь это лишит Хосока последней уверенности. Ему ещё Сынхун говорил: «Лучше не связывайся с семейкой Им» — и это, бесспорно, очень оправданный совет. Чангюна не стоит злить, помня о чувстве самосохранения, а значит и показывать ему свою собственную злость — тоже слишком опасно. Но показать в такой ситуации слабость будет ещё хуже, поэтому лучшая тактика — делать вид, что происходящее вообще никак особо не колышет: Хосок осторожен, разумно подозрителен и не собирается на своей территории играть по чужим правилам.       — Тебе и оттуда вроде ничего говорить не мешает.       — Ты в самом деле здесь работаешь?.. — Чангюн вдруг отвлекается: кажется, вообще только сейчас замечает, куда его занесло, и начинает оглядываться по сторонам. Старое крыльцо, где они находятся, выглядит потрёпанным и совсем неприглядным, особенно на фоне эффектного главного входа, и Хосока машинально захлёстывает стыдом. — Ясно.       — Какое это имеет отношение к делу?..       — Никакого... — тот долго молчит. — Просто... для меня это всё ещё... странно.       Хосока бесит до трясучки, что этот человек: в своём дорогом пальто и со своими дорогими представлениями о жизни — стоит тут и насмехается ему в лицо. Смотрит, казалось бы, снизу вверх, но на самом деле — сверху вниз. Наверняка. Наверняка он именно так и делает: плевать, что Хосок так до сих пор и не видел толком выражение его лица — такие, как он, просто не способны вести себя как-то иначе. Отвратительные люди, полные пренебрежения. Стоит только подумать о том, что Чангюн может прийти на любое закрытое мероприятие в «Пьяной вишне», даже не имея при себе приглашения, и вообще каждый день его роскошной жизни проходит среди таких декораций, которые Хосоку не светит видеть даже во снах — и можно поверить, что приличный уютный ресторан среднего класса может казаться ему свинарником.       — Ты ведь боишься меня, — пока голову осаждают эти мысли, Чангюн атакует очень умело, то есть с максимальным эффектом неожиданности.       — С чего ты взял?.. — Хосок пытается парировать и отвечает почти сразу. Вот только у него в груди всё равно что-то обрывается в эту секунду.       — Прости... не хотел расстраивать, но всё-таки это слишком заметно.       Чангюн наконец отходит от перил. Как будто ему только и требовалось, что убедиться — найти рычаг давления. Прекрасно сработано. Хосок теряет дар речи, повторяя про себя: «какой позор...». Он физически не способен смотреть Чангюну в глаза. И не может признать своё заведомое поражение, хотя и теряет источник уверенности — ненависть никуда не пропадает, но её действительно страшно показывать открыто. Всё-таки, отвратительная эта вещь — социальные роли. У людей не как у зверей: выигрывает не тот, кто сильнее — а тот, у кого больше власти при себе. Подчинение и трепет становятся привычкой, потому что у Хосока никогда не было власти ни над кем: всю свою жизнь он был вынужден смотреть в ноги окружающим — людям, которые того не заслуживают — и теперь он тоже ничего не может поделать, лишь злиться на мир за его несправедливость.       — Очень извиняюсь, если создал о себе неверное впечатление при нашей первой встрече, — когда Чангюн целиком ощущает и принимает своё превосходство, то уже ничто не мешает ему подойти самому — подняться по лестнице и встать напротив, даже заставив Хосока отступить на шаг. — Никогда ведь не знаешь заранее, в каких обстоятельствах придётся столкнуться с тем или иным человеком...       — Мне до лампочки... кто ты и откуда пришёл, — задача уже не в том, чтобы показать уверенность — только бы просто выдавить из себя что-нибудь. — И меня, честно говоря, не слишком интересует, что тебе здесь надо. Только... если твои намерения как-то связаны с Кихёном...       — Говоришь, что не боишься, а у тебя голос дрожит, — Чангюн только невозмутимо склоняет голову набок. Длинные пряди волос спадают ему на лицо.       — Ты скажешь вообще что-нибудь дельное или нет?.. — собирая всю волю в кулак, Хосок сжимает зубы до скрипа. — Если ты из любителей поездить на нервах и уйти, то исчезни сразу, мне и без тебя таких хватает.       Да, это звучит грубо — но уж точно не настолько, чтобы заставить рассвирепеть. А на лице Чангюна без предупреждения загорается ярость: очень коротким всплеском, зажигается и тут же тухнет — как будто лопается снопом искр, и Хосок замирает с приоткрытым ртом. Он не ожидает того, что случается дальше, и искренне не понимает, как это связано с его словами. Чувство, которое вдруг начинает метаться у Чангюна в глазах, казавшихся спокойными и надменными всего лишь секунду назад — пробирает его до мурашек.       — Уж поверь мне, — оцепенев, Хосок не замечает, как чужие пальцы нетвёрдо, но стремительно сжимают воротник его пиджака, и не понимает, почему дышать опять становится так трудно. Ему удаётся очнуться только когда чужой голос около уха начинает звучать в голове громче, чем собственный: — То, о чём я пришёл говорить — не тема для шуток.       — Какого?.. — вздрогнув, Хосок защищается чисто рефлекторно: перехватывает руку Чангюна, резко отрывает её от себя и толкает назад так, что тот чуть не падает с лестницы. — Чёрт, не делай такого! Я не хотел руки распускать... но буду, если заставишь, предупреждаю тебя, мне придётся.       Он тяжело дышит, к голове приливает кровь. В ушах слышен беспорядочный стук сердца — и нечто внутри него, что куда сильнее и неистовее здравого рассудка, пытается захватить контроль над телом. Самое время. Самое время для того, чтобы вспомнить о бесконтрольной части себя. Потому что если события примут совсем дурной оборот, Хосоку будет уже некогда думать об осторожности и страхе.       — Не нужно, — но Чангюн качает головой, морщась и потирая запястье. Он, наверное, и сам жалеет, что забылся. — Мне не нужно, чтобы мы ссорились. Это всё равно ничем не поможет.       — Чему не поможет?.. — кажется, ещё немного, и что-то прояснится. Хосок отчаянно борется с головокружением. Он не должен терять над собой контроль.       Когда Чангюн поднимает глаза, они словно затянуты густой тенью. И в этот момент Хосок может почувствовать каждой клеточкой тела сосредоточенную на себе ненависть — точно такую же, какую сам с трудом сдерживал всего минуту назад. Спокойное превосходство оппонента рассеивается, как туманная дымка — и это приводит в замешательство. Ведь если подумать, у Хосока хватает причин ненавидеть Чангюна всеми фибрами души просто за то, кто он есть, ещё задолго до их встречи — но что же этого странного человека заставило так стремительно взбеситься? Из-за чего в нём вскипает этот испепеляющий гнев?..       — Ты правда не понимаешь, что происходит?.. — фраза, сказанная ровным тоном спустя практически минуту напряжённой тишины, вызывает знакомое чувство. Бесяче-знакомое. Хосок уже чувствовал нечто подобное, и причём не так давно.       — Нет, я не понимаю! — он не замечает, как повышает голос. — Если ты не собираешься сообщать это мне, как же я пойму, на кой чёрт ты притащился?..       — Я говорю про Кихёна, — Чангюн наоборот делает голос тише и выдыхает, словно ему многого стоило это произнести.       — Ну да, а про кого же ещё.       Тот вздрагивает, оторопев от подобного ответа — Хосок усмехается ему в лицо, пускай даже мысли бешено мечутся, а сердце заходится в бешеном ритме от беспокойства. Он чувствует, что рискует нажить себе всё больше проблем с каждой секундой, каждым словом и действием — но ему просто необходимо заставить Чангюна говорить. И не какими-то расплывчатыми фразами, нужными затем, чтобы нагнать страх — а по делу. Если самый простой путь к этому — вывести его из себя, ничего другого не остаётся. Долгие недели беспокойства от неизвестности медленно, но верно доводили Хосока до ручки, поэтому настало время разобраться во всём. И первым делом, как ни странно, его волнует даже не то, каким образом Чангюн вообще связан с Кихёном: смутным чувством он уже начал догадываться — а совсем другое.       Чего он не знает? Что ему неизвестно или непонятно насчёт Кихёна, о чём даже чёртов Чангюн пришёл ему сообщить?..       — Кихёну опасно оставаться с тобой, — в конце концов, Хосок слышит то, что хотел — и понимает, что не был готов к этому.       — Почему ты так говоришь?.. — странно, но эта меткая фраза не вызывает в душе ни ярости, ни изумления, ни замешательства. Просто под рёбрами образуется какой-то... опустошающий вакуум.       — Не знаю, как ты вообще ещё смеешь спрашивать, — Чангюн так долго морщится, словно ему приходится не разговаривать, а жевать сырой песок. Он старается смотреть прямо в глаза: — Ведь это именно ты довёл Кихёна до его нынешнего состояния. И... меня трясёт уже от мысли о том, что тебе хватает совести на это смотреть.       — Какого ещё состояния?.. — Хосок мгновенно забывает всё: где он, кто он и с кем говорит; потому что весь он теперь — один сплошной комок напряжения и нервов.       Образ превосходства, твёрдости, блеска — Чангюн теряет всё это, за считанные секунды, и проигрывает бой, который вёл на протяжении всего разговора со своими эмоциями. Даже в полусумраке видно, как губы его бледнеют, а лицо краснеет от злости — по щеке пробегает короткая судорога.       — Ты... — Чангюн почти выплёвывает это слово, сжимая дрожащие кулаки. — Подонок, что б тебя!       Хосок ни секунды не подвергает сомнению мысль, что ещё чуть-чуть и он получит по лицу за что-то ужасное, чего сам не понял до сих пор — но стоять и ждать, пока Чангюну хватит на это смелости, у него желания нет. Хосок контратакует заранее: бросается вперёд, крепко хватает его за плечи и прижимает к лестничным перилам — игнорирует короткую вспышку испуга, которую Чангюн наверняка хотел бы скрыть. А ещё, чувствует всплеск какой-то неадекватной радости, когда следом за лестничным скрипом слышит короткий болезненный стон — растерявшись, Чангюн ударяется головой о железку, и его взгляд на мгновение смешивается. Хосок держит крепко, не позволяя тому даже пошевелиться, и почти чувствует всем телом, как пульсирует в венах кровь там, где крепко схватились пальцы — и очень-очень смутно понимает, что творит. В какой-то момент сквозь его разум проходит страшная, отвратительная мысль: ты мог бы поставить руки чуть-чуть повыше, ты мог бы придушить его сейчас — заставить исчезнуть, заткнуть: тебе же ничего не мешает, кроме здравого смысла, в теории ты бы мог отставить это и просто...       «Нет! — Хосок жмурится: не хочет этого, но всё равно видит во всех красках, как делает над собой усилие, перешагивает через страх, теряет рассудок — и избавляется от проблем ещё до того, как они в полной мере проявляют себя... совершает нечто ужасное. — Что за...»       Образ слетевшей с катушек реальности — вернее, той, где он слетел с катушек — мелькает в сознании на долю секунды, но оставляет там глубокий след. То, что он может сделать с Чангюном сейчас... он не хотел бы представлять этого. Он бы не хотел знать, на что способен. Это будто какое-то больное наваждение, на протяжении которого Хосок уже не уверен, что может себе доверять. В любой момент, кажется, он готов совершить что-нибудь ужасное.       — Что ж, во всяком случае теперь я понимаю, почему рядом с тобой Кихён стал таким.       Этот голос... несмотря на то, что Чангюну сейчас следовало бы испугаться, или хотя бы разозлиться из-за своего уязвимого и унизительного положения — он обретает странное и даже какое-то жуткое спокойствие, что сразу заставляет Хосока оцепенеть, вырывает его из плена жутких образов. Кажется, Чангюн боится его куда меньше, чем он сам боится себя. «Отвратительно, — вот что говорит его взгляд. — Ты не понимаешь, я всё равно гораздо сильнее». Хосок вздрагивает, чувствуя обращённую к себе насмешку и пренебрежение, и ему сразу же перестаёт казаться, что он может сделать хоть что-то. Он даже не может больше сжимать руки: сила уходит и слабеют пальцы. «Теперь тебе точно конец» — вот что ещё он видит в чёрных глазах, способных вывернуть душу наизнанку. Теперь Хосок ещё тяжелее дышит и буквально дёргается назад, ошарашенный ужасом от собственных действий, но главное — мыслей. Какая-то дикая дисгармония происходит в нём: он не уверен, что вполне принадлежит себе в эти секунды.       — Ничего неудивительного, что ты даже не в состоянии заметить, как сильно Кихёну приходится страдать из-за тебя, — Чангюн отпихивает его ещё дальше толчком ладони, а затем невозмутимо отряхивает с одежды пыль. — Сначала я не считал, что в праве вмешиваться... но теперь понимаю, что обязан. Я просто не могу оставить это так.       — Да о чём ты говоришь? — Хосок невольно пятится, чувствуя, как с каждым шагом ноги всё меньше и меньше держат его — но сознание вроде проясняется: жуткие образы отступают, и несомненная вера в себя, в собственное благоразумие, снова оказывается с ним.       — Кихёну нужна помощь, — а Чангюну даже не нужно распускать руки, чтобы тот ощутил спиной холодную поверхность стены. — ... ты точно не способен дать ему хоть что-то. Я даже не думаю, что ты способен понять. Он не всегда был таким. Это ты довёл его до полного морального истощения.       Не в силах пошевелиться, Хосок нервно сглатывает. Нет. Это неправда. Всё было не так. Он видел, как всё было — Кихён говорил ему, как всё было. Кихён никогда не винил его. Это ложь. Этот человек просто пытается обмануть его, запудрить мозги — окончательно сломать перед собой.       — Нет... — когда в голове всплывают достойные слова для ответа, Хосок сразу же чувствует себя увереннее: — Может быть ты забыл, но я напомню: это разве не твой дорогой дядюшка как-то пытался всадить ему пулю в лоб?! Это разве не он угрожал ему, мучил и наверняка шантажировал?!       — Никакой он мне не «дорогой»! — Чангюн почти шипит в ответ, резко ударив кулаком в стену рядом с его щекой. Хосок цепенеет от вида его искажённого лица. — И... неужели ты тоже забыл... уж не ты ли был с Кихёном тогда?.. B разве не тебе следовало защищать его от этого?.. Нет, ты должен был его защитить. Между прочим, я ведь помню, я хорошо это помню: в действительности ты сидел в стороне и был готов просто смотреть на этот кошмар с безразличным лицом... ты ничего бы не сделал... и если бы Бокджу нажал на курок до того, как я остановил его, тогда...       — Заткнись! — Хосок чувствует, как тошнота подкатывает к горлу.       — Кихён вообще ввязался во всё это из-за тебя! Из-за тебя и твоей безрассудности!       «Да откуда тебе знать?» — Хосок буквально дрожит от отчаяния и злости. Нет, пожалуйста не думай. Только не думай об этом снова.       — Это Кихён тебя защищал, ты помнишь? — Чангюн продолжает морально уничтожать его, опять не выдерживает, цепляется за пиджак, тянет на себя, трясёт. — Ты понимаешь, что это могло стоить ему жизни?!       Эти яростные слова задевают в нём то, что нельзя было трогать — то, чем он и сам когда-то пытался замучить себя. Хосок смотрит на Чангюна, чувствуя во рту привкус желчи: «Я знаю, придурок. Я и сам всё прекрасно знаю. Не нужно напоминать мне» — Хосок запретил себе возвращаться к этим чувствам. Нет, нет и нет. Он устал от проклятой душащей вины. Это пройденный этап для него. Он может винить себя сколько угодно — но это ничего не изменит. Вместо этого нужно двигаться дальше. Становиться лучше. Сильнее. Ради Кихёна. И какую бы жестокую правду Чангюн перед ним не произносил, Хосок должен просто принять это и отпустить. Потому что прошлому суждено остаться в прошлом. Он должен помнить, что Кихён искренне благодарен ему за то, что он остался рядом, и действительно нуждается в нём, несмотря ни на что. Хосок проживает день за днём ради светлого будущего — а точно не затем, чтобы позволить кому-то утопить себя в очередных сожалениях и чувстве вины.       — Всё не может так продолжаться... — Чангюн смотрит на него туманно-воспалённым взглядом, крепко сжав кулаки. — Я просто не могу позволить, чтобы ты его угробил.       — Слушай, я не знаю, — чувствуя какую-то бешеную усталость, и бессилие, и злобу — всё за раз, Хосок едва ли не заикается, — ... всего, что тебе там Хёнвон про нас наговорил... но чёрт подери... Я... Я делаю всё, что в моих силах! Я... правда стараюсь... и то, что ты говоришь мне...       — То, что ты сделал... — из-за нервной дрожжи у Чангюна почти стучат зубы. — Нет. Я не могу позволить, чтобы ты продолжал...       — Но а сам-то ты кто вообще такой?! — Хосок отбивается из последних сил, резко выпрямляется, собирает последнюю волю в кулак: — Какое у тебя, блять, право так на меня смотреть?       Чангюн замирает, и его взгляд слегка проясняется от задумчивости: «Какое право?..» — кажется, что он спрашивает об этом у самого себя, серьёзно ищет причину и даже возможно пытается что-то вспомнить. И ему действительно есть, что вспоминать — похоже на то. Хосок смотрит на него в упор и, по правде сказать, совсем не хочет слышать никакого ответа: больше не может выдерживать разговор, оставляющий его беспомощным и разбитым. Ему хочется просто исчезнуть отсюда. Оказаться где-нибудь далеко. Одному. И вот теперь это точно — проигрыш. Который... ещё неясно, чем должен кончиться.       — До чего же ты всё-таки жалкий, — гнетущие мысли о собственном позоре озвучивает голос, не принадлежащий Чангюну — посторонний.       Они оба резко оборачиваются. С губ Хосока срывается отчаянный вздох. Ну да. Конечно. Он ни капли не удивлён увидеть именно этого человека в дверном проёме. Минхёк появляется сейчас, чтобы его добить: уж куда ему упустить такой удачный шанс! Это даже чересчур жестоко... но Хосок признаёт, что заслуживает самого большого осуждения. Ведь он действительно жалок — не может сделать ничего. Куда уж ему защитить Кихёна, если он не в силах защитить даже собственное достоинство. Это безнадёжно. Ничего странного в том, что ему просто суждено быть поднятым на смех.       Но затем Хосока заставляет очнуться то, что он слышит: растерявшийся Чангюн зачем-то пятится назад и спотыкается о трещину в ступеньке, запутавшись в собственных ногах — так, словно его хватают за шиворот и грубо одёргивают в сторону. Даже хотя он достаточно быстро возвращает невозмутимость на лицо, Хосок всё-таки замечает смешавшиеся на нем на мгновение замешательство и стыд. Чангюн смотрит в сторону крыльца с тревогой и ненавистью — а Минхёк прыскает смешком в кулак, и это выглядит жутковато. Только сейчас до Хосока наконец доходит, что блондин смотрит вовсе не на него.       — Вижу тебя, и к глазам невольно подступают слёзы, — слова целиком противоречат действиям: Минхёк прикрывает рот ладонью, едва сдерживая отчётливое хихиканье, и даже жмурится, совсем не пытаясь скрывать веселье. Хосока это всё окончательно выбивает из колеи. — Раньше-то я считал, что вся проблема в возрасте... и тебе просто нужно чуть-чуть повзрослеть, чтобы научиться адекватно контактировать с людьми... но увы. Столько лет прошло, а всё осталось по-прежнему: ты до сих пор вынужден прибегать к манипуляциям, чтобы хоть кто-то согласился тебя слушать — когда смотрю на это, мне правда жаль. Надеюсь, ты не сильно страдаешь от этого в жизни.       Чангюн открывает рот и тут же закрывает его — Хосок изумлённо хлопает глазами, когда осознаёт, что тот не в силах ничего на это ответить. Его даже начинает едва заметно трясти: появлением Минхёка всё, что внушало в нём трепет, мгновенно улетучивается — и теперь Чангюн похож на школьника, которого поймали на том, что он отбирает у младшеклассников карманные деньги на переменах, и просят постыдиться. Он закусывает губу так, что из неё едва ли не идёт кровь, затем неосознанно напрягается и сжимается так, что начинает выглядеть ещё ниже, чем на самом деле. А Хосок позволяет себе твёрдо встать на ноги.       — Я не к тебе пришёл, — тот цедит, глядя куда-то мимо. — Исчезни.       Минхёк усмехается с откровенной, сияющей наглостью, и спокойно идёт к нему. Удивительное дело: если до этого момента Хосок не мог избавиться от чувства, будто бы Чангюн окружен со всех сторон неосязаемой и невидимой аурой, внушающей ужас и придавливающей к земле — то теперь её влияние целиком переходит на другую сторону. Власть, сила, контроль над ситуацией — всё это теперь оказывается в руках Минхёка: того самого Минхёка, которого все вокруг считают за дурачка и труса — того, которого в другой ситуации никогда не пришло бы в голову бояться и даже просто принимать всерьёз. Но Хосок начал испытывать тревогу при нём уже давно. Он уже заранее знал, что с этим человеком что-то нечисто.       — Эгей, — в конце концов оказавшись прямо напротив Чангюна и буквально пытаясь прожечь его взглядом, Минхёк меняет насмешку на возмущение: — Ты случаем не попутал ничего, а? Думаешь, если мы давно не видели друг друга, то что-то между нами изменилось?.. — улыбка меняется на оскал: — Слушай, не имеет ни малейшего значения, где, как и с кем я всё это время жил... Всё равно ничто не даёт тебе права так разговаривать со мной, понял?..       — Не имеет значения, где и как ты жил... — Чангюн повторяет эхом, сглатывая. Его хватает на короткую кривую ухмылку: — Ты всё равно ни капли не меняешься.       — А люди вообще не способны меняться, Чангюн-а, — Минхёк снова улыбается, и на этот раз — с издевательским превосходством. — Никогда.       — Думаю... — тот неожиданно смотрит ему в глаза. — ... это мне стоит жалеть тебя, если ты так считаешь.       Без всякого предупреждения Минхёк делает рывок вперед и толкает его с лестницы — не так, как Хосок это сделал, когда защищался, а по-настоящему со всей силы: если бы Чангюн не успел схватиться в последний момент за перила и повиснуть на них, он слетел бы вниз кубарем. Удивительно, но при этом на его лице даже не отражается ни злости, ни обиды — одна тупая неприязнь: чувство, обычно висящее в воздухе между людьми, которые долго и упорно ненавидят друг друга, постепенно привыкая к этой ненависти настолько, что даже не видят смысла тратить на неё силы. Что касается Минхёка, то он точно — человек-хамелеон, потому что никогда заранее не предскажешь, как он может себя повести. На глазах Хосока его эмоции колебались в широком спектре в различных ситуациях: от панического страха до откровенной наглости — но он даже представить себе не мог, что когда-нибудь увидит у того на лице такое явное пренебрежение и неприязнь, как сейчас.       — Возвращайся в Кванджу, — Минхёк бросает эти слова, как плевок. — Ты ничего не найдёшь здесь, кроме сожалений и чужой ненависти. Тебе никто здесь не рад.       — Это не твоё дело, — Чангюн качает головой, даже не делая попыток вновь подняться. — Почему тебе не может быть просто плевать на меня, как раньше?..       — А кто сказал, что мне не до лампочки? — он фыркает и неожиданно смотрит на Хосока: тот удивляется, потому что чувствовал себя всё это время пустым местом. — Хён, ты же охранник, разве нет? Так прогони его нахрен отсюда.       Хосок, правда, не в силах ничего сказать — он не понимает, что происходит. Перед ним стоят два человека, способные общаться на равных друг с другом, хотя и при явном моральном превосходстве Минхёка. Но это всё равно не отменяет того факта, что для него Чангюн — всё ещё птица слишком высокого полёта, и таким образом, Хосок чувствует себя тут самым ничтожным, поэтому его руки связаны, а разум бесконтролен.       — Не надо меня прогонять, — впрочем, Чангюн вскидывает подбородок, собрав в кулак последнюю гордость. — Я сам в состоянии уйти, раз уж мне здесь не рады.       — И ты в общем-то сам виноват в этом, — замечает Минхёк, передёрнув плечами.       — Да откуда тебе-то знать.       Хосок неотрывно смотрит за тем, как тот поправляет своё изрядно помятое пальто. Как пытается привести себя в порядок. Как зачем-то нервно смотрит в окна ресторана, словно убеждаясь, что никто не наблюдал за ними всё это время.       — Я просто надеюсь, ты услышал мои слова, — напоследок он снова обращается к Хосоку: — Я правда не хотел, чтобы мы ссорились... но так получилось.       Сразу после этого он исчезает — стремительно, как тень, и спокойствие вновь воцаряется: вечер снова становится прекрасным, каким был раньше — и ничто больше не рушит его чарующую гармонию... разве что луна внезапно скрылась за тучами.       — Я, конечно, говорил тебе... — бормочет Минхёк, и Хосок резко оборачивается: нервное напряжение в нём с уходом Чангюна не спадает ни на каплю, а даже становится сильнее. — ... но всё стало развиваться как-то уж слишком стремительно...       — Да кто ты вообще такой?! — он инстинктивно отскакивает назад, чуть ли не скаля зубы.       — Я?.. — даже не вздрогнув, Минхёк задумчиво наклоняет голову набок. И протяжно вздыхает. — Я ведь уже говорил: всего лишь серый, незначительный человек... со своими обыкновенными человеческими слабостями и достоинствами, — заметив, что Хосок снова напрягся, он примирительно разводит руками: — Ладно... окей. Я бы, конечно, мог оставить тебя наедине с этой расплывчатой фразой, чтобы позлить, но... если честно, мне немного надоело. Я никогда не пытался претендовать на вселенскую загадочность, а кроме того мне совершенно нечего скрывать.       — И?.. — Хосок, конечно, не собирается верить ему сразу.       — Я, пожалуй, начну с хорошего совета, к которому тебе не помешает прислушаться после этого всего, — он складывает руки на груди и резко становиться серьёзным. — Не бойся Чангюна. В нём совсем нечего бояться, ты разве не видел?.. Не смотри на то, что он богатый или влиятельный, происходит из хорошей семьи... за всем этим у него — совсем ничего нет. Поверь, уж я-то хорошо знаю.       — Откуда вы знакомы?..       — Ох, это слишком долгая история, и у меня нет времени и сил рассказывать её сейчас, — Минхёк устало закатывает глаза. — Но я расскажу как-нибудь потом, если пожелаешь. Что угодно. По мне может быть и не видно, но вообще-то я знаю много всего — про Чангюна... про Кихёна. И про них обоих тоже. Многое из того, что ты так жаждешь узнать.       Хосок смотрит на Минхёка с сомнением: доверия этот человек у него вызывает всё и меньше и меньше по мере того, как он узнаёт его. Но тот пытается заверить:       — Никакого подвоха. В смысле, с чего бы мне лгать?.. Если я чего-то не говорил раньше, то только по двум причинам: во-первых, как минимум, ты не спрашивал, — если это шутка, то Хосок даже не пробует её оценить. — Во-вторых... из уважения к Кихёну и к его личной жизни. Но знаешь, — Минхёк понижает голос, задумчиво сощурившись. — Я серьёзно начинаю думать, в такой ситуации, чем меньше будет тайн — тем лучше. Конечно же... наверное, для тебя это выглядит не очень хорошо. Ты бы, разумеется, предпочёл, чтобы Кихён всё сам рассказал тебе, но думаю... этого не случится в ближайшее время, а скорее — не случится вообще никогда. Кихён ещё хуже тебя в этом смысле: он точно не станет заводить и поддерживать разговор о том, что вызывает в нём отторжение. Он будет продолжать отталкивать всю грязь от тебя, даже от самого себя — снова и снова, пока её не станет так много, что уже нельзя будет спрятать.       — Кстати говоря, некоторые слова Чангюна... были похожи на твои, — замечает Хосок, резко вспомнив об этом и тревожно вздрогнув. — Он говорил, что я довёл Кихёна до какого-то состояния...       — Ну конечно! — Минхёк всплескивает руками. — Слушай, для тебя вроде как не секрет: я тоже считаю, что у Кихёна сейчас не лучшее время в жизни, и буду честен: я не могу сейчас сказать, помогаешь ты ему с этим или усугубляешь... Но в любом случае я понимаю, что это касается только вас двоих... Не меня. И уж тем более не Чангюна. Поэтому решайте свои проблемы друг с другом, окей? — он словно пытается достучаться: — И не слушай ты этого придурка, тем более не принимай близко к сердцу его слова. Тебе нужно знать кое-что: Чангюн, насколько я понимаю, сам когда-то очень серьёзно накосячил — поэтому теперь думает, что может искупить вину, цепляясь к косякам других. Мне... нет, мне правда немного его жаль, — Минхёк смахивает воображаемую слезу. — Надеюсь, в общем, ты меня понял.       — И что всё-таки мне с ним делать?.. — Хосок рад, что наконец-то может спросить у кого-то совета. — Ты готов мне гарантировать, что он больше не появится?       — Нет, я готов заявить со всей уверенностью, что появится и даже ещё не раз, — Минхёк удручённо вздыхает. — Но если ты боишься, что он попробует навредить тебе... я уже сказал, брось это. Бояться нечего, Чангюн — такой человек... у него действительно есть власть, но нет силы духа, чтобы этой властью пользоваться. Так что я думаю, тебе стоит бояться самого себя даже гораздо сильнее, чем его.       — А?.. — вдоль позвоночника пробегает дрожь, и на мгновение Хосок снова тонет в воспоминании об ужасных вещах, которых никогда не было — но которые он в подробностях пережил внутри своей головы.       — Тебя бы я с лестницы бросать точно не стал, — Минхёк коротко хихикает. — Короче говоря, Чангюну против тебя нечего выставить, кроме осуждения и едких слов.       — Тогда...       — Тебе лучше следить за тем, чтобы он не встречался с Кихёном... вот и всё.       — Знаешь, легко сказать.       Минхёк снова наклоняет голову набок и ухмыляется: «Ну и как тебе такое?..» — словно предвкушает занимательное развлечение. «Я помог в первый и последний раз, но больше не буду. Это всё меня не касается, разбирайся сам» — он чётко даёт понять свою позицию. И как будто вызов бросает: «Справишься ли?». За такое отношение его снова хочется возненавидеть, но при этом... как ни странно, зауважать. Кажется, где бы Минхёк ни был, с кем бы ни говорил — он всегда точно знает себе цену.       Хосоку ничего больше не остаётся, кроме как принять этот вызов: но не от Минхёка и даже не от Чангюна — а от своей безнадёжно проклятой судьбы. Ну хорошо. Похоже, никто не позволит ему иметь светлую жизнь из его сияющих грёз. Но это не значит, что он смирится и даст кому-то отобрать своё хрупкое счастье, добытое с таким трудом: даже если придётся снова столкнуться с тьмой в собственной голове, впустить ещё больше злобы и ненависти в душу, ненадолго забыть себя — Хосок будет сражаться до последнего. На самом деле, если подумать, у него не так много того, что можно потерять, и он уже был в гуще опасности, почти на краю могилы — поэтому сдерживаться нет смысла, отстаивая право на то немногое, что ему действительно дорого. Если Чангюн снова объявится — наверное, ему конец. Раз уж Минхёк так уверен, что никаких ужасных и роковых последствий за этим не последует — тогда ему точно конец. И пусть безрассудство — это порок, который обычно ведёт к неприятностям, мир просто не оставляет Хосоку иного выбора. Мир не позволяет ему быть слабым.       И самое главное: чего бы ему не стоило, Хосок удержит Кихёна рядом с собой. Иначе и быть не может.

***

      — Кихён?.. — Фриция хмурится, параллельно убирая со столов тарелки на поднос. — Он ушёл домой ещё минут десять назад.       — Но ведь рабочий день ещё не закончился, — изумление захлёстывает Хосока, и нехорошее предчувствие стремительно распространяется в груди. — Как он мог уйти?       — Сказал, что нехорошо себя чувствует, — девушка явно занята и явно не рада, что он взялся её отвлекать. — Все согласились с этим, и его без отпустили без вопросов. В самом деле... ты же не знаешь этого, да?.. Говорят, сегодня днём Кихён вбежал в ресторан с таким видом, будто до этого за ним гнались, по меньшей мере, волки. И весь день он был как-то странно рассеян... вроде бы хорошо работал, но... знаешь, я только что нашла его галстук в холодильнике. Это ж о чём надо было думать?..       Не отвлекая себя бессмысленными беспокойствами, Хосок хмурится и с приходит вот к какой мысли: он почти уверен, что слышал от Чангюна фразу: «если не с Кихёном... то хотя бы с тобой удастся поговорить» — не значит ли это, что беседа с ним была не первой или даже совсем не той, на которую тот изначально рассчитывал?.. Судя по всему, с Кихёном у него ничего не вышло — хоть какое-то облегчение, вот только...       — И как он поехал домой? — Хосок снова догоняет Фрицию, которая уже успела отойти к другому столу, и довольно грубо хватает её за плечо. — Ушёл пешком?       — Такси вызвал! — та морщится, отталкивая его от себя. — Слушай, что-то ты серьёзно им озабочен. Твоя девушка ревновать-то не будет?..       Но Хосок уже забывает про неё и выскакивает обратно на улицу. Вот чёрт. Действительно, к чертям собачьим всякие мысли о спокойной жизни. Всё это начинает пахнуть очень дурно. И если он будет относиться ко всему так же легкомысленно, как раньше, то чёрт знает, к чему это может привести. Да, Хосок буквально сходит с ума от мысли, что Кихён может его оставить. С какой целью?.. ради Чангюна, что ли, которого очевидно боится?.. какой в этом вообще смысл?.. — он без понятия, и всё же это не мешает ему дёргаться. Он пытается собрать в кучу свои мысли насчёт происшествий вечера — но любую мысль тут же пожирают тревога и ярость. Ему просто необходимо сделать что-то. Иначе он действительно не заметит, как лишится самого дорогого.       Тупая злоба буквально убивает. Позор. Всё, что было сегодня — позор. Если Кихён узнает об этом, он никогда не захочет его уважать.       Нет. Нужно что-то делать. Нужно, чёрт возьми, что-то с этим делать.       — Почему ты ушёл с работы и ничего не сказал мне?!       Громкий голос Хосока тонет в тягучей тишине, которая не нарушается через десять, через тридцать секунд, даже через минуту. Хотя Кихён определённо дома: у порога стоит его обувь — но свет выключен везде. Странная, гнетущая пустота внутри стен, которые больше не дарят уюта... она вызывает внутри тревогу и полное непонимание того, что вообще происходит — как ни странно, заставляет злиться. Причём, происходит не именно сейчас — а вообще. Мысли об этом провоцируют в Хосоке искренне осточертевшее чувство обманутости. И он просто не в состоянии больше этого выносить.       — Не ходи больше по улицам в одиночку, — поэтому бросает, снова в пустые и безмолвные стены. — Лучше вообще не ходи никуда без меня.       С каждым мгновением тишина становится всё громче, а уверенность Хосока, сшибающая на своём пути всё — слабеет. Вообще-то, он хочет сказать кое-что ещё: например, по свою встречу с Чангюном, про мать, к которой Кихён возможно даже не ходил сегодня, и про то, что он чертовски устал от всей этой лжи. Про то, что Кихён просто обязан доверять ему после всех слов, что решился произнести — а не жить какой-то непонятной двойной жизнью... а ещё про то, что он, наверное, сойдёт с ума, если его потеряет, вот поэтому и не выносит того, что чувствует себя слепым, и тем более того, что все вокруг твердят ему, будто бы он упорно не замечает чего-то страшного.       — По-твоему, я могу понять, что происходит с тобой, когда ты никогда ничего мне не рассказываешь?! — но в итоге он произносит только это и тут же начинает кашлять, потому что горло предательски сводит. — Неужели считаешь... я могу чем-то помочь тебе, когда ты продолжаешь так поступать со мной раз за разом, день ото дня?..       Хосок сам не знает, почему вдруг оборачивается, замирает — его взгляд резко останавливается на двери в ванную, запертой изнутри. В этой квартире просто нет других мест, где можно было бы спрятаться, да и Кихён вообще любит торчать в ванной, особенно вечерами и по ночам, когда у него бессонница: и он никогда не говорит, что делает там — Кихён может и чистоплюй, но всё-таки не настолько, чтобы постоянно мыться. Честно говоря, Хосок никогда не придавал этому особого значения и предпочитал игнорировать странную привычку — но именно теперь, в этой обескураживающей тишине, закрытая дверь кажется ему предвестником чего-то страшного. Он сам не понимает, почему сердце сходит с ума, пол так резко уходит из-под ног, и паника накатывает волной — затем делает стремительный рывок вперед и дёргает ручку, хотя и знает, что она всё равно не поддастся.       — Эй... ты здесь?.. — вопрос звучит странно и максимально неуверенно. Дыхание учащается.       Тишина. Он нервно сглатывает. Сердце перестаёт биться на несколько тяжёлых, бесконечно-долгих секунд.       — Кихён?..       Из-за двери наконец раздаётся короткий всхлип, и Хосок сам не понимает, почему чувствует такое громадное облегчение: а что вообще он ожидал или может — боялся услышать?.. Хосок резко выдыхает и чуть не сползает по стенке вниз: «Что же ты делаешь? Не смей меня так пугать», — жмурится, борясь с тошнотой и головокружением. Сердце стучит невероятно громко, как мощный поршень. Всхлип повторяется — на этот раз куда более длинный, сдавленный.       — Что ты там делаешь? — Хосок возвращает себе самообладание и пытается говорить как можно спокойнее, тише: — Я... наверное, я погорячился. Выйди, пожалуйста. Давай поговорим.       Защёлка слетает, Хосок едва успевает отшатнуться — дверь почти прилетает ему в лицо. И потом всё тоже происходит стремительно, за какие-то доли секунды: сначала он чувствует удар, толчок, заваливается спиной на стоящую рядом вешалку и только каким-то чудом остаётся стоять на ногах — Кихён прижимается к нему так крепко, что вздохнуть не остаётся вообще никакого шанса. Но Хосок терпит: позволяет вцепиться в себя так, что наверняка потом будут синяки — он ничего не говорит, когда его рубашка промокает насквозь в том месте, где Кихён утыкается в неё лицом. Сколько тот не пытается сдерживать предательские нервные всхлипы, с каждой секундой они продолжают становиться всё отчаяние и громче — и Хосок понимает, что Кихён сейчас явно не в состоянии ничего говорить.       — Что случилось?.. — но он всё равно зачем-то спрашивает. — Если это из-за меня... я... я правда не хотел быть грубым, просто испугался и...       Кихён качает головой. Ему нужно какое-то время на то, чтобы проглотить слёзы: он старается успокоиться — всхлипы быстро прекращаются, и снова становится тихо: остаётся слышно только его тяжёлое, неритмичное дыхание. Хосок продолжает дышать через раз, надеясь, что его рёбра как-нибудь это выдержат, всё ещё подпирает спиной шатающуюся вешалку и молится о том, чтобы он оба сейчас не рухнули вместе с ней. Ему, если честно, очень хочется заглянуть Кихёну в лицо — но очевидно, что тот этого не позволит, поэтому остаётся только нежно обнять его и позволить наплакаться вдоволь, выпустить наружу все эмоции — их, судя по всему, накопилось немало, ведь Кихён... никогда ещё до этого дня не позволял себе слёз в его присутствии. Да, он погружался в отчаяние, в истерику, даже падал в обморок — но не плакал. То есть, это... действительно впервые, когда он даёт увидеть себя таким: и сейчас, вспоминая о его обострённой гордости, Хосок чувствует сильный стыд из-за своих недавних обвинений. Если бы Кихён в самом деле ему не доверял, то точно бы не стал вот так терять себя в его объятиях.       Сердце Хосока в конце концов ёкает, и он гладит Кихёна по спине, пока тот с трудом успокаивается. Кихён наконец ослабляет хватку, практически оседает на подкосившихся ногах, не падая на пол только потому, что Хосок, отстранившись от вешалки и твёрдо встав на ноги, теперь уже может его удержать.       — Прости, — доносится от него единственное слово, искажённое до неузнаваемости сломавшимся голосом.       — Ну хорошо хоть не «спасибо», — Хосок почему-то шутит — нервы, должно быть, шалят.       И то, что он слышит в ответ — это то ли плач, то ли смех: что-то совершенно неразборчивое и странное, отчаянное, надрывное, бесконтрольное, безнадёжное... такое же, как и сами чувства Кихёна. Как и всё то, что он, судя по всему, так и продолжает нести в себе до сих пор.       — Это я должен извиняться... — Хосок всё-таки берёт его за подбородок и мягко поднимает лицо вверх, на мгновение всё-таки успев увидеть глаза, воспалённые от слёз. — ... за то, что не замечал, как тебе тяжело.       Но потом Кихён бьёт его по руке, резко вырывается, закрывает покрасневшее лицо: видимо, чтобы не показывать слабости, с которой не может смириться — отступает обратно к двери, садится, точно пытается провалиться под землю, просто-напросто слиться с полом. Может быть, он жалеет, что вышел и показал такого себя; наверное, его посещает желание снова запереться в ванной, но он не решается. Должно быть, больше всего на свете Кихён просто хочет исчезнуть сейчас — и Хосок прекрасно понимает все это чувства.       — Здесь нечего стыдиться, — он осторожно приближается и садится рядом на корточки, затем протягивает руку, чтобы прикоснуться к дрожащему плечу. — Я тоже временами... если честно, довольно часто... бываю очень жалким. Все мы бываем... но когда нам трудно, мы должны просто простить себя за эту слабость, да?..       Кихён снова всхлипывает, ещё сильнее уткнувшись лицом в колени, затем вцепляется ногтями в собственные плечи почти что с неистовством, царапая их — поэтому Хосок садится рядом и терпеливо ждёт, пока тот соберётся с силами и подпустит его к себе. Проходит некоторое время, пять или десять минут: в конце концов ненавязчиво прижавшись к Кихёну боком, он прислоняется затылком к стене и повторяет про себя: «мы как-нибудь с этим справимся». Кихён не глядя находит его руку и крепко сжимает её в своей.       — Со мной счастливым тебе точно не стать, — вырывается у него, наконец. Он заставляет себя выпрямиться: дорожки от слёз поблёскивают на щеках в тусклом свете коридорной лампы.       — А вот это, — Хосок встречает его подавленный взгляд уверенно, затем дотягивается рукой до сумки и, достав оттуда бумажный платок, суёт ему в руку. — Это уже не тебе решать.       Кихён изумлённо моргает несколько раз и протирает мокрые глаза. Его руки дрожат как при сильном треморе — но рыдания прекращаются. Ещё некоторое время он сидит и просто смотрит в пустоту. «Что же я вообще делаю?..» — читается в его бледных, остекленевших глазах.       — Тебе надо отдохнуть, — бормочет Хосок с искренним беспокойством.       — Я не усну сегодня, — но Кихён медленно, напряженно качает головой.       — Хочешь сыграю тебе что-нибудь?.. — Хосоку приходит в голову, как ему кажется, неплохая мысль. Хотя он немного смущается: — На синтезаторе... Что-нибудь спокойное и тихое, так что может быть сойдёт за колыбельную...       Кихён резко оживляется, вскидывает голову и ошарашенно моргает — затем кивает, ни секунды не раздумывая. Усталое и разбитое выражение его лица смягчается от благодарности, идущей от чистого сердца — Хосок только слегка улыбается в ответ. Он помогает Кихёну подняться с пола и доводит его до кровати. А сам собирается с силами и садится за клавиши.       Вот только в голову ничего не идёт. И дело теперь даже не в том, что ему неловко играть перед Кихёном — просто всё, что Хосок когда-либо знал и умел, он либо практиковал слишком редко, либо — слишком давно. А теперь, когда его разум ещё и идёт кругом из-за потрясений вечера, в уме не возникает никакой подходящей мелодии, всё просто рассыпается. Но он должен что-то придумать, потому что уже пообещал.       В памяти только обрывки, какие-то случайные всплески: кусочки того, что он однажды придумал сам, и того, что где-то слышал; Хосок уже очень давно и безуспешно пытается сочинить какую-нибудь мелодию, но теперь он даже и не пробует специально — просто ставит пальцы на клавиши, после чего те, в общем-то, начинают двигаться сами. Хосок думает о Кихёне и о том, что хочет ему помочь: расслабить, подарить покой своей музыкой. Он хочет показать Кихёну, насколько эта музыка может быть прекрасна — и объяснить, почему так отчаянно посвящает себя ей. В итоге у него выходит что-то простое, нестройное, даже фальшивое в некоторых местах — но всё-таки наполненное какой-то особенной красотой, которую Хосок сравнил бы с той, которую можно увидеть, глядя на луну в вечернем небе. Каждый звук разрывается от вложенных в него эмоций, гармония нот несёт с собой успокоение и надежду. Эта мелодия заставляет опустошенный взгляд Кихёна зажечься, а его самого — мгновенно забыть обо всём. Он замирает, поражённый, и наконец расслабляется. Он не знает, что делает, но ни за что не остановится.       «Я бы хотел жить... так, чтобы моя музыка звучала для тебя», — Хосок думает об этом, но не произносит вслух. Боковым зрением он видит, как в глазах Кихёна вновь собираются слёзы, но на этот раз в них нет боли — только трогательное восхищение и благодарность.       В конце концов Хосок и сам остаётся обескуражен своей мелодией. Если он вспомнит её потом, то обязательно запишет. Он должен вспомнить... но его уже сейчас тянет в сон. Реальность смазывается. Он чертовски устал.       Забывшись, он невольно думает: похоже на то, что уже никто и ничто не спасёт их с Кихёном от этого жестокого мира. Судя по всему, ничто, кроме музыки. И поэтому Хосок, наверное, не будет верить больше ничему: ни своим фантазиям, ни чужим словам, ни даже его словам — только ей одной. Ничто больше так не успокоит его. Ничто не даст ему забыться так, как сейчас. Сейчас больше нет ничего. Только красота, только чарующие звуки, заполнившие собой всё. Он будет терять себя только в этом мире. Пускай все его надежды и светлые фантазии остаются в звуках — они не станут слабее от этого, но больше не запудрят ему мозги.       «Завтра» может снова оказаться болезненным — но пока они с Кихёном находятся здесь и сейчас, пока слышат эту мелодию, мир страхов, тревог и боли для них прозрачен и далёк. Музыка — это единственная не запретная фантазия: та, которая никогда не сможет обмануть. И если музыка — это лучшее, что Хосок может сделать для замученной души Кихёна, будучи серым и незначительным — что ж, тогда ему суждено стереть пальцы в кровь.       — Я всё равно не сдамся, — он шепчет, сам не зная, для кого. — Ничего не пущу на самотёк.       В эту ночь Кихён засыпает быстро и крепко: не мучается часами от бессонницы, глядя в потолок, и даже не вздрагивает во сне. Хосок садится на край кровати около него и мягко гладит ладонью по волосам: он уверен, что Кихён снова попытается забыть всё, что было сейчас, с наступлением утра — он наверняка сделает вид, что ничего не случилось. И Хосок не будет заставлять его помнить. Но он ничего не забудет сам — время слепоты для него закончилось.       Тем более что к утру останутся две вещи, которые точно не дадут ему забывать: дырка на месте оторванной пуговицы, где Чангюн несколько раз хватал его за воротник... и исписанный нотный лист.