Sick Boy

      — Боже, как же я безумно скучал по этому! — не успев ещё выжать тормоз до конца, Хосок хохочет во весь голос и заваливается назад, чуть не слетает на ресторанное крыльцо с мотоцикла, но всё-таки успевает удержать равновесие в последний момент. — Свобода!       — Мы снесли мусорный бак с тротуара, укоротили жизнь парочке пешеходов на повороте, к тому же сами чуть с разгона не протаранили забор — и всё это только последние десять секунд поездки! — Кихён стекает с сидения, явно разучившись управлять мышцами; вестибулярный аппарат тоже подло подводит его, заставив покоситься набок — но он не теряется и хватается за Хосока, стаскивая его на землю вместе с собой. — То, что ты сейчас обозвал свободой, я называю — суицид!       Но Хосок никак не может успокоиться: собственный безудержный смех кажется ему чужим и даже диким — не поддавшись натиску и кое-как сохранив вертикальное положение, стянув мотоциклетный шлем, он обрушивается на лестничные перила с такой силой, что те издают протяжный жалобный скрип. Эйфория бьёт ему в голову и мешает там какой-то адский коктейль из эмоций: целые тонны энергии разливаются по жилам, дрожь бежит через мышцы, сердце заходится, пропуская удары, и всё это — из-за короткой скоростной поездки. Хосок пытается осмыслить собственные действия, но не находит ни одной адекватной причины, которая могла бы заставить его рассекать трассу на крышесносной скорости, к тому же подрезая попутные машины под невообразимым углом — он скручивал ручку газа так, словно стремился в движении обогнать ветер, и окружающий мир по обе стороны мотоцикла размазывался для него до той степени, что буквально исчезал с глаз.       И даже сейчас, когда всё закончилось, Хосок по-прежнему не может внятно определить своё местоположение по отношению к материальным объектам вокруг — Кихён трясёт его за плечи в такой неистовой ярости, словно стремится вынуть наружу последний дух.       — Я... я... — он всё ещё тяжело дышит, вытаскивая по одному слову за раз из каши в своей голове и вспоминая, как вообще формулируются из них предложения. — Я... думал... мы... убьёмся... нахрен!       — ... но ты улыбался, — Хосок хихикает, всё же постепенно приходя в себя, выпрямляется и не позволяет тому рухнуть носом в землю.       — Это была застывшая гримаса ужаса! — Кихён сдавленно шипит в ответ, потому что весь его голос, похоже, проваливается в пятки следом за сердцем. — И вообще, каким боком ты это увидел, тебе разве не полагалось смотреть на дорогу?!       Хосок потерянно пронзает глазами пространство перед собой, оглядывается — он ловит всем телом ощущение, как будто громадная и безудержная волна эмоций, несущая его куда-то без тормозов, наконец отступает, и он остаётся один на незнакомом, пустом берегу. «О чём я думал?» — кажется, ещё месяц назад Хосок с осуждением косился на всяких чокнутых уличных гонщиков и задавался вопросом, что за ветер свистит у них в головах. Как оказалось, это изумительный ветер: несущий лёгкость в мышцы, а в душу — свободу. Оказывается, что жажда скорости может нахлынуть внезапно и бросить в безудержный полёт по оживлённому шоссе, не оставив времени на раздумья. Хосока ничуть не смутило, что это была его первая поездка на мотоцикле после продолжительного перерыва, и ещё меньше — то, что он ехал не один. Если бы они с Кихёном всё-таки убились сейчас, это было бы глупо. Слишком глупо даже для него.       Возможно, Хосок просто соскучился: по свисту в ушах и чувству полёта, когда дыхание заходится и вибрируют мышцы — тех, что всегда дарят ему короткое, но неоспоримое могущество. Садясь на мотоцикл, он может не только сокращать расстояния, которые в тягость преодолевать пешком, но и сбегать от мыслей: когда он несётся по автостраде с зашкаливающим спидометром, никто — даже его собственные чувства — не в силах его нагнать. В эти моменты остаётся только смешавшийся, потерявший своё значение мир и окрыляющая лёгкость внутри.       — Прости, — всё ещё слегка посмеиваясь, Хосок хватает шатающегося Кихёна в охапку и, игнорируя протесты, прижимает к себе — тот всё равно пытается отбиваться, первые две секунды, но потом ни с того ни с сего смирнеет, сцепив руки у него сзади на джинсах.       — Когда я говорю, что ты на себя не похож, я не шучу, — подняв голову, он вцепляется в Хосока растерянным, подозрительным взглядом. — Ты же ходячий инстинкт самосохранения, обходящий опасности за километр — а бездумно творить всякую чушь до сих пор было в моём стиле.       — И как раз поэтому... я с полной уверенностью могу сказать, что душой ты кайфанул от моего поступка, — Хосок шепчет ему на ухо, отчётливо чувствуя, как сердце под чужими рёбрами бьётся в бешеном, неровном ритме, заходясь от остатков адреналина в крови. — Просто два психа на одном несущемся мотоцикле — это уже перебор, должен же хоть кто-то сохранять рассудок.       — Ты... странный, — Кихён бормочет, нахмурившись и уткнувшись лбом ему в плечо.       — Я просто хотел тебя как-то порадовать, — Хосок не в силах избавиться от этого идиотски-восторженного настроения, и он даже не может сказать, шутит сейчас или нет. — Возможно, немножко впечатлить.       — Ты явно перестарался.       Что ж, распирающее его веселье очевидно происходит из чего-то неадекватного, и можно предположить, что так люди и сходят с ума — вот оно, начало необратимого процесса. Впрочем, это похоже на кое-что ещё — на опьянение, причём такое ядрёное, когда ты в разгар попойки не то что градус понизил или намешал соджу с пивом, но ещё и чем-нибудь психотропным закидался вдогонку, чтобы скрасить ощущения. Хосок всего раз в жизни до такого напивался, по бурной юности, хотя вообще-то он с алкоголем никогда не дружил: с самого детства у него употребление спиртного связывалось по большей части с плохими предубеждениями, нищетой и мыслями о неизбежной зависимости. И если в университете он ещё как-то расслабился и позволял себе выпить за компанию, если был повод, или его собственная слабость в тяжёлые моменты влекла к пагубной привычке — то после последней встречи с матерью, снова, когда думает о спиртном, ловит себя на неосознанном, но жалящем чувстве вины.       И всё же Хосок смутно осознаёт, что находится в постоянном неосознанном поиске хорошего стимулятора ощущений: такого же сильного, как алкоголь, но избавленного в его сознании от стигмы морального запрета — ему нужна энергетическая подпитка, чтобы сделать жизнь ярче, глубже и поддерживать в сознании позитивный эмоциональный фон, а не падать в объятия гнетущих наваждений, обстоятельств и мыслей. Да, музыка спасает его от упадка и хандры — но только в те часы, что он безумно ей увлечён; а в остальное время Хосок всё равно стоит на грани того, чтобы позволить отрицательным эмоциям: гневу, страху, беспомощности, обиде — себя захватить. На уровне физиологии, должно быть, ему нужны какие-то «хорошие» гормоны: Хосок не разбирается, что там за реакции происходят в мозгу, обладатель которого несётся по трассе на безумной скорости и ощущает себя в этот момент повелителем мира — но результат их работы определённо оставляет его довольным.       — Хорошо, я обещаю, больше никаких гонок, — тем не менее, нервов Кихёна его короткий эмоциональный подъём явно не стоит. Нужно же не быть эгоистом: — С тобой.       — И без меня тоже, — вредно бормочет тот. — Ты ещё слишком молод, чтобы помирать так тупо. Води нормально, пожалуйста.       — Неужели в тебе снова проснулась тяга к безукоризненной правильности?.. — Хосок хмурит брови, одновременно подтрунивая над ним и присматриваясь к его серьёзному взгляду. — У меня есть голова на плечах, не волнуйся. Я не собираюсь расшибаться.       — Это совсем не выглядит как утверждение, которому можно доверять, — фыркает Кихён, сложив руки на груди. — Поэтому, я сейчас не шучу: если тебе взбредёт в голову ещё раз так бездумно использовать мотоцикл, тогда я просто подожгу его от греха подальше.       — Даже и не знаю, что делать: благодарить за заботу или спрашивать, почему же ты такой противный?..       Хосок закатывает глаза и смеётся: он только отшучивается в тон приподнятому настроению — но про себя принимает беспокойство к сведению и... можно сказать, что радуется ему. Из уст Кихёна даже такая угроза звучит правдиво, от него стоит ожидать чего-то подобного — раздраженный, даже чуть ли не воспалённый взгляд выдаёт его напряжение и указывает на то, что он по-настоящему серьёзен. Поэтому доводить Кихёна, изображая из себя недоделанного гонщика, Хосок больше не станет: вокруг много других способов поднять себе настроение — он только виновато смотрит и улыбается, молча выражая благодарность за внезапную заботу.       — Уж раньше меня тебе точно помереть не светит, — вырывается у Кихёна вдруг. Помолчав с секунду и послушав собственное эхо, он нервно откашливается, как будто сам удивился, что такое выдал.       — Не говори так, — фыркает Хосок, хмурясь. — Нам ещё долго до старости, и чёрт знает, как там всё обернётся...       — Если и впредь будешь творить такое, — тот крепко сжимает кулаки, бросая яростный взгляд с него на мотоцикл, — как ты вообще надеешься дожить хотя бы до тридцати?!       Похоже, что Кихён разозлился не на шутку: ведь мог бы уже оставить эту тему, приняв с него обещание не повторять сегодняшний травмоопасный опыт — но почему-то никак не может успокоиться. Теперь Хосок целиком осознаёт, насколько накосячил. И то, что Кихён волновался даже не за свою жизнь (он почти не заикнулся о себе!), а за его — это и удивляет, и как-то смущает, и греет душу, но больше всего заставляет чувствовать себя импульсивным кретином. Хосок понимает, что должен как-то утрясти это дело, пожалев и без того уже немногочисленные нервные клетки Кихёна, поэтому и произносит ни с того ни с сего, окидывая фасад ресторана внезапно потеплевшим взглядом:       — Но ведь это всё-таки хорошо, что теперь у меня есть деньги на бензин, верно?.. — он опять смотрит назад. — То, чем я занимаюсь здесь... не работа мечты, разумеется... В какой-то степени, даже унизительное дело. Но всё-таки я счастлив, что могу жить хотя бы более или менее по-человечески благодаря ему. Благодаря тебе, точнее... ведь это именно ты привёл меня сюда.       Кихён отмахивается, бормоча под нос: «да куда там» — но Хосок всё-таки успевает уловить, как в просвете между раздражением и смущением сверкнула на мгновение, как блик, его прекрасная в своей искренности улыбка. В этот момент он окончательно отходит от поездочки и, кажется, расслабляется.       — Вот именно, — невольно вырывается у Хосока. Он даже и не пытается скрыть своего удовольствия. — Это гораздо лучше, когда ты улыбаешься, чем...       — Чем что?.. — а Кихёну хватает одного только намёка в фразе, чтобы заново напрячься и потемнеть, как грозовая тучка на горизонте. — Что ты собираешься мне припомнить?       — А? — Хосок стремительно соображает, что чуть не сболтнул лишнего. — Я сказал что-то?       — Чёрт, даже не смей заговаривать об этом! — тот, как всегда, слишком быстро и исключительно верно интерпретирует случайный ход его мысли. — Одно слово, и я задушу тебя ремнём от мотошлема!       Хосок тяжело и протяжно вздыхает. Если так подумать, то разные люди по-разному относятся к воспоминаниям о собственной слабости: кто-то просто стыдится их, кто-то наоборот — принимает за возможность познать себя и стать лучше; но что касается Кихёна... этот, если бы только мог подвергнуть его промывке мозгов, точно стёр бы все воспоминания, связанные со сценой своего эмоционального срыва: это уже не просто стыд, это что-то за гранью рациональности. Кихён ведёт себя так, словно убить готов каждого, перед кем ненароком уронит свою хрустальную гордость — а Хосок избежал расправы просто потому, что он на особом положении. Остаётся только радоваться, что современная нейрохирургия ещё не зашла слишком далеко, и проявлять вежливое, деликатное понимание. Хотя, кажется, уже слишком поздно: щёки Кихёна стремительно краснеют, и с целью сохранить хотя бы тень достоинства, он избирает самый достойный путь из всех — бегство.       «И этот же человек ещё обзывал меня ребёнком недавно, да?»       — У меня слишком хорошее настроение, чтобы ссориться, — Хосок, в самом деле, мог бы тут же оставить эту тему, но что-то упорно заставляет его продолжать: — Осознали, приняли, смирились, забыли. Ну зачем же так дёргаться, а?       — Я говорю, захлопнись, варежка, — Кихён злобно и пристально зыркает с крыльца. Хосок не знает, с кем хочет его сравнить сейчас: наверное, с каким-нибудь маленьким, но свирепым зверьком — поэтому приближается с осторожностью и поднимает руки в примирительном жесте.       — Ты слишком остро реагируешь, — он рад, что у Кихёна нет ничего в руках, иначе это что-то наверняка пришлось бы принять на собственный лоб. В любом случае, Хосок сам не знает, почему просто не заткнётся. — Мы оба знаем, кое-что было, и отрицать это с твоей стороны просто...       — Слушай, а ты не потерял ничего?.. — Кихён прерывает его, резко повысив голос, как-то недобро щурится и наклоняет голову набок.       — Это самая слабая попытка сменить тему, которую я от тебя слышал за всё время нашего знакомства, — он внутренне ликует, решив, что тот прибегает к последнему средству. — Теряешь хватку.       — Нет, я серьёзно, — однако Кихён облокачивается на перила с крайне убеждённым видом. — Проверь получше.       Хосок недоверчиво хмурится, но всё-таки решает удостовериться на всякий случай. Что вообще у него есть с собой?.. Какие-то конфетные фантики, чек с заправки, ключи от квартиры ну и конечно же...       — Стоп, — его сердце сжимается и ухает прямо в желудок, когда ладонь ощущает пустоту там, где её быть однозначно не должно. — Где мой телефон?       — Когда мы ехали, я слышал звук, будто что-то упало, — тянет Кихён, флегматично пожимая плечами. — Неудивительно, на самом деле, при такой-то скорости... и тем более... кто вообще держит телефон в заднем кармане, когда ведёт мотоцикл?..       — А тебе смешно?! — Хосок с яростью вцепляется в перила, заставив того отшатнуться назад — впрочем, всё с тем же невозмутимым выражением лица.       Хосока захлёстывает паника... нет, это как-то слишком мягко сказано. Его просто сносит, как цунами, оглушительный внутренний визг — и за мгновение он прокручивает в голове все проблемы, которыми грозит утрата смартфона: и как ни странно, думает в первую очередь даже не о неподъемной цене на новый, и не о десятках контактов, которые придётся собирать заново, и не о времени, которое придётся потратить на восстановление сим-карты... а о всех своих наработках, оставшихся нереализованными в заметках: тексты песен, которые он придумывал и записывал, идеи, приходившие в голову в течение последних недель, бесконечные списки планов и намерений... всё, что он заносил в электронную память всякий раз, когда его озаряло. Чёртов технический прогресс! Используй он для этих целей тетрадку, как пять лет назад, и ничего подобного бы не случилось.       — Да брось ты, я шучу, — Кихён не выдерживает долгого лицезрения его бледного онемевшего вида и, громко прыснув, раскрывается: — Я только что вытащил его у тебя из кармана.       — Ах ты... — Хосок даже не знает, что в нём сильнее в этот момент: рефлекторное желание сбросить Кихёна с крыльца или накатившее облегчение — только когда он действительно видит свой телефон целым и невредимым в чужих руках, позволяет эмоциям отхлынуть.       Хотя расслабляться пока рановато: где бы не находился кладезь ценной информации, если не при нём — то это в любом случае проблема. Ещё и учитывая факт, что у Кихёна есть личные претензии к тому, что Хосок посвящает телефону чересчур много своего времени, даже чёрт не предугадает, что он намерен сделать.       — Теперь мы в расчёте, — хотя, можно было догадаться, что это такая своеобразная месть, в первую очередь. — Довели друг друга по очереди до сердечного приступа.       — Звучит почти как суть всех наших с тобой отношений.       Кихён смотрит на него, закатив глаза, мол, не начинай — поворачивает экран к себе и нажимает на кнопку разблокировки. Хосок мгновенно осознает, что пароля у него нет: слишком лень набирать его каждый раз, когда хочется что-то записать — да и кого ему, в общем-то, бояться?.. Вот кого. Какие ещё к чёрту воры и мошенники, настоящая опасность всегда дремлет под самым боком.       — Так ты собираешься отдавать мне его? — Хосок мог бы уже двадцать раз вбежать по лестнице и просто отобрать дорогую сердцу вещь, но вера в тактичность Кихёна и твёрдая установка держать себя в руках играют с ним злую шутку.       — Конечно... — тот коротко поднимает на него взгляд. — ... не-е-ет. Сначала я сделаю то, что давно хотел сделать.       — При всём моём отношении к тебе, знаешь, — Хосок злится не на шутку, за секунду разгоняясь и запрыгивая на верхнюю ступеньку крыльца. — Тебе конец.       — Ну, не будь таким, — даже активно пятясь назад, Кихён умудряется отвечать спокойно. — Удовлетвори моё любопытство.       Жалкие мгновения разделяют их, мелкие сомнения и промедления Хосока, которых не стоило себе позволять — в результате чего он успевает только коснуться рукава Кихёна после последнего своего рывка, прежде чем дверь захлопывается перед его носом. И самое отвратительное то, что на этой двери есть и защёлка внутри, и двойной стеклопакет, так что Кихён может не только отсечь к себе все подступы, но и открыто поиздеваться: удостоив Хосока последним ехидным взглядом, он облокачивается на косяк и, не скрываясь, принимается шариться у него в телефоне.       — Ого, что это тут... — тот не уверен, то ли слышит это ушами, то ли просто по губам прочитывает, то ли по горящим глазам.       — Ты... эй ты... не смей этого делать! — у Хосока получается с угрозами только в самых-самых исключительных случаях, в число которых этот, конечно же, не входит — и Кихён, явно не впечатлённый, даже не смотрит в его сторону.       Тот, разумеется, и раньше мог нечто подобное выкинуть, но это... кажется, уже переходит всякие границы. У всего же должны быть границы, в конце концов, а то иначе вообще никакой частной жизни и даже намёка на неё. Хосок понимает, что тарабанить по стеклу уж точно не вариант, а то ещё придёт кто-нибудь из работников ресторана, и тогда влетит им обоим сразу. Поэтому всё, что он может — это прожигать Кихёна взглядом, балансирующим на грани мольбы и злобы на случай, если в том внезапно проснётся совесть.       «Что он вообще делает?..» — Хосок пытается разглядеть. Писать рандомным контактам всякую чушь, читать его сообщения, менять аватарки в соцсетях и подписываться на сомнительные странички — это всё не в духе Кихёна, однозначно, он такой фигнёй маяться точно бы не стал. Но зачем тогда?..       Хосок, кажется, догадывается, и даже не может сказать: то ли его это чертовски злит, то ли страшно удивляет, то ли даже практически льстит. С досады и от бессилия он всё-таки один раз бьёт кулаком по стеклу: Кихён в это же время неожиданно замирает, но не оборачивается. Что-то резко лишает его энергии и опоры, как удар под дых — он делает шаг назад и прислоняется к стене, не отрывает взгляд от экрана и продолжает напряженно таращиться в него, приоткрыв рот. Что бы Кихён там ни увидел, это вызвало у него крайнее потрясение — и Хосок остаётся потрясен не меньше. Он абсолютно уверен, что в его телефоне нет ничего, способного стать источником подобных чувств.       Хосок сильнее облокачивается на дверь и неосознанно приподнимает вверх ручку — так ему становится виднее, что делается у Кихёна с лицом. Рассеянный голубой свет экрана оттеняет в полумраке его совершенно окаменевшие, разгладившиеся в изумлении черты — застывшее выражение с неосознанно приоткрытыми губами и взглядом... который мерцает, пробегая туда-сюда, наверное, по каким-то строчкам текста. Кихён выглядит так, словно внутри него что-то оборвалось: всё тело — внешний каркас — остаётся неподвижным, и только в глазах мерцает этот странный блеск. Что бы с ним не происходило в эти секунды, у Хосока мурашки бегут по спине.       А дальше происходит что-то ещё более странное: Хосок понятия не имел до этого момента, что защёлка на замке настолько хлипкая, что её можно расшатать как раз двумя действиями, которые он машинально проделал: приподнять ручку и надавить — в результате с оглушительным звоном она слетает, дверь распахивается, и Хосока вносит силой тяжести внутрь, к счастью или сожалению, не на Кихёна, а почти что на пол. «Почти что» потому что чувство равновесия снова умудряется его не подвести — в это же время краем уха он слышит, как от неожиданности Кихён роняет телефон на пол.       — Тебе самому не стыдно?! — едва опомнившись, Хосок накидывается на него: не то что бы яростно, но с ощутимой долей порицания.       — Я правда не собирался читать, — отвечает тот, даже не растерявшись, но каким-то неуверенным, не принадлежащим себе голосом. — Я знаю, это некрасиво... лезть в чужое без спроса... я думал только сделать вид... не понимаю, что на меня нашло... я только хотел подшутить, — он кусает губы, разглядывая узор на ковре под ногами. — ... но просто зацепился взглядом за фразу. Знаешь же, когда листаешь список заметок... видно несколько первых строчек в каждой.       Кихён выглядит не просто потерянным — а словно ушедшим в другой мир и ещё не вполне вернувшимся оттуда. Хосок чувствует, что если попробует сейчас пощёлкать пальцами у него над ухом, тот скорее всего не сразу сможет понять, что это. Его глаза кажутся расширенными, почти что растерянными, и в них отражается... скорее полнейшее ничего, чем хоть что-нибудь. Кажется, будто его стукнули по голове сзади.       Из услышанного Хосок вроде бы может решить, что его догадка подтвердилась: Кихён уже говорил недавно, что сгорает от любопытства насчёт плодов его сочинительства. Открыл, может, какой-нибудь текст для песни, которую Хосок скорее всего никогда не напишет — ничего страшного, немного неприятно из-за обстоятельств, но совсем не страшно. Но эта реакция... К чему тут она? Вот этого Хосок не может понять и, растерявшись, машинально хмурится. Он поднимает телефон с пола, чтобы посмотреть, что именно Кихён там прочитал: действительно, папка с черновиками в заметках, значит, что-то из его текстов — но когда пробегает взглядом по строчкам на экране, не может вспомнить ничего похожего. Когда это он успел выдумать это?.. Странно. И дата стоит довольно старая — самое начало лета. Тогда ведь Хосок даже ещё и не думал о том, чтобы вернуться к музыке. Но откуда тогда... Где Кихён это вообще нашёл?       — Я поступаю глупо, — тот внезапно бормочет и, не поднимая головы, сразу же стремится ретироваться. — Я совсем уже не понимаю, что творю.       И тут Хосок вспоминает. Начало июня, почти сразу после выписки из больницы — самая первая и самая отчаянная ссора с Хёнвоном в «Серой лошади», чуть не перешедшая в драку, затем тёмный чулан, неожиданный приступ спокойствия, смирения, и наконец вдохновения, которое налетело на него из неоткуда... и эта самая заметка — результат всего, что тогда произошло. Хосок помнит, как сидел в темноте и писал, забыв о самом себе, о пространстве и времени; помнится, что он был крайне доволен — ничуть не меньше, чем изумлён — даже почти посчитал этот текст едва ли не лучшим, что написал в своей жизни. До такой степени, что в его голову даже приходили мысли вроде: «человек, способный написать такое, не может быть плохим» — в тот день, пытаясь заглушить память о собственных отвратительных поступках, Хосок пытался успокоить себя тем, что создал. А потом забыл. За всеми проблемами, страстями, потрясениями — забыл тот день, а текст оставил на дне списка заметок, как неудачный эксперимент.       — Стой, — Хосок мягко задерживает Кихёна уже на самых подступах к побегу, и тон его голоса сам собой теплеет: — Тебе понравилось?       Тот ловит эту перемену, ощущает более благосклонное отношение к себе — чуть-чуть расслабляется, но продолжает излучать чувство вины и острое желание раствориться в атмосфере. Хосок ободряюще улыбается и похлопывает его по плечу.       — Я... не знаю... — в смятении бормочет Кихён. — Сказать здесь... нравится... я не уверен, что это правильное ощущение... — он резко жмурится, издав какой-то сдавленный, раздражённый звук. — В последнее время я стал слишком сентиментальным, меня это бесит!       Он снова пытается вырваться, но Хосок не собирается его отпускать: раз уж тот всё-таки влез не в свое дело — то пускай держит ответ за содеянное. Всё равно Хосок не показал бы это больше никому на свете: даже если и хотел бы поделиться с кем-то результатами своих трудов, то, в первую очередь, именно с Кихёном. Поэтому действительно не страшно, что он прочёл, а даже в каком-то смысле неплохо: не пришлось себя специально настраивать и заставлять раскрывать самое сокровенное, чтобы получить мнение со стороны — всё вышло само собой.       — Я... я даже не представляю, откуда ты взял эти мысли, — бормочет Кихён, наконец, очень сбивчиво: — Но они меня задели. Или... не совсем. Я даже не знаю, причина в самих словах, как они есть, или во мне... в том, какие чувства есть внутри меня, в их содержании, или в моей голове... Не могу объяснить. Просто... меня словно прошибло. Я... я сам себя не понимаю. Это так глупо... Пусти!       Всё ещё продолжая удерживать Кихёна за предплечье, почти интуитивно уворачиваясь от его не слишком уверенных, но неистовых пинков, Хосок пробегает взглядом по тексту ещё раз. Где же он взял эти мысли?.. Они записаны его рукой, но кажутся незнакомыми: он не помнит, чтобы когда-нибудь замечал что-то подобное у себя в голове или сердце. Это же... просто какое-то мимолётное озарение, спонтанная идея, пролетавшая мимо и вовремя схваченная за хвост. Хосок помнит, как всё было — но сейчас, читая эти строки, не может поверить в то, что они были сочинены человеком, который никогда сам не испытывал заложенных между ними чувств, и не проживал на собственном опыте того, о чём в них сказано — они слишком... осязаемые. Живые. Хосок всегда писал только о том, что лежит у него самого на душе, а это — совсем иной случай. Через этот текст он смотрит как будто в душу чужого человека, а вовсе не в свою собственную, как всегда было прежде. До чего же странно.       — Мне работать надо, — смирившись с тем, что сопротивление бесполезно, Кихён просто виснет у Хосока на руке. — Тебе, между прочим, тоже.       — Слушай, — тот убирает телефон в карман и, не понимая причин своего собственного порыва, обращается к нему тихим вкрадчивым тоном: — Мне нужно кое-что сказать тебе.       — Так говори, — Кихён избавляется от его ослабившейся хватки, машинально насторожившись. Хосок собирается с мыслями.       — Нравится тебе это или нет... — наконец начинает он, — ...но теперь я знаю, что тебе приходится сталкиваться с серьёзными трудностями внутри самого себя... даже если со стороны этого не видно... впредь не нужно больше переубеждать меня и говорить, что всё в порядке.       — А это здесь к чему?..       Хосок сам не знает, к чему. Просто что-то вдруг толкает его к этой теме.       — Просто не нужно пытаться сбежать всякий раз, когда что-то идёт не по твоему плану. И скрывать лежащие у тебя на душе чувства тоже бесполезно — всё равно они рано или поздно вырвутся наружу, как тогда.       — Я вовсе не бегу, — Кихён поднимает на него прямой, неожиданно острый взгляд, и его губ касается что-то вроде улыбки, хотя скорее уж слабая пародия на неё. Он отвечает быстро, почти не раздумывая: — Потому что это ни к чему не приведёт. Мне уже ни за что не скрыться, остаётся только оттягивать время. И я стараюсь его оттягивать, потому что любой день...       — Посмотри на меня, — вырывается у Хосока глухим, но требовательным шёпотом. — Посмотри и скажи правду о том, что с тобой происходит. Скажи хоть что-нибудь, чему я смогу поверить.       Пародия исчезает, и одно короткое мгновение Кихён улыбается по-настоящему. Но затем его взгляд мрачнеет. Он долго думает, прежде чем что-то сказать.       — Если кому и следовало бы бежать, так это тебе, — слетает с его губ с неприкрытой, но нежной грустью. — Впрочем, хотя это и эгоистично, в глубине души я рад, что ты всё-таки остаешься.       — Ты не можешь просто сказать мне что-то подобное.       — Почему? — Кихён пожимает плечами. — Ты просишь правду — я говорю тебе правду. Не знаю, что ты думаешь там про себя, но, честно сказать, у меня самого не так много вещей, в которые я верю. А даже те, в которые верю... когда произношу их вслух, сразу же начинаю сомневаться. Я слишком много сомневаюсь, чтобы быть полностью искренним. Даже с самим собой. Так что... пойми меня правильно.       Хосок уже ничего не понимает: ни правильно, ни ложно — вообще никак. В любом случае, Кихёна ему приходится отпустить.       — Работать пора, — бормочет тот без особого энтузиазма. — Иначе нуна орать начнёт.       Хосок смотрит по очереди: на удаляющуюся спину Кихёна, затем на телефон, который снова вынимает из кармана. Если задуматься... могут ли какие-то слова стать менее искренними оттого, что они произнесены вслух? Ему так не кажется — скорее всего, Кихён просто использует это как очередную отговорку, и даже не факт, что он сам знает об этом. Хосок начинает задумываться о том, что Кихён многие вещи делает неосознанно: иногда, кажется, он просто себя не понимает, и оттого идёт большинство его проблем.       «Мне бы тоже не мешало понять себя и решить, что с этим делать», — Хосок возвращается глазами к тексту. Он должен осознать или хотя бы вспомнить это чувство, которое так красиво умудрился описать когда-то — если у него получится, будет шанс закончить с этим черновиком и сочинить нечто стоящее. Подобная мысль чуть-чуть поднимает настроение. А сейчас ему нужно цепляться за всё, что поднимает настроение. Даже если это такая мелочь... ничего другого просто не остаётся.

***

      Когда телефон неожиданно начинает вибрировать, Хосок тянется в карман без особого энтузиазма. Ему даже в голову не приходит, кто может его беспокоить, ещё и в разгар рабочего дня — он как-то совсем не торопится проверять, подозревая доставучих агентов по телефонным продажам или чью-то банальную ошибку.       И тем сильнее оказывается его удивление, когда Хосок видит на экране имя Чжухона.       — Приезжай, ты здесь нужен, — произносит тот без особых предисловий и тем более без всяких объяснений очень громким и требовательным шёпотом, стоит только нажать кнопку вызова.       — Здесь... это где?.. — Хосок, понятное дело, теряется, настороженно сдвинув брови.       — В «Серую лошадь», — шёпот становится ещё агрессивнее и начинает звучать уже скорее как сдавленный крик. — Только быстрее, прошу тебя. Я один тут не справлюсь. Если кто-то и может переубедить его, так это ты.       — Кого переубедить?.. — он начинает потихоньку заводиться. — Пожалуйста, говори внятно!       На линии слышатся какие-то шорохи, дыхание, шаги, отдалённые голоса. «Да ничего!» — шипит Чжухон на кого-то и, судя по всему, уходит в другую комнату. Затем он тяжело, протяжно вздыхает и снова прикладывает телефон к уху.       — Хёну-хёна, — бормочет, на этот раз очень тихо, едва ли слышно. — Пока он не сделал глупость.       — Ты можешь объяснить ситуацию сначала и со всеми подробностями?       — Я объясню, когда ты будешь здесь! — того, кажется, распирает, даже скорее не от нетерпения, а от нервной тревоги. — Я не могу сейчас... если он узнает, что я позвонил тебе... Давай, дуй сюда короче, буду ждать!       — Эг-е-й, — Хосок еле успевает его затормозить. — Между прочим, я на работе. Думаешь, я могу просто взять и слинять по какому-то сомнительному поводу?.. Нет уж. У меня не получится приехать раньше, чем через два-три часа, прости.       — Но тогда будет уже поздно! — бьёт в уши, и становится ясно, что Чжухон взволнован не на шутку. — Он уже уйдёт.       — Кто — он?.. — терпение Хосока тоже, в общем-то, приближается к своему пределу.       — Чангюн.       «Какого хера?... — в последнее время ему явно не хватает цензурных слов, чтобы выражать свою реакцию на жизненные обстоятельства. Ну, с такими новостями изо дня в день, неудивительно, что всякое приличие отпадает за ненадобностью, а на первое место выходит чистая экспрессия.       — На месте объясню, — Чжухон знает, что убеждение только что сработало на ура, поэтому даже не даёт Хосоку ничего вставить. — Поторопись.       Он пользуется возникшей паузой, пока тот размышляет об уместности ругательств и параллельно вспоминает, существует ли какое-нибудь такое, способное вобрать в себя всё, что он хотел бы высказать с некоторых пор вездесущему Чангюну в лицо — и жмёт на сброс. Хосок не видит большого смысла перезванивать, ему остаётся только бежать туда, ясное дело: похоже, что в клубе действительно происходит нечто серьёзное. Но что вообще Чангюну могло понадобиться в «Серой лошади»? До этого момента Хосок был совершенно уверен, что того интересовал только Кихён: о нём Чангюн уже наверняка выяснил что хотел, а даже если и не так, Хёну-то здесь явно не причём. Но что же тогда?.. Неужели...       Хосок понимает, что должен оказаться там, в клубе, во что бы то ни стало, вот только для него отпроситься с работы — слишком непростая задачка. Он безнадёжно плох в симулировании болезней, да и странно это будет, если прикинуться умирающим ни с того ни с сего. Администратор, кажется, не очень его любит и точно не разрешит уйти по делам, поэтому Хосок думает поискать ещё кого-нибудь из управляющих: хозяйку, например — кажется, что он ей хоть как-то симпатичен. Надо просто подобрать подходящие слова... объяснить ситуацию...       — Если у тебя прямо сейчас не рожает жена или хотя бы кошка, тогда почему я должна тебя отпускать? — но Мин Чоён оказывается не так добра сегодня, когда он с разбегу влетает к ней в кабинет.       — И почему кто-то обязательно должен рожать?.. — на самом деле, Хосок без понятия, как объяснить ситуацию, о которой он пока ещё сам почти ничего не знает, кроме того что это серьёзно. — Бывают и другие срочные обстоятельства... Это вопрос чьей-то жизни и смерти, возможно.       — Возможно?.. — она с сомнением косится на него, сощурив лоб.       — Ну... случится нечто страшное, если я этому не помешаю.       — Ты уверен?       «Какой странный вопрос», — проносится в голове. Хотя, если подумать, он действительно не в силах внятно ответить.       — Ты уверен, что всё не пройдёт хорошо без тебя? — Чоён поясняет, отложив в сторону планшет, и уделяет ему всё своё внимание. — Будет неприятно, если я соглашусь тебя отпустить, а ты всё только испортишь.       — Ащ... что вы говорите, — Хосок морщится, совсем не понимая, чего ей надо.       — Ладно, иди, — вздыхает та. — Ничего страшного, поступай как знаешь.       Хосок пулей вылетает из кабинета. Он вернул работоспособность мотоциклу, как оказалось, очень вовремя: дорога до клуба пешком заняла бы время, которого у него, возможно, не было — а так он покроет нужное расстояние минут за десять... впрочем, это на большой скорости, а на нормальной, должно быть, пятнадцать. В Хосоке происходит короткая битва между двумя устремлениями: не опоздать и держать слово, которое Кихён взял с него утром — в конце концов, любовь и здравый смысл одерживают верх, тем более что однозначно лучше доехать медленнее, чем не доехать вообще.       Когда Хосок оказывается около «Серой лошади», Чжухон прямо тут же встречает его, буквально притаптывая на месте от нетерпения. По выражению лица он понимает, что пока ещё не опоздал, значит Чангюн ещё внутри и, судя по всему, Хёну ещё не успел совершить ту глупость, на пороге которой должен в этот момент стоять. Хосок не тратит время и силы на то, чтобы гадать и заранее продумывать собственные действия: он собирается вести себя согласно обстоятельствам и разбираться по ходу дела. Он замирает ровно на секунду, а затем импульсивно лезет рукой в сумку, привязанную к мотоциклу сзади, со всякими полезными вещами. И достаёт оттуда небольшой продолговатый предмет, завёрнутый в платок. Чжухон каким-то образом с первого взгляда догадывается, что это такое, поэтому косится на него с лёгким испугом и сомнением, одними глазами спрашивая: «Ты уверен?» — тот пожимает плечами, мол, мало ли, и кладёт предмет в карман. Заглушив двигатель, Хосок намеревается рвануть к главному входу, но Чжухон задерживает его:       — Нет, не стоит, — репер сворачивает за угол, чтобы пройти сзади через переулок. — Будет плохо, если мы наткнёмся на него сейчас.       — На Чангюна?       — На Хёнвона.       Хосок замирает, как вкопанный. Уж кого-кого, а Хёнвона-то ему точно бояться нечего. Скорее всего, от него же Чжухон так усиленно скрывался, когда звонил: что бы здесь сейчас не происходило, скорее всего Хёнвон не хочет, чтобы Хосок в это вмешивался. Но ему всё равно, что тот думает: не он первый начал лезть в дела, которые его не касаются. А может... нет, неважно. Уже плевать, кто всё начал.       — К чёрту Хёнвона, — бросает Хосок, напряженно нахмурившись, и продолжает идти. — Объясни, на кой чёрт Чангюн сюда притащился.       — Он пытается убедить Хёну, чтобы тот продал «Серую лошадь» Бокджу.       — Ч..ч... — он снова тормозит, как громом поражённый. — Я не ослышался?!       — Я предупредил, что дело серьёзное, — судя по глазам Чжухона, он бы и сам хотел, чтобы это оказалось шуткой. — Всех деталей я, по правде сказать, не знаю. Но чувствую, ничем хорошим это...       — Да как вообще подобное может закончиться хорошим! — Хосок сжимает зубы до скрипа — у него происходящее уже не укладывается в голове. Хотя ему вообще-то с самого начала было ясно, что Чангюн однозначно не стал бы защищать «Серую лошадь» от угрозы насильственных посягательств Бокджу просто так, это же не в интересах его семьи, в этом просто нет смысла. Очевидно, что подобный поступок был частью тактики, с помощью которой он теперь может на них надавить: не угрозами, так уговорами, заручившись доверием. — О чём Хёну вообще думает?..       Чжухон пожимает плечами, отпирая чёрный вход. Хосоку всё это кажется странным, если не глупым: он узнаёт, что Хёну и Чангюн обсуждают возможную сделку всё уже практически час — хотя чего там размусоливать? Продать «Серую лошадь» — не лучше, чем уничтожить её: мечта Хёну будет полностью разрушена, и все останутся ни с чем (ну, кроме семейки Им, разумеется). Неужели он правда готов просто отдать всё то, что так кропотливо строил, во что вложил душу и чем жил последние пару лет — да ещё и кому отдать! Бокджу превратит это место в ничто: разнесёт в пыль все их старания, сожжёт дорогие воспоминания, а затем соорудит в этих стенах очередной отвратительный гадюшник. Допустить это — всё равно что сдаться. После всего, что они перенесли, чтобы «Серая лошадь» продолжала существовать и чтобы мерзкий Бокджу не заполучил её — что конкретно он, Хосок ради этого перенёс — неужели Хёну готов просто взять и вручить этому ублюдку дело своей жизни?.. Когда Хосок думает об этом, у него начинает трещать голова. Наверняка это не очень хорошая мысль, но всё же он задумывается: ради чего ему пришлось проторчать неделю в больнице, если всё приходит к тому, от чего он так отчаянно пытался уберечь это место?       — Давай только тихо, — бормочет Чжухон, почти на цыпочках ступая по коридору. Хосок не понимает, что тот собирается сделать: ворваться в кабинет, где сидят Хёну с Чангюном, и прервать их переговоры, что ли? — да он и сам без понятия, какой у него теперь план действий.       — Я же сказал, что мне плевать на Хёнвона, — но всё-таки надо чем-то заполнить напряжённую паузу, пока они ещё не дошли.       — А мне нет, — цедит тот, заглядывая за угол. — Ты уже успел рассориться с ним в пух и прах, а вот я бы хотел избежать этого.       Слева от них скрипит половица — Чжухон цокает, побледнев и машинально зажмурившись, а Хосок резко поворачивается на звук. Кажется, что даже кровь в его жилах в эту секунду обращается в камень, настолько напряжённым он себя чувствует.       — На два лагеря играешь, да? — бормочет Хёнвон с тенью обиды в голосе, сложив руки на груди и сверля их — Чжухона в первую очередь — пристальным взглядом с дальнего конца коридора. На его месте Хосок бы тоже обиделся, особенно если бы слышал всё.       — Я... правда совсем ничего против тебя не имею. Я не хочу, чтобы между нами возникали противоречия, — бормочет Чжухон, оправдываясь, немного испуганный, немного пристыженный, немного раздражённый. — Но я просто... тебя не понимаю. Я не могу никак оправдать твою точку зрения.       — Я вот тоже не понимаю кое-чего, — тот проходит вперед и переводит взгляд на Хосока. — Мы вроде это проходили уже. Ты решил покинуть нас — так свали насовсем! Зачем же продолжаешь лезть?..       Хёнвон произносит эти слова без явной злобы, без агрессии — с одним только сдержанным раздражением, если даже не с досадой. Словно не самом деле ему хочется сказать: «Ну когда же ты уже исчезнешь отсюда?!» — Хосок понимает, что тот не хотел встречаться с ним в таких обстоятельствах и тем более не собирался скандалить. Хёнвону не нравится, что он пришёл сюда и хочет вмешаться — его можно понять. Даже сам Хосок отнюдь не убеждён в том, что он в праве просто свалиться на голову и качать свои права в месте, для которого ничего больше не делает — он наверняка не решился бы прийти сюда сам, даже если бы знал всё. Но сейчас у него есть причина — Чжухон его попросил. Это уже значит кое-что и даёт ему какое-то право.       — Дело... не во мне, — поскольку Хёнвон остаётся сравнительно спокоен, Хосок тоже решает не заводиться и попробовать спокойно поговорить. — Ты был здесь всё это время, ты наверняка понимаешь, как последние события сказались на Хёну. Из-за всяких происшествий, из-за нехватки денег он наверное совсем от...       — Вот именно, я был здесь, — тот даже не пробует его дослушать. — Я был здесь всё время, куда дольше, чем он, я больше помогал Хёну — кивок на присмиревшего Чжухона. — Поэтому уж я-то прекрасно вижу, что происходит и к чему это всё идёт. А то, что ты пытаешься сделать... это принесёт всем только вред, поверь мне.       — Продать Бокджу «Серую лошадь»... ты сам-то хоть слышишь, как это звучит?.. — Хосок переходит к твёрдому, но вкрадчивому убеждению, пытаясь задеть в душе Хёнвона какие-то струны. Он не стремится сейчас помириться с ним, не пытается найти понимание — а просто хочет, чтобы Хёнвон не мешал.       — Почему же вы все так склонны цепляться за прошлое?.. — но по глазам Хосок видит, что его попытка с первых секунд обречена на провал. — Даже Хёну не в силах отпустить воспоминания. Вы все пытаетесь спасти то, что не стоит спасения...       — Как это не стоит спасения! — тут Хосок уже не выдерживает. — Как ты можешь такое говорить?! Ведь это место связано с тобой ничуть не меньше, чем с нами...       У Хёнвона вырывается какой-то странный рычащий звук, выражающий одновременно злость, усталость и раздражение. Он подходит ещё ближе, и в его глазах царит такое непроходимое бессилие, что Хосока пробивает дрожь. Он снова заставляет себя успокоиться. Сейчас не время для эмоций.       — Неужели вы не понимаете?.. — продолжает Хёнвон, почти шёпотом. — Клуб — это просто здание, обшарпанная коробка. Потрескавшиеся стены, скрипящий пол, груды стекла и никому не нужные вещи... Что вы оба, что Хёну — вы предали месту больше значения, чем самой идее, которую пытались принести сюда. Вы просто упрямо зацепились за одно и ничего больше не видите. А воспоминания вам стали дороже, чем настоящее: вы отчаянно спасаете то, что было дорого вам когда-то, и не думаете о том, чтобы сохранить немногое, что осталось у вас... у нас сейчас.       — И что же у нас осталось?.. — голос Хосока становится мрачным не от грубости, а от грусти. — Что осталось у нас кроме этой «коробки» — единственного, что всех нас хоть как-то связывает?..       — Это очень грустно, — шепчет Хёнвон голосом, который на секунду искажается, как отражённый в помещении со стеклянными стенами. — Я и не думал, что ты так считаешь... мне всегда казалось, что было нечто большее в дружбе.       Хосок слышит ошарашенный вздох Чжухона позади — но он сам не будет поддаваться. Хёнвон не так понял его. Он мешает разные понятия. Ведь клуб и его судьба — это одно, а их дружба — совершенно другое. Или... нет, кажется он сам себе противоречит.       — Чего ты хочешь добиться? — вырывается у него, наконец. — Ты хочешь, чтобы Бокджу получил «Серую лошадь»?       — Он получит желаемое, и тогда всё закончится.       — Вот именно! — Хосок всплёскивает руками. — Всё закончится! Причём, ладно я... и плевать уже на все наши общие устремления... Но что же будет с тобой? C Чжухоном? C Хёну, в конце концов?.. Вы останетесь ни с чем. И всё будет зря. Всё, что мы с таким усердием строили, пройдёт зря.       — Да ничего не было зря! — это, кажется, первый раз, когда Хёнвон с таким уверенным, ни капли не истеричным гневом, обрушивается на него. — Всё произошло так как произошло: прошлое — это просто прошлое, оно не хорошее и не плохое, оно просто есть. Или точнее, оно было и прошло. А нам нужно думать о настоящем — о нашей безопасности, например, — Хёнвон тяжело и отчаянно вздыхает. — Честно говоря, я просто хочу закончить всё... Разорвать всякие связи с местом, которое уже принесло всем столько боли. Хочу, чтобы всем стало легче.       — Ну а дальше-то что?.. — Хосок печально усмехается. — Ладно, оставим минувшее — но о будущем-то ты задумывался? Решил, что вы будете делать, когда останетесь у разбитого корыта?       — Чангюн сказал, что он нам поможет. Если мы согласимся с предложенными условиями, он найдёт для нас другое место, более безопасное — такое, где никто не станет нам угрожать. И где мы сможем начать всё заново, если захотим.       А вот это уже интересно. У Хосока невольно вырывается смешок: и не то искренний, не то какой-то нервный. Честно сказать, он определённо не ожидал чего-то такого. Думал, Чангюн пришёл сюда с ультиматумом: либо вы соглашаетесь, либо будете жалеть всю оставшуюся жизнь — а оказалось, тот куда основательнее приготовился к переговорам. И в принципе тогда понятно, что там можно так долго обсуждать: даже если Хёну и сомневается, инициативная сторона обладает некоторыми рычагами давления.       — Уйти от угроз одного богатого психа, чтобы тут же попасть в зависимость к другому... при условии, что они ещё и родственники друг другу — какая-то очень сомнительная перспектива, не находишь? — Хосок давит на него, постепенно приближаясь, заставляя Хёнвона растерять часть уверенности и сразу осунуться.       — Ты как-то перевираешь ситуацию, — бормочет тот, уже нетвёрдым голосом.       — Ты ему правда веришь?.. — Хосок стремится поймать взгляд, хочет, чтобы Хёнвон прочувствовал этот вопрос всем своим телом. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то вроде него станет вам помогать?       Тот явно тушуется, смотрит в пол, даже отходит чуть-чуть назад, и ему явно нечего ответить. Кажется, он даже чувствует себя задетым, если не пристыженным. Хосок и думать забывает про Чжухона в эту секунду, но всё равно слышит его задумчивое: «ммм».       — Ты всю жизнь был наивным до смешного, — он уже не пытается задеть, скорее отчаянно взывает к благоразумию. — Ты помнишь, к чему тебя уже привела однажды безмерная вера во всё, что люди говорят?.. Ты забыл, как поверил Бокджу — и чем это едва не кончилось? Я серьёзно разочарован. Либо у тебя уж слишком короткая память, либо ты не умеешь учиться на ошибках и делать выводы... если наступаешь на те же грабли снова.       — Почему ты так уверен в том, что Чангюн — такой же, как Бокджу?.. — неожиданно, в глазах Хёнвона мелькает какой-то отблеск.       — А разве не странно считать как-то иначе? — Хосок хмурится, искренне недоумевая с подобного вопроса. — Не вижу ни малейшей причины мне как-то их разделять, это всё люди одной гнилой касты.       Хёнвон нервно сглатывает и снова распрямляет плечи. Ни с того ни с сего в нём опять возникает какая-то непонятная уверенность, и теперь он смотрит на Хосока практически с осуждением.       — Я понял, — вырывается у него. — Я понимаю, почему ты ему не доверяешь. И вот что скажу: не все люди, которые добились в жизни большего, чем ты — обязательно плохие.       — Ты опять поругаться хочешь, я не понимаю, — Хосок крепко сжимает кулаки и губы, но всё ещё держится. — Здесь дело вообще в другом.       — Это что, психология жертвы?.. Ты завидуешь, что он живёт лучше тебя, что у него есть деньги и власть — поэтому готов воплотить в нём мировое зло, чтобы не загнуться с досады от собственной неполноценности?       — Дело не в моих чувствах, а в том, что нужно иметь мозги на месте и осознавать: все люди в этом мире преследуют свои корыстные цели. Для меня вера в других... закончилась, возможно, ещё даже до того, как моей головой пытались протаранить мусорный бак просто из-за того, кто я есть и где работаю, — Хосок вздыхает, судорожно покусывая губу: — А особенно я не верю в таких, как он.       — Ты просто приписываешь людям ярлыки. Судишь, не зная ничего о них.       — А ты, можно подумать, уже успел стать с этим подонком друзьями?..       Только Хёнвон умеет улыбаться так: виновато — и в то же время с тенью надменности. В его улыбке видна какая-то невысказанная боль: слова, которые он хочет произнести, но не считает, что должен.       — Ты так говоришь, потому что тебя всю жизнь предавали, — он выбирает ту мысль, которая объясняет все остальные, чтобы озвучить её вслух.       — Не говори так, будто ты всё знаешь обо мне! — Хосок понимает, почему чувствует себя таким ущемлённым, но продолжает защищаться. — Даже ты... не можешь знать обо мне подобных вещей.       Хёнвон кивает: кажется, искренне с этим соглашается. Но чем Хосоку поможет это безмолвное понимание?.. В глубине души он знает, где правда, и вполне осознаёт причины, почему они оба пришли к тому, к чему, собственно, пришли. Но это ни на что не влияет и ничего не изменит: они с Хёнвоном такие, какие есть, и ничему так просто не переменить их точек зрения. И даже эти грустные взгляды не нужны, они только лишний раз бесят.       — Скорее всего он так говорит потому, что я ему просто не нравлюсь.       «Блеск, — отзывается Хосок в ответ на посторонний голос, донёсшийся из бокового коридора, и даже без всякого сарказма. — Просто чудесно, вот тебя-то мне здесь и надо».       — Вы что, закончили с Хёну?.. — чтобы прервать недоброе молчание, Чжухон обращается к Чангюну, который только что вышел из кабинета, очень вовремя решив встрять в этот накалённый до предела разговор.       — Вообще-то, не совсем, — тот качает головой. — Но вы тут так громко ругаетесь, что вас между прочим слышно.       Хосок решает больше не удостаивать Хёнвона вниманием, а тот косится на него настороженно, судя по всему, гадая, что он сейчас намерен сделать. Но какие тут собственно, варианты?.. Если Чангюн пришёл сюда устроить переговоры, их он и получит — во всяком случае, пока. Интеллигентные люди не начинают выяснение отношений с мордобоя, это уже только на крайний случай.       — Выйдите, оба, куда-нибудь, — Хосок по очереди награждает Чжухона и Хёнвона исключительно выразительными взглядами, но те синхронно оборачиваются к Чангюну, намеренные подчиняться тому, что скажет он.       — Да, так будет лучше, — на удивление, Чангюн соглашается. — Оставьте нас.       Оба исчезают, как тени, стремительно и совершенно молча. Хосок примерно на секунду задумывается, станут ли они говорить друг с другом наедине о произошедшем или, гордо задрав подбородки, пойдут каждый своей дорогой. Второй вариант довольно вероятен, хотя нельзя угадать наверняка.       — Ты что, нарочно решил мне перед глазами мешаться? — Чангюн напоминает ему о своём присутствии, нахмурившись и повысив голос.       — Кто бы говорил, — тон слов Хосока тоже сам собой претерпевает какие-то дикие, пугающие метаморфозы.       Тот разводит руками, мол, давай для начала успокоимся — и сокращает расстояние между ними примерно до десяти шагов: не слишком далеко не слишком близко. Хосок ловит себя на том, что чувства, которые он испытывает сейчас, стоя практически рядом с этим человеком, не имеют ничего общего с теми, которым он невольно поддавался в их прошлые встречи. Он больше не ощущает себя до боли беспомощным и жалким, и никакого страха в нём тоже не остается — всё тело от макушки до пят переполняется только жгучим, колючим напряжением. Теперь это уже не гнев, порождённый ужасом, а настоящее презрительное отвращение. Возможно, всё дело в словах Минхёка — даже скорее всего. Или Хосок просто стал ещё злее внутри, ему стало чуть-чуть больше плевать на многие обстоятельства, вещи и их последствия. Теперь он меньше думает и ещё меньше опасается. В его жизни имеют место серьёзные недопонимания, которые он обязан разрешить — ничто иное уже не заботит.       — Слушай, это вполне нормально, что я тебе не нравлюсь, — Чангюн переходит на ровный усмиряющий тон хорошего психолога. — Ты у меня тоже не вызываешь тёплых чувств, мы это уже выяснили, — он тяжело вздыхает, словно необходимость аккуратно подбирать слова даётся ему невыносимым трудом. — Но как насчёт того, чтобы только на сейчас оставить в стороне наши сугубо личные разногласия? Дело сейчас совсем не в этом — разговор идёт о вещах, к которым стоит относиться серьезно и беспристрастно.       — Чего тебе нужно? — Хосок не даёт своего согласия и не возражает, а решает просто гнуть свою линию как получится.       — Это вроде и так очевидно, — тот на мгновение теряется, не совсем видимо поняв, в чём состоит вопрос. — Я пришёл сюда добиться того, чтобы это место было продано.       — Нет, я не то имел в виду, — Хосок качает головой. — Я пытаюсь понять, чего ты добиваешься?..       Уже не в первый раз, Чангюн в каком-то смысле забавно реагирует на вопросы, на которые не может сходу ответить: кажется, переадресовывает их самому себе глубоко в мыслях и переходит на внутренний монолог в попытках найти ответ — уходит глубоко в чертоги разума, так что у него даже ненадолго туманится взгляд. Хосоку любопытно, до чего он дойдёт: решит ли быть искренним и скажет правду в лоб, ничего не опасаясь, либо попробует солгать, придерживая на себе маску?..       — А почему я вообще должен чего-то добиваться? — но получившийся в итоге ответ явно не соответствует никаким ожиданиям. — Не знаю даже, за кого ты меня принимаешь.       — За человека, способного действовать в интересах своей криминальной семьи. И это нормально, — Хосок нарочно передразнивает Чангюна и его псевдо-добродушный тон. — Я не питаю касательно тебя надежд и не жду чего-то иного.       — Моя семья вовсе не криминальная, — тот морщится, с возмущением глядя на него. — Я знаю, о чём речь, и сразу тебе скажу вот что: мой дядя — это не я. Не нужно думать, что я поддерживаю его чокнутые идеи просто потому, что у нас одна фамилия.       Хосок пожимает плечами. «Я тебе, конечно же, верю, но нет, ты меня не убедил» — что-то вот такое отражается у него на лице сейчас. В ответ на это Чангюн сокрушенно запрокидывает голову, и у него явно нет при себе никаких уместных слов.       — Чьи бы идеи ты там ни поддерживал, это никак не влияет на мысль, которую мне хочется до тебя донести, — Хосок начинает раздражаться и резко переходит на ещё более серьёзный тон. — Всё, что происходит... это совершенно не твоё дело, ты разве не понимаешь? У тебя завышенное самомнение, если всерьёз думаешь, что можешь свалиться как снег на голову, явиться к нам сюда откуда-то хрен знает откуда — и с наглым видом лезть в дела, которые совершенно не требуют твоего участия. С какой же стати ты так уверен, что все вокруг должны и станут принимать это как нечто само собой разумеющееся?       — Не знаю, что ты конкретно имеешь в виду... — чем больше вопросов звучит, тем неуверенное Чангюн начинает на них реагировать.       — Не только ситуацию с «Серой лошадью», ты же понимаешь, — Хосок наконец-то ощущает, как инициатива переходит в его руки — возможно, впервые по-настоящему.       — Но что касается «Серой лошади», — тот быстро берёт себя в руки. — В отличие от тебя, которому не помешает глаза прочистить... если ты не способен видеть того, что происходит вокруг, в упор... не замечаешь опасность или просто не хочешь замечать... — он откашливается и продолжает довольно грозно: — Я нахожу только один-единственный правильный выход из сложившегося положения. Поскольку дядя уже положил взгляд на это место, он скорее всего не успокоится, пока не получит его — это уже вопрос гордости, я ничего не могу с этим сделать. Не в моих силах бесконечно отвечать за него. Этот человек способен на самую серьёзную и внезапную подлость, и мне это известно как никому другому.       — Именно поэтому то, что ты придумал — удовлетворить его праздное желание окончательно нас раздавить, позволив ему заполучить желаемое?       — Да! — Чангюн даже дёргается от буйства переполняющих его эмоций. — Я просто не вижу другого выхода. Он получит то, что ему нужно, этот клуб — и в таком случае никто больше не пострадает. Разве это не разумное решение?..       Хосок напряженно перебирает пальцами в кармане куртки. Внутри него, как вихрь, бьётся какое-то дикое противоречие: от услышанного и того, что он ощущает. Верить Чангюну сложно. Но принимать все эти светлые намерения за ложь тоже как-то не получается — слишком уж эмоциональный у него голос.       — Значит, строишь из себя всеобщего спасителя? — наконец, протягивает он.       — У меня не было таких мыслей, — Чангюн хмурит брови. — Я просто... хочу помочь, раз уж могу.       — Зачем? — не выдержав, Хосок приближается к нему почти вплотную. — Я это и пытаюсь узнать. На кой чёрт тебе надо помогать нам, чего ты добиваешься?!       Тот пару раз хлопает глазами и смотрит на него как-то дико. Затем поправляет на себе галстук, чтобы хоть чем-то заполнить паузу.       — Ты... — он неожиданно срывается на насмешку и качает головой. — Нет, я не собираюсь переубеждать тебя совершенно ни в чём — это всё равно бесполезно, даже хуже, чем горох кидать о стенку. Я просто буду делать то, что решил. И мне по боку твоё мнение на этот счёт — кто ты вообще такой, интересно, чтобы мне с тобой считаться?.. Я сам не знаю, зачем взялся с тобой разговаривать... У тебя просто отвратительный взгляд на мир.       «Ну вот, надо же, показал свою личину, — цедит Хосок, дрожа от негодования. — И нечего опять было строить из себя интеллигента».       — Послушай сюда, — Хосок мысленно пронзает его тысячей острых клинков, цепями связывает руки и резко тянет их на себя. — Ты ничего не знаешь об этом месте и о людях, для которых оно дорого.       — Твой друг правду сказал, — но Чангюн его телепатический сигнал явно не ловит. — Место — это всего лишь место. И чего ты так за него зацепился?       — Я не стерплю... твоего вмешательства в наши дела, — но Хосок продолжает, не теряя напора. — Я не верю тебе. И даже если ты говоришь правду, всё равно — знай своё место. Не думай, что можешь хотя бы мысль допустить о том, чтобы навредить кому-то в моём присутствии, особенно обманом.       — Так, вот здесь я что-то вообще потерял ход твоей логики, — Чангюн рассеянно и раздражённо машет руками. — Я хоть что-то сказал о том, чтобы кому-то вредить?.. Ты всё как-то слишком искажаешь. Противоречишь сам себе. У меня ощущение, что ты просто ищешь какой-нибудь повод, лишь бы ко мне прицепиться — а я всё-таки чист, как стёклышко.       Хосок вдруг ощущает бессилие. Ну, вообще-то да. Основывать все свои претензии на теории: «Ты плохой, потому что лжёшь, а лжёшь, потому что плохой» — даже для него как-то смешно. Но надо же что-то найти, ведь у Хосока плохое предчувствие, а предчувствия не лгут: они для того и созданы, чтобы указывать на правду в мире, где всё пропитано фальшью, корыстью и обманом.       — Я не даю обещаний, которых не могу выполнить, — Чангюн хотя вроде бы и раздумал его переубеждать, зачем-то всё равно это делает: — Я гарантирую, что помогу вам... помогу Сон Хёну, если он захочет, найти другое помещение для клуба, которое будет гораздо лучше этого. Могу даже помочь с развитием бизнеса, с инвестицией. Не вижу вообще никаких причин для него отказываться от подобных условий!       — Да с какой стати тебе заниматься этим?! — Хосок наконец не выдерживает. — Не смеши меня.       Подавив в себе усталый сокрушенный вздох, Чангюн поворачивается, видимо намереваясь бросить это и уйти — ему надоело. Но Хосок не закончит так просто: на него вдруг снисходит озарение, и очевидная в своей доказательности мысль подкрепляет уверенность в том, что он думает и поступает правильно. В его распоряжении есть, всё-таки, одна зацепка, играющая против Чангюна и того невинного образа, который он стремится выстроить вокруг себя.       — Никто не может поручиться ни за тебя, ни за твои слова, — у Хосока даже голос подрагивает от нетерпения и злорадства: — Оба человека в моём окружении, так или иначе знакомые с тобой, явно не переносят твою персону на дух... Один так вообще делает всё возможное, только бы больше не иметь с тобой ничего общего, даже видеть не хочет.       Он понимает, что попал — причём так удачно попал, что Чангюн на мгновение забывает обо всём на свете, кроме этих слов. Его глаза становятся бледными, как мутное стекло, а лицо искажается такой гримасой, будто что-то трескается — на несколько секунд он цепенеет, прямо как... нет, Хосок решает, что не хочет проводить эту параллель. Он с нетерпением ждёт ответа: каким бы тот ни был, слова прозвучат искренне, потому что вырвутся неосознанно. Когда задеваешь человека до глубины души, пронзаешь до самого сердца, что-нибудь обязательно выскакивает наружу через открывшуюся рану.       — Только не делай вид, будто сам знаешь меня! — из Чангюна даже слишком неконтролируемым всплеском вырывается поток неистовых эмоций, которые даже не совсем ясно, к чему сейчас обращены: — Будто знаешь хоть что-то про мою жизнь или про то, через что я прошёл! Позволишь себе вести себя так надменно со мной, и я... тебя ударю. Я заставлю тебя пожалеть о своих словах и обо всём, что ты делаешь. Я могу тебя раздавить.       — Ну давай, попробуй! — неожиданно для себя, Хосок входит в раж от вида этой беспомощности и отчаянного вопля зверя, загнанного в угол. — Ты ведь не в первый раз уже решился мне угрожать. Помнится, при последней встрече обещал, что «это так не оставишь»... и? — как минимум это обещание ты уже не сдержал. Ну и где все твои громкие слова теперь? Почти неделя прошла — ни слуху ни духу, пока я сам до тебя не добрался.       — А ты пытаешься меня спровоцировать?.. Хочешь, чтобы я правда сделал что-нибудь? — глаза Чангюна вновь опасно темнеют. — Так ты этого...       Удивительно, но сегодня Хосоку не приходит даже в голову принимать угрозы Чангюна всерьёз. Он чувствует, внутреннее чутье говорит ему (голосом Минхёка, но впрочем неважно): это пустые слова. Бояться нечего. И он понимает, что готов показать, что значит — угрожать по-настоящему. Вот это как раз подходящая ситуация, чтобы не сдерживаться. Ему надоело возиться с этим, пришло время расставить все точки по местам.       — А вы не много ли возомнили о себе? — но вот кого Хосок точно не ожидал сейчас услышать и увидеть, так это Хёну. Сам того не понимая, тот спас Чангюна — вернее, оттянул для него время. — Почему это вы, интересно, решаете судьбу «Серой лошади» друг с другом и без меня?       Его голос звучит до крайности спокойно, ни на децибел не превышая свою привычную громкость — и именно поэтому, среди всех надрывных криков сегодняшнего дня, звучит крайне пугающе. Судя по всему, их с Чангюном перепалку было слышно ещё лучше, чем с Хёнвоном — и Хёну просто надоело слушать. Его тоже понять можно: вот уж кто, если не он, чувствует себя тут самым бессильным и беспомощным. И это кстати даже у него на лице отражается: Хосок таращится с изумлением, отмечая воспалённый взгляд, мешки под глазами и трясущиеся руки.       — «Серая лошадь» — это мой клуб... — шепчет он, плотно сжав губы. — И никто, кроме меня, не будет решать, что с ним станет.       — Да мы сейчас даже не совсем... — Чангюн пытается прояснить ситуацию.       — Вон! — но Хёну только замахивается на них кулаком, точно как на каких-нибудь доставучих тараканов. — Оба, выметайтесь отсюда сейчас же! Я сам буду решать, что мне делать — не вы за меня! Поэтому убирайтесь! Не желаю обсуждать это ни с кем из вас!       — Не равняй меня с ним... — Хосок с обидой смотрит в глаза бывшего босса, но не находит в них ни толики понимания. А тот уже готов крикнуть снова.       Чангюн исчезает без вопросов и возражений, едва сдерживая досаду на лице. Спорить с Хёну... это кажется просто невозможным. Он выглядит как скала, которую не пробьёшь никакими привычными способами. В обычное время добрый, спокойный, понимающий — он превращается в зверя, если его довести. Хосок только два раза видел его в подобном состоянии, и оба же раза был этому причиной. Как бы там ни было, в эти моменты перед Хёну хочется трепетать: не из-за каких-то там денег, власти в его руках — а просто потому, что он внушает страх и уважение. Даже Чангюну.       — Ну что, доволен? — бормочет тот, когда они выходят в коридор.       Хосоку нечего ответить на это. Он всё ещё держит в себе слова, которые ему сказать просто необходимо — и это не зависит ни от Хёну, ни от Хёнвона с Чжухоном, ни от «Серой лошади». Хосок точно знает, что должен сделать. Ладно, чёрт с ней, с «Серой лошадью»: он попытался сделать что-то — но Хёну всё-таки прав. В первую очередь это его дело, ничье больше. А дело Хосока — защищать то, за что он чувствует себя ответственным, хорошо хоть ходить далеко не надо.       — Задержись ненадолго, — бормочет он в спину Чангюну, который, явно разозлившись, резко ускоряет шаг и решает больше не удостаивать его вниманием. — Мы же ещё не договорили.       — А-а? — тот морщится, нехотя оборачиваясь.       Рука Хосока скользит в карман, крепко сжимаясь вокруг продолговатого предмета, который он предусмотрительно прихватил из сумки. Да будь уже что будет. Это слишком хороший шанс, чтобы просто упускать его.       — Что т... — Чангюн не успевает договорить, слова встают ему поперёк горла — как только левая рука Хосока стремительно разворачивает его корпус на девяносто градусов, правый кулак с размаху врезается в солнечное сплетение. Рефлекторно согнувшись, набрав полный рот воздуха и тут же его выпустив, Чангюн врезается лопатками в стену.       — При Хёну можешь мнить себя хоть королём Вселенной, мне плевать, — Хосок отчеканивает каждую букву в угрозе, словно пытается отпечатать её в чужих мозгах раскалённым железом, а его рука перемещается вверх и нащупывает основание шеи. — Но только попробуй приблизиться к Кихёну — и мне будет мало, как Минхёку, спустить тебя с лестницы.       Резкая и в то же время тягучая боль от точного удара в центр нервных окончаний, из-за которой стало практически невозможно наполнить лёгкие, заставляет Чангюна стремительно побледнеть и почти потерять контроль над телом. Хосок не глядя вытаскивает из кармана то, что оказывается раскладным ножом — так же не глядя выдвигает лезвие и, не позволив руке дрогнуть, приставляет к чужой шее тупой стороной. Чангюн машинально вздрагивает, и в первое мгновение его глаза окрашиваются таким диким инстинктивным ужасом, что в воздухе как будто начинает вонять кислым. Мысли Хосока пронзает вспышка.       — Ты думаешь, я испугаюсь?.. — кажется, что его голос отделён от разума: сам по себе — тяжёлый, опасный, холодный, и глаза должно быть тоже не выражают ничего хорошего. — Мне нечего бояться. Я уже оставил надежду, что могу зажить нормальной жизнью без происшествий, ни во что не вляпавшись — а значит ни перед чем не остановлюсь и не буду лишний раз осторожничать. Можешь всех своих собак на меня спустить — я буду драться. Я тебя прикончу до того, как они меня достанут, не сомневайся.       Во вспышке — смутно знакомый образ. Полутьма: его руки, душащие кого-то, и запястья, обвязанные веревкой. Он чувствует пульсацию крови под тонкой кожей, пока резкий запах ужаса пропитывает воздух вокруг насквозь; и он слышит дыхание, которое никак не может восстановиться, безумное биение сердца — затянет ли он петлю?.. Лезвие по-прежнему повёрнуто тупой стороной. На чужой шее остаётся белая полоса.       Однажды в своём кошмаре Хосок жестоко убил кого-то. Он боялся думать о том, что это мог быть Кихён: точно нельзя узнать, ведь лицо не сохранилось в воспоминаниях — если оно и было вообще, если это был реально существующий человек, а не плод его больной фантазии. С рациональной точки зрения, это вообще никак не мог быть Чангюн, потому что Хосок ещё не знал его в то время — но он всё равно не против подумать о подобной возможности.       — Кихён вынужден жить в постоянном страхе из-за тебя, — Хосок возвращается из кошмаров в реальность, приближаясь к Чангюну почти вплотную, понижая голос до минимума. — Он не может в одиночку выйти на улицу, ведёт себя беспокойно с тех самых пор, как ты появился, недавно у него даже случился нервный срыв... Так какого чёрта... ты смеешь его преследовать?..       — Ты... — глаза Чангюна лихорадочно округляются, и он выдавливает из себя какими-то нечеловеческими силами: — Ты... явно... что-то не так понял.       Хосок всё-таки ослабляет хватку, чтобы тот сознание не потерял не дай боже, но нож оставляет на месте. Немного расслабившись, Чангюн хватает воздух огромными порциями, но всё равно никак не может успокоиться — в его тёмных глазах плещется дикая паника. А раз в несколько секунд осмысленное выражение из них пропадает вообще.       — Мне абсолютно без разницы, что тебе от него нужно. Но меня волнует его душевное состояние...       — Ага, как же, — Чангюн позволят себе усмехнуться в перерыве между вздохами. — Оно... и видно.       Хосок не выдерживает и снова сжимает руку, на этот раз, правда, слабее — тот давится кашлем.       — Я... никогда... не стал бы делать ничего... — бормочет Чангюн неменяющимся, сухим, буквально механическим тоном, — что... навредило бы как-то Кихёну. Я только...       — Я же сказал, что мне плевать, — Хосок понимает: время прекращать — и отпускает его. Чангюн слегка оседает, так что нож оказывается где-то около его глаз, на расстоянии пары сантиметров. — Просто исчезни.       Их глаза встречаются, и Хосок видит собственное отражение в чужих зрачках — после чего сам же пугается. Это всё просто безумие какое-то. Ещё его сбивает с толку смятенное, потерянное выражение побелевшего лица напротив, начисто лишённое осмысленности.       — Так ты действительно его любишь? — произносит Чангюн, наконец, более-менее нормальным голосом. — Я этого не понимал.       На его тонких, бледных губах появляется вялая, но совершенно противоестественная, даже неуместная в сложившихся обстоятельствах улыбка.       — Желания Кихёна... нужно уважать, — заключает он, и его взгляд явно сам собой косит куда-то влево. — В конце концов... я просто могу встать в сторонке и подождать, пока он сам тебя до глубины души не возненавидит. Долго ждать не придётся... такими темпами.       — Ты что, вообще без тормозов?! — Хосок одёргивает нож, чтобы случайно не развернуть его лезвием: в нём возникает такое желание, которое к счастью удаётся быстро подавить — но ещё одно неудачное слово, и чёрт знает, что может тогда случиться. — Знаешь, у меня ведь с нервами не всё в порядке... Если продолжишь выпендриваться, могу и сейчас покалечить.       — И тем самым сделаешь хуже только самому себе, — Чангюн качает головой, слегка присмирев. Он не успокаивается, только делает вид: Хосок слышит даже на расстоянии, как сходит с ума его сердце. — Ты похоже вообще не осознаешь, что творишь.       «Осознаю. Я держу себя в руках», — он пытается доказать это вовсе не ему, а самому себе. Поэтому сдерживается и отходит. С нескольких шагов ему становится виднее, насколько же сильно Чангюна трясёт — буквально шатает, даже вены на его шее будто вздуваются, а губы становятся по цвету почти такими же белыми, как кожа. Это всё выглядит странно. Не может же быть... чтобы до такого довёл один только испуг?..       — Тебе когда-нибудь приходилось видеть, как дорогие тебе люди страдают?.. — Чангюн не мог выбрать лучшего момента, чтобы произнести эту фразу: ему только крови на рубашке не хватает для пущего эффекта и душераздирающей музыки на фоне.       — Зачем ты у меня это спрашиваешь? — Хосок совсем не настроен на излишний, к тому же неуместный драматизм.       — Кихён тебе доверяет?.. — тот продолжает таким упёртым тоном, как будто не осознаёт своё собственное критическое состояние. Его глаза — единственное, что сохраняет в себе хоть что-то от спокойствия — проникают Хосоку в самую душу, и тот дёргается. — Так и знал. Он ни за что не доверился бы такому, как ты. И он никогда не покажет тебе настоящего себя, можешь даже не мечтать об этом.       — Откуда тебе знать?.. — Хосок не замечает, как его пальцы роняют нож, даже не слышит лязга.       — Я знаю его так, как тебе никогда не узнать.       Это последняя фраза, которую Чангюну удаётся произнести. Потом с ним происходит что-то странное: Хосок стоит, совершенно оцепенев и не зная, что ему делать — тот резко качается вперед, хватается за грудь со сдавленным стоном, почти рвёт рубашку на себе, с видимым усилием удерживается на ногах, хватаясь за стены. Затем сплевывает и прикрывает ладонью губы. Помимо нездоровой бледности, спёртого дыхания, наконец и его смешавшийся взгляд полостью теряет направление. То, что Хосок видит в его лице, — это уже не страх. Лицо Чангюна искажено отражением острой, невыносимой боли.       — Твою ж мать... — тот даже ругается, не в привычку себе. — Ну почему вечно...       «Это сделал не я, — разучившись дышать за секунды, Хосок пытается успокоить себя разумными доводами. — Нет, это не из-за меня».       Чангюн резко вскакивает, отпихивает его в сторону — и, всё так же одной рукой продолжая выворачивать на себе рубашку, а другую прижимая ко рту, срывается прочь. Хосок едва ли не бежит следом: совсем не потому, что не хочет отпускать его даже теперь — нет, ему становится... всерьёз страшно, что Чангюн не уйдёт далеко так, мало ли что с ним будет — это просто какое-то инстинктивное, чуть ли не сердечное желание, вызванное то ли испугом, то ли чувством вины... Но Хосок быстро одёргивает себя и растерянно замирает на месте. Он сделал уже достаточно. Всё. Дело кончено. Чангюн наверняка в состоянии и сам позаботиться о себе, ему не нужна помощь, он её не достоин.       «Я перестарался? — Хосок смотрит на нож у своих ног и жмурится. — Однозначно, перестарался».       Он запускает дрожащие пальцы в волосы. Нет, в его планах не было физически вредить этому ублюдку. Это всего лишь попытка запугать его до смерти, чтобы отвести подальше от Кихёна — и кажется, план сработан на ура. А те жуткие образы в голове... всего лишь образы. Они ничего не значат. Он же, в конце концов, не сумасшедший.       После произошедшего у Хосока стремительно портится настроение. И надо сказать, что оно уже очень давно не было таким же ужасным, как сейчас: чувство, сдавившее тисками его грудь, снова можно сравнить с опьянением или даже скорее с серьёзным похмельем. Он ничего не чувствует: ни кожей, ни сердцем — только одно бессилие. Запахи тоже пропадают, а звуки приглушаются — остаётся только одно отвращение. Вниманием целиком завладевают тошнота и головная боль: Хосоку кажется, в этот раз эмоциональная волна не просто оставила его на берегу — а с размаху ударила об острые скалы, и теперь он лежит без чувств, не в силах понять, кто он и что должен делать.       Хосок не может объяснить, в чём конкретная причина его состояния, но ему резко становится невыносимо... буквально всё. В ближайшее время сквозь его голову проходит только одна более или менее собранная мысль: а что, если эти постоянные перепады в нём: погружения из эйфории к полному отчаянию, броски от воодушевления к бессилию, переход от безудержной радости к сумасшедшему гневу — симптомы какой-нибудь болезни?.. Эта версия не кажется совсем уж неправдоподобной, она многое смогла бы объяснить.       Но в любом случае, надо вернуть себе равновесие. Успокоиться — заново стимулировать свой мозг, не дать себе провалиться в отчаяние и страх. У него нет прав на это, он обязан быть сильным. Но что же делать?.. Если он сядет на мотоцикл сейчас — убьётся на любой скорости. Ну и пусть убьётся. Вероятность дотащиться куда-либо пешком и то меньше.       Хосок ловит себя на чувстве противной ностальгии. Когда-то давно... ему уже приходилось рассекать дороги в полной апатии, не видя ничего перед собой — в конце этой зимы, каждый вечер после работы в клубе, переполненный отвратительными мыслями, он возвращался домой — туда, где его никто не ждал. Его жизнь казалась наполненной до отказа событиями и проблемами, в то время как в действительности в ней не было ничего. Теперь же в ней на самом деле нет ничего — но Хосок всё время чувствует, будто теряет нечто важное. Забывшись, он пролетает перекрёсток на красный свет.       Удар. Нет, не было никакого удара — это глюки. Грузовик проносится в опасной близости, но не задевает. Хосок видит в фантазиях своё тело на мостовой. Слышит, как стекло разбивается и ломаются кости. Но в реальности ему всего лишь ударяет в уши пронзительный гудок.       «Может, лучше бы меня всё-таки сбило».       Нет, хватит. Не время для таких мыслей. Успокоившись, он останавливается. Его дом совсем рядом, но ехать до гаража слишком тяжко, руки не слушаются. Он ловит глазами расплывчатые огни киоска.       «Да что такое со мной?..» — Хосок приваливается к окну. Усталая продавщица таращится на него с едва прикрытым отвращением.       Сигареты. Что они, что алкоголь — всё одно, всего лишь способ заглушить собственное безумие. Но от них хотя бы не будет так тошнить сейчас, как от спиртного. Подумав про это каким-то левым разумом, едва ли не на уровне подсознания, Хосок переходит через узкую проезжую часть, только бы избавиться от пронзительного взгляда продавщицы на себе, снимает обёртку с пачки и достаёт закурить. А зажигалки-то нет, гений. И вообще ты стоишь в общественном месте. Увидят тебя тут доблестные стражи порядка — возьмут штраф. Откуда у тебя при себе столько денег?..       Хосок беспомощно скользит взглядом вдоль стены на той стороне, думая, стоит ли возвращаться к киоску за зажигалкой или лучше уже просто забить. Однако он натыкается взглядом на что-то куда более интересное. Хмурится. Вроде бы ещё не совсем темно, но из-за налетевшего чёрт знает откуда густого тумана почти ничего не видно. В рассеянном свете фонаря он не уверен, что разглядел правильно то, что там висит на столбе — надо проверить. Хосок делает шаг обратно на проезжую часть, но одёргивает себя, когда видит, как большой грузовик в это же время заворачивает в его сторону, собираясь проехать мимо. Лучше подождать. Да, однозначно стоит подождать.       Хосок становится на бордюр обеими ногами и вновь хмурится. Ему вполне могло показаться при его-то состоянии. Хотя... Он резко слышит шаги позади себя, но не оборачивается: слишком увлечён тем, чтобы внимательнее рассмотреть. В то же время грузовик подъезжает почти вплотную.       Земля уходит из-под ног — Хосок больше не видит того, что так привлекло его внимание. Ровно мгновение он не видит вообще ничего, кроме приближающих фар. Удар. Теперь-то уж точно был удар. Плечо пронзает резкой, но тупой болью — зато его сердце сжимается от ужаса так, словно по рёбрам ударили горлышком битой бутылки. Он слышит отчаянный вопль, скрип тормозов — водитель грузовика резко выворачивает руль в сторону. «Чёртова пьянь!» — ударяет по ушам, причём куда громче, чем гудок. Хосок не понимает, как оказался на асфальте. Секунда раньше — и он бы попал прямо под колёса. А так его просто впечатало в бок кабины грузовика, который теперь продолжил свой путь, как ни в чём не бывало.       «Нет, я же не пьян» — мысль на удивление ясная. Он конечно чуть-чуть не в себе, но всё же не настолько чокнулся, чтобы по собственной воле бросаться под машины. Даже просто терять равновесие... нет. Это была не его вина как минимум потому, что спина хорошо запомнила на себе очень сильный толчок. Он не упал, его буквально бросили на дорогу: и Хосок не был бы так уверен в этом, если бы не слышал всего секунду назад быстрые удаляющиеся шаги, и если бы не успел заметить отчётливую тень, мелькнувшую в пятне света от фонаря. Но разглядеть лицо его потенциального... убийцы — можно сказать и так, поежившись — у Хосока не осталось ни малейшего шанса, а уж пытаться догнать его — тем более. Взгляд слишком смешался, а тело будто залили гипсом, оно совсем не слушается. От ужаса?.. Он даже не понимает, испытывает ли шок.       — Что... да какого...       «Я, наверное, мог бы умереть только что, — Хосок произносит про себя и ждёт реакции. Реакции никакой. Ну, значит точно шок.       Он не знает, сколько лежит так, распластавшись на асфальте. Машины по этой дороге редко проезжают — все четыре, которых проносит мимо за это время, сигналят и объезжают по встречке. Никому не приходит в голову выйти и помочь. Поразительное безразличие.       Потом всё как-то проясняется: по крайней мере, в голове — Хосок собирает себя в кучу, подтягивает дрожащие конечности и садится на бордюр. Затем он тщательно ощупывает себя — вроде бы всё целое. Плечо, разумеется, болит, и рука украсилась кровоточащей ссадиной после встречи с асфальтом, но кроме этого ничего страшного. Хорошо, что не пострадала несчастная голова.       Хосок чувствует: если он посидит так ещё немного, то шок наверняка пройдёт, а за ним может последовать паника. Это точно самое последнее, что он хочет сейчас испытывать, поэтому решает, что должен чем-то себя отвлечь от накручивания мыслей. И, наверное, лучший способ — не переваривать в одиночку свой ужас. Хотя бы просто услышать чужой голос — это уже спасение. Хоть чей-нибудь. Сейчас Хосоку кажется, что он совсем один, чуть ли нем на всём белом свете, а кругом — враги и те, кому просто на него наплевать. Ни одной родной души. Он достаёт из кармана телефон, к счастью совсем не пострадавший. И сам не понимает, почему выбирает этот контакт.       — Слушай, я без понятия, почему звоню именно тебе, — его голос идёт как-то по спирали, истерично прыгая вверх-вниз. — Даже не в курсе, откуда у меня вообще твой номер.       — Я тебе звонил как-то, — помехи сильно искажают интонацию Минхёка, и видимо поэтому тот не слышит ничего странного. — Наверное, сохранил.       — Меня только что пытались убить.       На некоторое время воцаряется тишина. Хосок непроизвольно начинает дышать громче и чаще.       — Прошу прощения?.. — Минхёк от изумления закашливается. — Мне не показалось?       Хосок пускается в путанные объяснения — тот слушает на удивление спокойно, не перебивая, хотя эта история пятиминутной давности во всех красках звучит как пересказ ночного кошмара или наркоманский бред. Хосок сам не понимает, почему так сильно путается, не может толком вырисовать цельную, последовательную картину — начинает говорить о всяких деталях, о том, каким шершавым был асфальт, когда он упал на него, о том, как ярко горел фонарь, и о том, как Чангюн чуть не довёл его недавно... В конце концов, желая рассказать только о нападении, он едва ли не выложил Минхёку про весь свой безумный день. И если бы Хосоку дали послушать этот разговор в записи, наверняка он бы и сам себе не поверил — решил бы, что совсем спятил, и добровольно заперся бы в психушке. Он и без этого начинает задумываться: а не привиделось ли то всё ему? — только ноющее плечо хоть как-то подтверждает реальность произошедшего.       — Слушай, ну это явно совсем не в духе Чангюна — бросать под колёса людей, которые ему не нравятся, — бормочет Минхёк, критически восприняв его очевидную теорию. — Насколько я его знал... нет, он бы не опустился до такого.       — Как давно ты его не видел?.. Может, в нём поубавилось за это время гуманности.       Вообще-то, Хосок и сам сомневается. Образ Чангюна, который он уже успел составить в своей голове, с этим происшествием совсем не вяжется. Хотя если подумать, он угрожал тому ножом и, вроде бы, расправой — настолько агрессивно, что чуть не довёл до обморока. Ничто, наверное, не мешало Чангюну отплатить той же монетой, даже будь он хоть сто раз пацифист — возможно, что он и не собирался его калечить, а всего лишь пытался запугать в отместку. И послал кого-то, чтобы тот толкнул его не под грузовик, а на грузовик — дико страшно, но всё-таки не смертельно.       — Но всё же я думаю, что это маловероятно, — выносит Минхёк вердикт. — А кроме того... посуди сам: вы расстались, по твоим словам, меньше получаса назад. Разве мог он так скоро организовать над тобой расправу, даже если бы и захотел?..       А вот это уже звучит как весомый довод. Действительно. Подозрений с Чангюна это полостью не снимает, однако же доводит их до минимума.       — Ты уверен, что у тебя нет никаких других врагов? — спрашивает Минхёк, понизив голос.       — Я уже... ни в чём не уверен.       Господи. Ну когда уже всё это кончится.       — Ладно, — Минхёк тяжело вздыхает. — Ты где сейчас?..       — Около своего дома... Послушай, нам нужно встретиться и поговорить.       — Я поэтому и спрашиваю, — бормочет тот, однозначно напрягшись. — Окей. Скоро буду. Доползёшь до своей квартиры или тебя совсем уже ноги не держат?       — Не знаю... ногам веры нет.       — Ясно всё... Тогда лучше сиди там где сидишь. Отыщу тебя как-нибудь.       — Значит я... свежим воздухом подышу.       Ну что за бред. Хосок чувствует, что возможность пережить этот день для него стремится к нулю. А ведь всё так хорошо начиналось...       — Только Кихёну не говори ничего, — добавляет Минхёк до того, как вешает трубку. — Он и без этого вечно нервный.       — Ну конечно, я идиот что ли, — Хосок запрокидывает голову и задумывается. — Стой, тогда дома встречаться не вариант. Я забыл как-то, что он тоже там живёт... Придёт скоро с работы, и поговорить у нас не получится.       Минхёк бросает несдержанное ругательство.       — Тогда сейчас я закажу к тебе такси. Уж извини, но уж до такси тебе просто придётся дотащить свою чудесным образом спасшуюся тушку.       — Ну я постараюсь, хотя ничего не обещаю, — Хосок готовит себя к тому, чтобы как следует собраться с силами. — А куда ехать-то?       — Я назову нужный адрес... И не загибайся там, я тебе ещё слишком много не рассказал.       Хосок и сам прекрасно понимает. Загибаться он, понятное дело, не собирается — а наоборот решает воззвать к каким-то экстренным ресурсам в себе, чтобы противостоять обострившимся обстоятельствам. Кто бы ни был инициатором происшествия: Чангюн или нет, даже если это просто случайность, даже если его спутали с кем-то — Хосок обещал, что будет драться. Не только за Кихёна, но за себя.       Им с Минхёком нужно многое обсудить. Хосок не хотел прибегать к этому: сначала он подумал, пусть всё идёт своим чередом — но кажется, что на подобный подход просто нет времени. Знания никогда не бывают лишними на войне, иногда они даже полезнее, чем грубая сила. Чангюн обвинил его в том, что он ничего не знает о нём... ну а если узнает — что тогда?.. У Хосока нет времени думать о том, что изменится.       «Прости, Кихён, — произносит он в пустоту. — Мне жаль, что лезу в твои дела без спроса, но... боюсь, у меня нет выбора».       Зажмурившись и снова открыв глаза, он вспоминает про то, что так привлекло его в том чёртовом столбе напротив — и теперь твёрдо может сказать, что не ошибся. Название «Пьяной вишни» чётко выделяется на плакате, когда туда падает свет от фар ещё одной проехавшей мимо машины. Интересно. До чего же интересно.       Хосок уже понял: если относиться к этому так, паники будет меньше.