Sick Boy

      — Так вот значит... как ты живёшь, — Хосок робко заглядывает через порог внутрь квартиры, пока Минхёк не пихает его локтем вперёд.       Открывшийся вид производит впечатление: потолки поражают своей высотой, а дверные проёмы — шириной, от гладких стен отражается эхо — Хосок знал, что Минхёк живёт в достаточно просторной квартире, но места в ней оказывается куда больше, чем он представлял. Кажется, что свободного, пустого пространства здесь даже слишком много, и от этого чувства, почему-то, ему мгновенно становится не по себе. Чистота вокруг, ударившая в глаза, какая-то совершенно не естественная: белые обои без рисунков, такой же однотонный линолеум под ногами и стеклянный светильник с белой люминесцентной лампой в углу — она лишь усугубляет сложившееся впечатление. Хосок не в силах объяснить, что это ему напоминает: коридор больницы?.. очень чистый и совершенно пустой склад? — но не обиталище студента, художника-студента так уж точно. С первых шагов в воздухе смутно чувствуется какое-то неприятное, давящее опустошение.       — Ощутить себя «как дома» у тебя тут не выйдет, гарантирую, — Минхёк замечает его смятение и криво усмехается. Быстро разувшись, он закидывает обувь в специальный шкафчик. — Но всё равно, не стесняйся, добро пожаловать.       Всё ещё потерянно оглядываясь, Хосок ловит себя на странной мысли: что он попал вовсе не в чей-то дом, а внутрь интерьерного буклета вроде тех, что печатают в глянцевых журналах. Куда ни глянь — всё какое-то плоское, невыразительное и картонное: кажется, кто-то однажды пришёл сюда, расставил мебель по эскизу, и с тех пор больше ни одна живая душа к ней не прикасалась. Кроме совершенно голых стен, шкафа с одеждой и туалетного столика, в коридоре ничего нет. В смысле, совсем ничего: ни картин, ни разбросанной у двери обуви, ни расчёски, уроненной в спешке, ни какого-нибудь поломанного зонтика, который стоило бы выбросить ещё месяц назад, но «всё как-то руки не дойдут». Даже мятых чеков, ключей или мелочи из кармана, брошенной на зеркало, и такого ничего — нет. Хосоку это кажется странным, потому что коридор его собственной квартиры даже все старания Кихёна в уборке не уберегают от лёгкого бардака. Нет, скорее это даже не бардак — а наглядные признаки того, что в квартире кто-то живёт. Здесь же такого чувства даже близко не возникает.       А ведь речь о Минхёке: ярком, эксцентричном человеке, который красит волосы, носит длинные серёжки и цепи, вызывающую одежду — Хосоку всегда представлялось, что стены в его квартире разрисованы экзотическими цветами, бесформенными кляксами и картинами несуществующих миров; воздух наполнен терпкими ароматами ладана или какой-нибудь пальмарозы, а вся мебель — разноцветная, странных форм, треугольная или круглая. Но Хосок продолжает переводить взгляд из угла в угол и не замечает даже намёка хоть на какую-то индивидуальность её владельца. Везде сплошные пустые поверхности и эти блёклые, похожие друг на друга полупрозрачные тона.       Ощущение в чём-то похоже на то, которое Хосок раз за разом ловил в бывшем жилище Кихёна — но всё-таки они отличаются. Пустота Кихёна выглядела гнетущей и грязной: она была не только отражением его материальной бедности, но и замученной души, которую он был не в силах ничем заполнить — здесь же всё выглядит не столько печально и бедственно, сколько банально скучно. Квартира как квартира. Мебель как мебель. Всё целое, чистое и аккуратное. Серьёзно, если бы Хосок не знал хозяина лично, он был посчитал его за крайне заурядного и невыразительного человека.       — Совсем не этого ты ожидал, верно?.. — встав на пороге одной из комнат, Минхёк долго прислушивается к звенящей тишине и томно улыбается чему-то про себя. — Ну прости. У меня не было времени подготовиться.       Хосок косится на него с растерянностью и, неуверенно потоптавшись на месте, снимает обувь. В шкафу, на самой нижней полке, кроме высоких сапог блондина, которые тот только что скинул, стоят ещё две пары кроссовок — эти пары настолько разные, что невольно привлекают к себе внимание. Хосок сначала смотрит на первые, белые с неоново-зелёными вставками, с голубыми шнурками, на высокой подошве — затем на другие, скучно-чёрные, мятые и безнадёжно затасканные. Хосока поначалу просто удивляет этот странноватый контраст, затем он вдруг вспоминает, что видел уже где-то вторую пару — и наконец в его голове оживает мысль, которая до этого момента умудрилась куда-то улетучиться оттуда. Он даже замирает с ботинком в руке.       — Эй, — Хосок бросает в спину Минхёку, который только что исчез за распахнутой дверью. — Я совсем забыл... в последнее время вы живёте тут вместе с Хёнвоном, верно?.. и... это вообще нормально, что я зашёл?       — Разве Хёнвон — хозяин этой квартиры? — его бледное лицо вновь возникает в дверном проёме. — Не ему решать, кому приходить сюда и кому здесь быть.       — Но если он вернётся до того, как я уйду? — Хосок хмурится в ответ на скользнувшую в тоне Минхёка напряжённую интонацию.       — Если его что-то не устроит, то он тоже может уйти в любой момент.       «Вообще-то, ты кажется упоминал, что это съемная квартира...», — проносится в голове мысль, когда Минхёк реагирует на раздавшиеся из спальни шорохи и, попросив подождать секунду, отходит проверить стоящий где-то там террариум. В зародившийся было у Хосока домысел, что сохранение безупречного порядка может быть причудой арендодателя, закрадывается явное сомнение: Минхёку ведь не запрещено держать тут своих ящериц, а строгие хозяева квартир частенько не приемлют у себя даже мелких безобидных животных.       Стараясь поменьше обращать внимание на давящую атмосферу, Хосок вздыхает и аккуратно ставит свою обувь на пол. Ему явно не нравится то, как складывается ситуация: продолжать повсюду пересекаться с Хёнвоном совершенно не входит в его планы, да и тот однозначно не будет в восторге, если вернётся после тяжёлого дня и всё же застанет его вечно мельтешащую рожу у себя дома, пусть даже этот дом принадлежит не ему. Но Минхёк, кажется, ясно дал понять, что ему никакого дела — ни до их разногласий, ни до их чувств. Неожиданно охладевший, равнодушный тон его голоса заставляет Хосока поежиться. Время от времени некоторые вещи, творящиеся с людьми вокруг, кажутся ему до такой степени странными, что он даже не хочет разбираться в них.       — Разве мы обязаны оглашать кому-то вслух, что между нами происходит?.. — но Минхёк неожиданно начинает отвечать на вопрос, о котором Хосок вскользь подумал, но уже передумал задавать. Должно быть, это потому что он уже секунд пятнадцать, не отдавая себе в этом отчёта, стоит и таращится на эти разные кроссовки. — Разве есть что-то странное или предосудительное в том, что два человека, которые нравятся друг другу, живут вместе?.. Если мы чего-то не показываем окружающим, значит мы просто хотим оставить это только между нами. Если вы чего-то не понимаете, то это только ваши проблемы.       Хосока этот резкий и совершенно беспричинный наскок, мягко говоря, заставляет опешить. И то, что Минхёк в конце перешёл на безличное обращение, ещё сильнее сбивает с толку — его голос так засквозил негодованием, как будто чуть ли не целый мир обвинил их с Хёнвоном в чём-то. А ведь Хосок ничего плохого не сказал. Он по сути вообще ничего не сказал, а Минхёк почему-то завёлся.       Заметив ошарашенный взгляд на себе, тот лишь тянет сконфуженную улыбочку.       — Я просто подумал, что ты сомневаешься в наших с Хёнвоном отношениях, — вырывается у него, вместе с каким-то неуместным хихиканьем.       — А эти отношения вообще существуют? — Хосок решает больше не давить в себе любопытство, раз уж Минхёк сам это начал. — Мне трудно представить, на что они могут быть похожи.       — Разве это странно, что два человека способны любить друг друга?.. — но тот заводит свою прежнюю шарманку восклицаний, на этот раз уже тише, пространно глядя в потолок. — Мы ведь самые обыкновенные живые люди, наши сердца тоже способны гореть... даже моё сердце... — раздаётся короткий нервный кашель, и Минхёк вдруг всматривается в Хосока, ища в его глазах понимание: — Знаешь, ты ведь и сам наверняка заметил, что между людьми там и тут происходят какие-то странные вещи... И мало какие отношения укладываются в рамки тех... привычных, которые в обществе принято считать идеальными. Не всегда то, что чувствуешь, можно объяснить.       — На самом деле, я просто всегда был уверен, что ты не во вкусе Хёнвона, — вставляет Хосок, напрочь лишенный желания углубляться во всякую там философию.       — Кажется, все так считали, — чужой взгляд становится неожиданно меланхоличным. — Но увы. Так уж сложилось. Может быть, я в самом деле бесподобен?       Глухо посмеявшись над собственной шуткой, Минхёк жестом предлагает переместиться в зал. Хосок, шагнув за ним сквозь раздвижные двери, убирает в сторону висящие за ними занавески и быстро оглядывается: тут, на десятке квадратных метров, расставлены разве что кофейный стол, шкаф с книгами, бледно-серый диван, ничего больше — это начинает выглядеть просто как злостное расточительство жилплощади. Хотя... в районе дивана неожиданно обнаруживаются признаки жизни: сам диван неожиданно застелен бельём — одеяло на нём скомкано, подушка помята, а простынь свисает почти до пола. Рядом стоит полупустая бутылка газировки, здесь же — чашка с остатками кофе, и валяется мятая пачка сигарет. Знакомая эстетика. И спальное место явно на одного. Чёрт знает, в каких Минхёк с Хёнвоном состоят отношениях, но ночуют-то они, похоже, разных комнатах.       — Ай, совсем забыл... — Минхёк вновь сконфуженно улыбается, закусывает губу и бросается наводить порядок.       Хосок без особого интереса скользит глазами по полкам шкафа: к своему удивлению, натыкается там на толстые книги об искусстве, психологии и философии — честно говоря, Минхёк для него совершенно не был похож на читающего человека, ну может, способного осилить разве что какие-нибудь простые романы для домохозяек или подростковую фантастику. А тут — Леонардо Да Винчи, Жан-Поль Сартр, Франц Кафка и даже Дэйл Карнеги, вон оно как глубоко. И... почему-то... гхм... жутко.       «Ну а с тобой-то что не так?» — Хосок ежится, косо поглядывая на Минхёка, пока тот убирает постельное белье в нижний ящик шкафа, уносит лишний мусор, а затем, ни капли не стесняясь, переодевается перед ним в домашнюю одежду. Теперь Минхёк оказывается в лёгкой белой рубашке и серых хлопковых штанах: может, именно из-за своего невзрачного образа он вдруг начинает казаться совсем уж бледным — вот-вот возьмёт и сольется с блёклым интерьером. Без бижутерии и косметики Минхёк теряет практически всё, что делало его собой — и Хосок вдруг видит перед собой не человека, а чистый белый лист.       Даже вся неприязнь и то бесконечное раздражение, которое он чувствовал к Минхёку в последнее время, куда-то бесследно улетучиваются. Все те чувства, которые Хосок тесно связал в своей душе с его образом, принадлежали тому Минхёку: взбалмошному, всюду мельтешащему хосту в ресторане, жуткому и самоуверенному знакомому Чангюна, чрезмерно заботливому, вплоть до глупости, другу Кихёна — любому из тех, но только не этому, с которым Хосок собирался поговорить. Хосок не может объяснить, в чём же суть этих пугающих перемен — но приходит к выводу, что для него так даже лучше. Возможно, сейчас им удастся обсудить всё, отодвинув в сторону самих себя и свои личные взаимоотношения: никакой личной предвзятости, только факты.       — И всё-таки, мы встретились сейчас, чтобы вовсе не о наших с Хёнвоном секретах шушукаться, — Минхёк чётко прочитывает решительный настрой Хосока и бросает взгляд на свёрнутый листок, который всё это время торчит у него из кармана куртки. — Например, это... — но внезапно опомнившись, он мотает головой и сдаёт назад: — Нет, для начала мне бы следовало спросить... как ты себя чувствуешь? Уже отошёл от того, что с тобой приключилось или, может, до сих пор трясёт?.. На первый взгляд кажешься бодрым, но мечущийся по сторонам взгляд выдаёт твою взвинченность...       — У меня рука испачкана в крови, — Хосок откашливается, приподнимая рукав и показывая уже подсохший багровый подтёк под ссадиной. — Что до моих внутренних ощущений, то всё более или менее улеглось. Я вроде бы успокоился в такси, хотя всё равно...       — У меня есть обеззараживающее средство, секунду, — не дослушав, тот быстро встаёт и снова исчезает в коридоре.       Хосок опять остаётся один. Он старается не думать об удушающем чувстве, которое поймал с первого мгновения в этой квартире, и о странном поведении её хозяина, и уж тем более не задаваться вопросами о «секретах», не имеющих к нему ни малейшего отношения — поэтому погружается целиком в ощущения собственного тела. Разумеется, Хосок всё ещё взбудоражен: шокирующее происшествие, вдруг приключившееся с ним около часа назад, всё никак не идёт у него из головы. Против собственной воли он продолжает прокручивать это через мысли и даже сквозь свои чувства снова и снова: его спина по-прежнему отчётливо помнит на себе резкий, стремительный толчок, да и ноющее плечо тоже не забывает удара о грузовик. В ушах продолжает время от времени раздаваться грозный окрик водителя. Но паника, во всяком случае, так и не приходит — её место занимает совершенно неожиданное смирение с судьбой. Хосок почти не испуган, к собственному удивлению — а просто благодарен, что всё обошлось.       — Ты не думал обратиться в полицию? — Минхёк возвращается, держа в руках смоченную ватку и пластырь. А затем тут же отвечает сам себе, словно ему просто захотелось бесстрастно обрисовать факты: — Впрочем, это бесполезно. Ты не видел лица нападавшего и даже не запомнил, во что тот был одет... нет свидетелей, которые могли бы подтвердить, что ты всё-таки не был пьян и не бросился сам под колёса...       — Я не знаю, что это было, — прикусив язык от гнева, Хосок плотно сжимает кулаки, — Совпадение ли или чьё-то намеренное желание мне навредить... всё равно... я ничего не могу сделать.       — Только быть осторожным, — Минхёк двигает к себе стул и задирает рукав Хосока выше локтя. — И предупредить окружающих тебя людей, чтобы они тоже были настороже.       Когда чужие пальцы резко фиксируют пострадавшую руку на подлокотнике и обеззараживающее средство попадает на рану, Хосок невольно шипит и морщится — Минхёк обращается с ним, как заправская медсестра, правда не особо-то чуткая. Отстраняясь от неприятных ощущений, Хосок пытается рассудить: нет никаких оснований считать, что некое лицо, захотевшее ему навредить (особенно если это лицо — всё-таки Чангюн), собирается так же вредить и Кихёну, но нельзя и полностью исключать такую возможность. Так как же обеспечить его безопасность, не рассказывая ничего о произошедшем?.. Кихён и так насторожен дальше некуда: это однозначно не приведёт ни к чему хорошему, если Хосок продолжит развивать его параноидальные наклонности.       С другой стороны, выходит, что Кихён беспокоится не зря: они никогда не застрахованы от того, что с ними может произойти что-нибудь опасное. Но а в таком случае, спрашивается, как определить ту серединную грань между наивной беспечностью и нездоровой осторожностью?.. Хосок всё ещё чувствует себя в смятении на этот счёт.       — Ну и всё же, а что это такое? — не прерывая своего занятия, Минхёк снова тычет пальцем в свёрнутый листок.       Хосок одной рукой вытаскивает его из кармана, кое-как разворачивает и хорошенько разглаживает на столе. Перед ним теперь лежит плакат, размером чуть больше обычного листа А4, напечатанный на полной бумаге — тот самый, который висел на столбе рядом с сигаретным киоском. Именно в попытке хорошенько разглядеть его Хосок встал на тот злополучный бордюр. Яркие, пёстрые краски этого плаката режут замыленный окружающей бледностью глаз, содержание — сбивает с толку. Хосок смотрит на Минхёка с недоумением.       — Может быть, у тебя получится мне объяснить? — он спрашивает и добавляет на всякий случай: — Я решил сорвать его перед тем, как сесть в такси, чтобы показать тебе. Думал, ты можешь быть в курсе.       — Хах, — тянет Минхёк, внезапно убрав ватку. И, придвинув листок у себе, изучает его с нешуточным интересом: — Хахаха, да ну, серьёзно?       — Чего ты ржешь? — Хосок растерянно бурчит под нос и сам себе лепит пластырь. Впрочем, его всё же посещает радостная от предвкушения мысль, что в отличие от него, Минхёку увиденное о чём-то сообщило.       Тот подбирает плакат, осматривает его с нескольких разных ракурсов, а затем небрежно бросает на стол. Хосок в который раз машинально читает отпечатанную золотистыми буквами надпись, поблёскивающую на свету, и хмурится — «Прослушивание в "Пьяной вишне"». Эти слова тут же отдаются многослойным эхом в его голове: «Какое прослушивание? Зачем прослушивание?» С цветной фотографии улыбается паренёк с гитарой наперевес — видимо для того, чтобы привлекать своим миловидным личиком случайных прохожих. Ниже, более мелким шрифтом, следует информация о том, что заведение заинтересовано в поиске перспективных артистов для заключения долгосрочных контрактов и организует с этой целью прослушивание в виде конкурса. Приглашаются любительские коллективы и сольные исполнители, в настоящий момент не занятые постоянной работой в сфере музыки на коммерческой основе. Победителям обещается возможность выступать на сцене «Пьяной вишни» и других заведений-партнёров по всему Сеулу как минимум в течение года.       — Странноватое место для мероприятия подобного рода, верно? — Минхёк буквально озвучивает его мысли.       — «Пьяная вишня» — это, кажется, ночной клуб, а не развлекательное агентство... — бурчит Хосок, не скрывая искреннего недоумения. — Устраивать кастинг... Неужели на старости лет Бокджу решил попробовать себя в качестве музыкального продюсера?..       — Ты чуть-чуть ошибаешься, — Минхёк мягко осаждает его, отходит и наконец садится напротив, сложив перед собой руки: — Называть «Пьяную вишню» просто «ночным клубом» — значит не только серьёзно недооценивать это место, но и совсем не уважать его постоянную аудиторию. Как бы тебе объяснить... В какой-то момент Бокджу со своей командой перешагнул через то понятие, которое звучит как просто «ночной клуб» — тесное вонючее место, где подают бухло и толпами тусуется пьяная молодёжь, которой в кайф проводить ночи в вип-комнатах и дёргаться под безвкусную ритмичную музыку. Это совершенно иной уровень: я бы назвал «Пьяную вишню» сейчас центром культуры... той извращенной культуры, которая соответствует нашим современным реалиям. Сам хорошенько задумайся — не знаю, обращал ты когда-нибудь внимание или нет — но в последнее время именно оттуда в нашем районе идут все самые новые модные веяния: песни, которые часто ставят в этом месте, мгновенно становятся хитами, одежда, в которой появляются перед публикой звёзды его вечеров, уже на следующий день начинает мозолить глаза на улицах, напитки бара копируются в сотнях вариаций, и каждый гадюшник в округе мечтает переманить к себе хотя бы часть его постоянных клиентов, причём не из соображений количества аудитории, а её качества. Никогда нельзя недооценивать влияние трендов и стадное чувство людей.             Я имею в виду, в «Пьяной вишне» тусуются всякие «сливки общества», и если ты вместе с ними — значит ты крут. Нет такого студента, который бы хоть раз не провёл там ночь, и вообще об этом клубе слышала, наверное, каждая местная подзаборная собака. Тебе может казаться, что это всё ничего, так, простые развлечения... Но это — уже субкультура. За этим местом стоит целая команда людей самых разных профессий, которые готовы всё из него выжать, до последней копейки. Просто существует некоторый пласт молодёжи, для которой «Пьяная вишня» — святилище, главное место сборов и тусовок. Сейчас, поддавшись моде, туда ходят даже взрослые люди заключать свои серьёзные сделки. Самым страшненьким проституткам оттуда платят больше, чем красавицам с более скромным местом работы. И плюс ещё аспекты тёмного бизнеса...       — Я вроде понял, что ты пытаешься мне сказать, — Хосок живо представляет, о чём речь и нарочно прерывает Минхёка именно здесь. — А вроде бы и нет. Всей этой темы с кастингом для меня это не объясняет.       — Вслушайся ещё раз, — тот напрягает голос и произносит слова медленнее: — Всё, что связано с «Пьяной вишней», становится местным трендом. Любой музыкант, вставший на сцену этого заведения и других, столь же популярных в иных районах Сеула, да ещё и не один раз — непременно станет популярным и быстро завоюет себе фанклуб. А по происшествии заявленного года, если певец или группа придутся по душе слушателям, существует большая вероятность получить приглашение от настоящего агентства и дебютировать на большой сцене. Все местные музыкальные коллективы, жадные до признания, глотки будут грызть друг другу за подобную возможность.       — А «Пьяной вишне»-то что с этого будет?..       — Таланты стоит раскрывать ради славы и денег, но вкладываться в кого попало — это совсем не вариант. Новые, заслуживающие внимания голоса так же требуют тщательного и вдумчивого поиска. Если «Пьяной вишне» удастся открыть какую-нибудь звезду, это прославит клуб ещё больше и добавит свежей крови в его культ. Люди будут приходить, чтобы увидеть и послушать классного исполнителя, а кроме того он и сам будет до смерти обязан «Пьяной вишне» своей славой и будет щедро за это выплачивать. Не нужно недооценивать фанатскую культуру, даже если речь идёт не о профессиональных певцах и айдолах, а о музыкантах-любителях.       Хосок достаточно плотно знаком с этим, поэтому понимает, что Минхёк имеет в виду. Ему известно, как иногда случается: сегодня ты играешь в гараже перед своей бабушкой, завтра — на школьной сцене, потому что директору показалось, что надо расшевелить скучающий народ под конец культурного фестиваля, а послезавтра — перед тобой уже море из сотен кричащих людей. Кому-то так и не удаётся подняться за пределы камерных выступлений, единицы заключают контракты и выходят на уровень стадионов. Но есть также и средний пласт: исполнители со своими маленькими, но преданными фан-клубами. Те, которые выступают на районных мероприятиях и в хороших клубах, тиражируют диски за свой счёт и раздают их на концертах. Месяцами копят на оборудование и пишут песни в каком-то тесном подвале, который даже не способен вместить в себя всех их смелые и отчаянные мечты. Хосок тоже был таким. И он прекрасно понимает, почему идея «Пьяной вишни» по-своему хороша.       — Обе стороны получают желаемое, — заключает Минхёк. — Артисты — славу, клуб — прибыль. Какая-то такая схема.       — Тем не менее, мне кое-что здесь кажется странным. Я не могу взять в толк одного: с чего это вдруг Бокджу так внезапно решил заняться подобным делом? Не помню, чтобы раньше он был сильно обеспокоен программой выступлений в своём клубе. Развлекательная часть была лишь приятным дополнением — а основной акцент делался на атмосфере, разнообразии напитков и...       — Все мы прекрасно знаем, на чём Бокджу в первую очередь делает деньги, — Минхёк чутко подмечает, что Хосоку неприятно говорить об этом прямыми словами, поэтому он тоже прибегает к намёкам. — Такие безнадёжно закостенелые старпёры, как он, ни за что не берут на вооружение инновации, в этом ты прав. Они обычно не видят смысла отказываться от проверенного и изобилующего источника дохода, пусть он даже и рискованный — а зачем?.. Они делают свой бренд на том, что уже имеют и что могут достать. Пока нет серьёзных проблем, зачем париться?.. Несмотря на то, что коррумпированная полиция за последние годы становится всё менее коррумпированной и реже закрывает глаза, видимо под влиянием идей гражданского общества... или скорее ужесточения законов...       — Тогда?..       — С чего ты решил, что это была инициатива Бокджу?.. — Минхёк буквально обрушивается на него с этим заявлением. — Разве не мог какой-то другой человек, так или иначе близкий к нему, но обладающий свежими взглядами, идеями и совершенно иным отношением ко всему этому, прийти в «Пьяную вишню», чтобы начать внедрять свои новаторские идеи?       — Ты на Чангюна намекаешь?.. — до Хосока доходит на удивление быстро.       — Я почти уверен, что он тут как-то замешан, — Минхёк внезапно широко улыбается, точно ловит озарение. — Возможно, до тебя тоже дошёл такой слух, что Чангюн своим появлением устроил в клубе какую-то шумиху, движуху... В общем, не в сторонке пришёл туда постоять и покрасоваться, а с какой-то конкретной целью.       — Вот же любитель совать нос в чужие дела!.. — срывается у Хосока с языка раздражённо-презренное восклицание. Задумавшись, он вспоминает, что ещё слышал: — Чжухон вроде при мне упоминал, что Бокджу приостановил большинство своих нелегальных сделок после того, как он приехал.       — Ах, а вот это уже интересно, — глаза Минхёка загораются, и от волнения он подаётся вперед.       — И э-э... не то что бы это плохо, — Хосок ловит себя на каком-то внутреннем противоречии и сначала даже не знает, как продолжить, чтобы не искажать свою мысль: — В любом случае, что Чангюн забыл во всём этом, на кой чёрт ему оно сдалось? Что ему за дело до того, в каком направлении развивается «Пьяная вишня» и насколько сомнительная у неё репутация?       На этот вопрос у Минхёка не находится ответа. По его желанию между ними воцаряется тишина: он ведёт себя так, словно хочет что-то как следует обдумать, и Хосок точно не знает, как именно он это понял, поэтому спонтанно заключает, что Минхёк очень хорош в том, чтобы выражать свои мысли телом. Взгляд блондина, медленно скользящий по узорам на обоях, выдаёт далёкий полёт мысли — словно он ушёл куда-то глубоко в себя, может быть, в воспоминания?.. К его бледным губам прикасается какая-то непонятная, вроде бы светлая, а вроде и печальная улыбка — затем постепенно исчезает, словно рябь на воде. Хосок догадывается, Минхёку кое-что в этой ситуации ясно: может быть, не всё — но уж точно куда больше, чем ему.       — Наверняка тебе кажется, что люди вокруг совершают целую кучу безумных, странных и просто нелогичных вещей, — тот долго не обращает внимание на требовательный, нетерпеливый взгляд, затем вдруг произносит каким-то тягучим, возвышенным тоном: — Окружающие порой творят такую чушь, что постоянно ловишь себя на мысли: а не спятил ли он? — я же всерьёз считаю, что у нас нет никакого права на неё, — взгляд Минхёка снова становится ясным, и он, подложив руки под подбородок, деловито продолжает: — Стоит только углубиться, захотеть разобраться в том, что видишь, как сразу же становятся ясны мотивы тех или иных поступков. Любое событие в нашем мире — это либо причина, либо следствие чего-то, а может быть то и другое одновременно.       — И к чему тут это замечание?.. — распылившись, Хосок нервно царапает ногтем лаковую поверхность стола.       — Знаешь, у меня такое вот хобби — наблюдать за людьми, — вид у Минхёка становится практически вдохновлённым. — Смотреть на то, как складываются чужие судьбы... и пытаться понять, почему всё в них вышло именно так, а не иначе. Подыскивая факты и изучая их, я с большим увлечением определяю предпосылки разных событий и часто с удивительной точностью предсказываю, как они будут разворачиваться в будущем.       — Допустим, — Хосок смирнеет, буквально вытягивается под пристальным взглядом. Ему почему-то не нравится это словосочетание «наблюдать за людьми», хотя на первый взгляд звучит оно вполне складно.       — Ничто даже в самых безумных человеческих поступках не лишено своего мотива. Если не судить о людях поверхностно, а изучать их поведение в самых разных ситуациях, то можно постичь удивительные тайны человеческой психологии.       «Наблюдают за бабочками в банках, за муравьями, за зверями в заповедниках, — в голове Хосока с чего-то вдруг начинают крутиться странные, жутковатые и сбивающиеся в комок мысли. — Не за людьми».       Он вдруг чувствует кожей внимательный, немигающий взгляд — и невольно вздрагивает. К нему в голову закрадывается абсурдная догадка, что может быть не просто так, не от банальной скуки, Минхёк пытался вывести его из себя в прошлые разговоры, нарочно провоцируя в нём гнев, страх и чувство вины. Хосок не хочет дальше развивать эту мысль, у него уже сейчас по коже пробегают мурашки.       — Я просто не хочу, чтобы ты осуждал других ещё до того, как пытался задуматься: а почему же они поступают так, а не иначе? Что привело их к этому? Почему нельзя было избежать такого исхода? — впрочем, слова Минхёка неожиданно приобретают очень благородный оттенок. — Как правило, очень много ответов содержится в прошлом. Познавая прошлое человека, ты узнаёшь о его характере, взглядах, склонностях, а значит, можешь лучше предугадать, как он способен повести себя в тот или иной момент. Если же ты не знаешь о прошлом человека практически ничего, то он для тебя — закрытая книга, источник бесконечной спонтанности и непредсказуемости. А когда ты не знаешь, чего ожидать от кого-то... особенно если этот кто-то принимает большое участие в твоей судьбе, то это может вызвать страх, бессилие, даже гнев и ненависть.       Хосок сразу же думает о Кихёне: он никогда не понимал до конца, что творится в голове этого человека, и у него нет даже примерного представления о том, каким было его прошлое. Кихён же не родился таким — что бы Хосок не вкладывал в понятие «такой», в тайне от себя — очевидно, что какие-то конкретные события, произошедшие с ним, довели его до состояния, в котором он находится сейчас. Поэтому слова Минхёка звучат даже более чем убедительно. Хосок задумывается: если он узнает больше, удастся ли ему понять Кихёна, наконец?.. Сможет ли он помочь ему, если попробует определить, какая именно ему требуется помощь? И если за закрытыми дверями души Кихёна забрезжит свет, если его слова и поступки перестанут быть тайными знаками — полюбит ли он его ещё больше или же...       — Вот почему, собственно, я и подумал, что поговорить с тобой о прошлом — это хорошая идея, — выдержав достаточную паузу, Минхёк вовремя прерывает ход его мыслей, пока они совсем не распространились куда-то не в ту степь. — Правда, прости... Может быть, ты надеялся услышать историю о Кихёне — но сразу скажу, это в большей степени история о Чангюне. Так уж вышло, что я куда более осведомлён об этом таинственном человеке.       Хосок ошарашенно приподнимает брови — такого поворота событий он однозначно не ожидал. Ему всё ещё ничего толком не ясно насчёт Чангюна, да и чёрт с ним — но Минхёк с Кихёном, всё-таки, лучшие друзья. И кому, если не блондину, знать о нём больше других? Хосок искренне считал так, но кажется, он прокололся.       — Я тебе больше скажу, — продолжает Минхёк, явно довольный его изумлением, и решает укрепить достигнутый эффект: — Если бы не Чангюн, то моя с Кихёном встреча, скорее всего, никогда бы не состоялась.       — Ладно... хорошо, — Хосок вздыхает, пытаясь унять нетерпение. — Просто расскажи уже всё, что знаешь. В любом случае, для меня абсолютно ясное дело, что судьбы Чангюна и Кихёна в прошлом сплетены между собой... возможно, даже довольно тесно, — он невольно сглатывает. — Эти двое ведь когда-то встречались, верно?       — Верно, но это уже спойлер — всё-таки не лезь вперёд паровоза, а то потом слушать будет неинтересно, — Минхёк одёргивает его и облокачивается на стул: он складывает руки, изображая из себя какого-то заправского рассказчика, чуть ли не старца-сказителя в прологе средневекового романа. — История вообще о-о-чень занятная...       — Из твоих уст это звучит подозрительно, — Хосок же, наоборот мгновенно напрягается и придвигается только сильнее, почти наваливается грудью на стол. — В каких именно они были отношениях?.. И как долго это длилось?..       — Слушай, я конечно с самого начала подозревал, что ты будешь ревновать, но и не думал даже, что настолько, — Минхёк посмеивается, нарочно дразня его и упорно не переходя к сути. — Мне кажется, я знал тебя недостаточно: во всяком случае, точно не думал, что ты до такой степени собственник, что даже рискнул накинуться на Чангюна с ножом, когда тот замаячил рядом с Кихёном...       — Это тут не причём! — Хосок вскакивает со стула, защищаясь: тот эпизод в его памяти всё ещё отзывается тошнотой и яркими вспышками. Чувства оказываются задеты, но разумом он понимает, что должен успокоиться и не давать Минхёку ещё больше поводов прицепиться, иначе они до утра будут тянуть с пререканиями — так что садится обратно и пытается объяснить: — Гхм... не то что бы... я ревную. Дело совсем не в этом. Я просто беспокоюсь из-за этого всего, ясно?       Минхёк смиряет его выразительным взглядом из-под бровей: «да? точно?» — затем всё-таки не выдерживает и ехидно смеется. Хосока до глубины души задевает то, что его искренние чувства способны вызывать смех — хотя, это ведь Минхёк, чего же ещё ожидать от него?.. Обижаться тут нет никакого смысла.       — Ты сейчас сказал, что познакомился с Чангюном раньше, чем с Кихёном, — собравшись, Хосок плавно переводит разговор в прежнее русло. И буквально не даёт Минхёку вставить ни единого слова: — Так как давно вы вообще знакомы? Насколько близко общались?.. Ты всегда говоришь о Чангюне так, будто в самом деле очень хорошо знаешь его.       Минхёк тяжело вздыхает и чуть ли не морщится под этой исключительной настырностью, закатив глаза — затем смиряет его выразительным взглядом исподлобья и произносит очень отчётливо:       — Было бы как-то странно, не знай я собственного брата, с которым прожил в одной квартире почти пять лет.       Кажется, Минхёк без предупреждения выстреливает этим заявлением для того, чтобы вызвать бурю и лишить Хосока слов — и у него более чем получается. Все вопросы, которые тот собирался задать в следующие секунды и которые только крутились расплывчатыми идеями у него в голове, мгновенно распадаются на бессвязные обрывки — он остаётся сидеть с открытым ртом и совершенно опустевшей головой, так обескуражено таращась на Минхёка, словно тот сейчас признался перед ним в убийстве. В общем-то, даже новость об убийстве Хосок принял бы с меньшим изумлением: в Минхёке ведь ещё можно отыскать зачатки маньяка — но брата Чангюна... члена семьи Чангюна в нём увидеть... разве такое вообще возможно?..       — Ты не шутишь? — на всякий случай уточняет он.       — Нет, — бесстрастное выражение лица Минхёка ни капли не изменяется.       Хосоку машинально приходят на ум его заоблачные счета в ресторанах. Что-то будто бы щелкает в голове — и мысль встаёт на место. Но... нет. Нет, всё же это слишком странно. У Минхёка откуда-то берутся лишние деньги, но кроме этого — ничего. Ничего больше ни разу не выдавало в нём выходца из богатой семьи: он никогда не общался с серьёзными людьми в костюмах и сам костюмов не носил, не посещал какие-нибудь вип-заведения, к тому же у него однозначно нет какой-то крутой работы в бизнесе или банковской сфере. Хотя... Минхёк любит уникальную брендовую одежду, золотые украшения, а ещё у него дорогая модель телефона. И не стоит забывать, как однажды он где-то доставал наркотики. Для Хосока Минхёк всегда был каким-то ходящим противоречием. Если подумать, Хосок никогда ничего толком не знал о нём, а только строил догадки.       Сам Минхёк явно доволен произведённым фурором. Перекошенная физиономия Хосока несомненно доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Переждав стадию шока, он собирается сходу оборвать поток вопросов, который буквально готов из того фонтанировать — многозначительно поднимает вверх палец и подносит его к губам.       — Я сказал тебе, не гони лошадей. Мы не на допросе, поэтому просто захлопнись и слушай. Я расскажу всё с самого начала: тебе даже не придётся самому делать выводы — всё и так станет ясно. Только запасись терпением, окей?..       Хосок молча кивает и заставляет себя присмиреть, соглашаясь с тем, что вместо выдвижения безумных теорий лучше уж просто взять и выслушать — впервые, кажется, ему собираются так прямо разжевать какую-то информацию, так что не надо ломать и без того уже больную голову. Похоже, что Минхёк больше предпочитает говорить сам, а не отвечать на вопросы. Он снова с минуту настраивается: усаживается поудобнее на диване, долго перекладывает руки с места на место, закидывает ногу на ногу и, нахмурившись, снова ставит их ровно. Хосок понимает, что тот продолжает над ним издеваться таким образом — но не произносит ни слова. Если сейчас он стерпит всё это, сможет получить, возможно, бесценную информацию взамен.       — Так вот... — Минхёк слишком долго собирается с мыслями, и Хосок уже с трудом верит в то, что в самом деле услышит сейчас что-то дельное. Но рассказ всё-таки завязывается: — С чего же я хотел начать-то... о себе говорить ничего не буду — о своей удивительной и непредсказуемой жизни отчитываться не обещал.       — И не нужно, — Хосок из приличия морщится. — Не хочу ничего про тебя знать.       — И кто ты такой, чтобы знать... — бормочет тот эхом. — Впрочем, мне следует объяснить для понятности, как же это так вышло, что судьба-чертовка свела наши с Чангюном судьбы. И, на самом деле, я схитрил для пущего эффекта, сказав, что он мой брат: не совсем, на самом деле — мы с ним сводные братья, а не родные. Мы оба родились единственными детьми в довольно богатых семьях... я не стану распространяться, чем они занимались, какая изначально была богаче и почему вдруг так вышло, что они срослись — тебе это всё ни к чему; смерть моего биологического отца пусть тоже останется никому не интересной тайной... но что насчёт матери Чангюна, то здесь есть кое-что интересное: я хочу упомянуть об этом, потому что считаю, что это довольно важно. С точки зрения анализа следствий, — он подмигивает, а Хосок до сих пор слабо понимает, что тут имеется в виду. — Дело в том, что она не просто умерла как-то сама по себе — её убили. Никто никогда не горел желанием посвящать меня в детали того происшествия, но я слышал краем уха слухи о жестокой расправе: с этим делом работала знаменитая банда не очень профессиональных, но очень уж жестоких наёмников, причины были... всё по классике мафиозных разборок, — скользкая ухмылка тенью касается его губ, и Хосока ошарашивает то, как просто он говорит о подобных вещах. — Так вот. Теперь точно перейдём к сути.             В общем, когда моя мать и отец Чангюна вдруг связали себя узами брака, мне было уже шестнадцать, а ему — четырнадцать. Как ты поднимешь, нельзя вообразить худшего возраста для подобных потрясений в жизни ребёнка: мы ведь были незрелыми, но уже осмелевшими мальчишками, которые только-только успели ощутить, что привычному миру родительской опеки можно бросить вызов, и поэтому отрицали всё на свете. Ни один из нас не мог спокойно смириться с тем, что надо принимать в семью каких-то посторонних людей, считать их родственниками — и если меня напрягало в основном чужое посягательство на неприкосновенное личное пространство, то у Чангюна были более веские причины для отторжения всего происходящего, как ты понимаешь. Нет, он не ненавидел меня — я до сих пор не знаю, что он испытывал ко мне лично, но это было... так, словно он пытался уничтожить реальность, которая совсем его не устраивала, и заменить её своей собственной. Первые несколько месяцев нашего знакомства Чангюн вёл себя так, будто ни меня, ни моей матери просто не существует. И он никак не мог простить предательство отцу, которое тот совершил по отношению к своей погибшей жене, даже меньше чем через год после похорон. Он настолько сильно любил маму?.. — думаю, да, наверняка. Хотя мне вот, если честно, было наплевать на его персональную драму: он раздражал меня, чертовски раздражал, и даже не своим ослиным упрямством и высокомерием, нет... скорее, беспомощностью и удивительной инертностью. Каждый раз, когда что-то происходило между нами из-за отношений, которые не сложились с самого начала — назревал какой-то конфликт, Чангюн не пытался ничего с этим сделать, даже не предпринимал попыток исправить ситуацию, наладить контакт, он просто... закрывался в себе. И в ответ на каждую попытку окружающих внять хаосу в его голове и приблизиться — выпускал когти.             Кроме того, у нас были совершенно разные характеры. Я был шумным, наглым — настоящим экстравертом и к тому же эгоистом, который всегда ставил на первое место собственные желания и чувства. Я честно скажу, что это из-за моего родного отца, который меня разбаловал в своё время — но не буду этим оправдываться. А так вышло, что Чангюн... и по сути своей тихий парень, пример типичного интроверта, оказался в положении, когда в нём взросло просто дикое чувство страха к людям и к окружающему миру вообще. Не то что бы он был сильно в этом виноват: при тех ужасных потрясениях, которые пришлось перенести его родной семье, неудивительно, что со временем ему было буквально суждено превратиться в конкретного параноика и социофоба. Не скажу, конечно, что всё было настолько плохо, что аж до психического расстройства — но такого же неуверенного, замкнутого в себе и боязливого человека, каким был Чангюн в нашу первую встречу, я, честно, не встречал до сих пор. Однако в шестнадцать лет меня это не волновало — я, как ты понял, ещё не был таким проницательным, как теперь — какой-то молокосос посмел смотреть на меня, как на пустое место, и конечно же я его сразу возненавидел. Самое худшее было то, что нам пришлось жить в одной квартире... практически наедине. Это меня буквально с ума сводило, да и он, конечно, был от всего далеко не в восторге.             На самом деле, мы с ним были похожи только в одном — нам обоим была предоставлена просто удивительная свобода действий. То есть, никакой учёбы от рассвета до заката, пяти кружков и секций и прочих прелестей «всестороннего образования», которым обычно так грешат в богатых семьях. Снова помяну отца: он был единственным человеком в моей жизни, которого хоть как-то волновала моя учёба — после его смерти всем стало откровенно пофиг. У Чангюна была та же история, только наоборот: отец вообще частенько забывал о его существовании — потеряв мать, тот стал буквально предоставлен сам себе. Проще говоря, оставшимся в живых родителям было до лампочки на нас — у них была работа, свои дела — они думали о детях: «только бы жили себе, ни в чём не нуждались и не мешали». Таким образом, всё пришло к тому, что после их свадьбы мы стали жить в отдельной квартире с несчастной гувернанткой, которая нас явно побаивалась и старалась как можно чаще оставлять одних.             Надо ли говорить, что я просто обожал такой расклад? Мало того, что я мог заниматься чем угодно: уходить из дому и возвращаться, когда мне вздумается, пробовать разные вещи и лично решать, чем заполнять свои дни — мне удалось без труда пойти в нормальную старшую школу, а не в какую-нибудь частную академию для обеспеченных... гхм... одарённых детей. Я мог бы и вообще не идти в школу, наверное, но это было бы уже вопиющей наглостью... В любом случае, я не жалею: там, куда я поступил в итоге, был хороший художественный клуб — я сам не понял, как и с чего вдруг занялся рисованием. Я завёл себе там целую кучу друзей, вписался в крутую компанию и, зависая с ней, постепенно стал осознавать, что как-то не так живу... ах, нет, речь же не обо мне. Что насчёт Чангюна... то этот, в свою очередь, продолжал усугублять свою социофобию на закрытом домашнем образовании. Я редко видел его, да и нарочно старался не видеть: квартира была большая, так что мы пересекались только на кухне... да и то, я обычно появлялся там утром, а он — поздним вечером. Чангюн почти всё время торчал у себя в комнате: учился, что-то читал, иногда играл в компьютерные игры... в общем, что там делают всякие ботаники и задроты? — меня его дела никогда шибко не интересовали. Друзей у него точно не было, только если знакомые по интернету. Я не знаю, чем он занимался месяцами, но видимо ничем интересным — такая себе жизнь, пусть он и усиленно изображал из себя, будто бы его всё устраивало. И только не посчитай, что я ни разу не пробовал установить с ним контакт... я честно пытался, но быстро понял, что бесполезно: во-первых, он враждебно относился ко мне, во-вторых, осуждал мой слегка разгульный образ жизни, в-третьих, наверное, — всё-таки боялся. Заговорить с ним было практически невозможно из-за его привычки очень грозно и холодно смотреть: под тем пронизывающим взглядом отпадало вообще всякое желание появляться рядом. Да он и до сих пор так глазами стреляет время от времени, наверняка ты сам на себе испытал — отвратительная привычка.             Короче говоря, всё это его ограниченное существование казалось мне жалким и каким-то совсем безрадостным. Я-то сам сам жил как хотел, занимался своими делами: в тоскливой персональной реальности Чангюна для меня не нашлось места, так что я без зазрения совести исключил его из своей. Но в некий момент кое-что переменилось, что буквально заставило меня зажечься любопытством: я стал замечать, что Чангюн куда-то уходит из дома. Казалось бы, ничего странного — но для него это было действительно странно: он не просто ходил на пять минут в магазин за чипсами, ездил за книгами в город или раз в два месяца отправлялся на поиски новой игровой консоли, а систематически пропадал куда-то через день, а то и каждый, мотался где-то по нескольку часов. Несколько раз я приставал к нему, пытаясь разузнать, чем он там занимается — а в ответ получал одну сплошную агрессию. Но чем больше Чангюн упирался, тем интереснее мне становилось: я уже спать не мог, меня всё время так и подмывало за ним проследить, чтобы пролить свет на эти таинственные обстоятельства. Ну чем чёрт не шутит, подумал я — а чёртом я был ещё тем, как ты понял — как-то раз дождался, пока он по обыкновению улизнёт, и выскользнул из дома следом. Ты не представляешь, как это сложно — сталкерить невротика: Чангюн был осторожен как сурок, ходил быстро, вечно вертел головой и оглядывался, петлял, ещё и вечно терялся в толпе в своей невзрачной одежде. Я до их пор думаю, что для меня это был бесценный опыт, незаменимая практика. Поверь мне: после него я теперь могу шпионить за кем угодно, оставаясь совершенно незамеченным, с десяти шагов меня никто не засечёт... ой, снова отвлёкся. Короче. Как думаешь, что я в итоге увидел?.. — закрой рот, не угадаешь. Это было ещё даже страннее, чем я предполагал.             В тот день впервые и, должно быть, единственный раз в жизни Чангюн сумел меня испугать. Конечно, может быть всё из-за того, что в ночь перед этим я смотрел ужастик: мне врезался в память жуткий образ фантома, призрака из кино, и я просто неудачно вспомнил его в тот момент — не знаю, до сих пор не помню, что тогда произошло внутри меня... но наверное, я уже до самой смерти не забуду той пронизывающей дрожжи, которую испытал на себе, глядя с расстояния на его фигуру, очерченную сумерками на фоне ободранной кирпичной стены.             Видишь ли, мы жили в довольно богатом районе — но даже в самой гуще благополучия очень часто, если зайти за угол, можно наткнуться на трущобы: под холмом, на котором стоял наш дом, ближе к окраине города, была одна очень неприятная и грязная улица. Я просто глазам своим не поверил, когда Чангюн завёл меня туда. Я всё не мог взять в толк: ну и чего же ему там понадобилось? — в какой-то момент он остановился у низкого двухэтажного здания, огороженного высоким, скрипящим от ржавчины забором. Блёклые жёлтые стены со стёршимися рисунками, заваленная окурками лестница, жалкий и частный палисадник — это был задний двор местной старшей школы. Школа эта обладала весьма дурной репутацией: там учились, в основном, дети каких-то неблагополучных семей или иммигрантов. Ученики оттуда перемывали нам и нашим соседям кости, бегая на холм и по-всякому вредительствуя в благопристойном районе: граффити рисовали, переворачивали мусорные баки, подворовывали даже — из зависти, а может быть просто от скуки. Короче, Чангюну на первый взгляд там делать было решительно нечего — да он ничего и не делал. Я ошарашенно наблюдал за тем, как он перешагивает через клумбу, доходит до покосившейся скамейки рядом с заграждением и, облокотившись на ствол дерева, задумчиво смотрит сквозь забор. Он там простоял, не шевелясь, минут десять, словно неуспокоившаяся тень мертвеца — у меня всё затекло, я следил в ужасно неудобной позе — потом задребезжал звонок, и на улицу из дверей повалили школьники. Двор был задний, фасад здания скрывал его от большой дороги и от глаз случайных прохожих, поэтому это было такое «тайное» место, где на переменах творилась сплошная непотребщина. Даже меня — далеко не самого праведного, знаешь ли, человека — пробрало жгучее отвращение, когда я наблюдал за тем, как эти мерзкие дети сбивались в стайки, дымили сигаретами, громко ржали, перебрасывались друг с другом мерзкими похабными шуточками — а на лице Чангюна я не видел вообще никаких эмоций. У меня вдруг возникла дикая мысль, что он сейчас просто встанет и заговорит с кем-то — зачем же ещё ему было там показываться? — но за всё время тот так ни разу и не шевельнулся. Его взгляд был устремлён куда-то за забор... и хотя я никак не мог видеть, что в нём отражалось — спиной и вообще всем телом ловил всё время какое-то невероятно жуткое чувство. Очень хорошо помню, как Чангюн вдруг улыбнулся: эта его улыбка показалась мне такой безмятежно-спокойной и в то же время какой-то тупой, безысходной, что даже моё чёрствое сердце сдавила необъяснимая жалость. Звонок раздался снова, двор опустел — а он продолжал сидеть на прежнем месте, улыбаясь, ещё с полчаса. И... даже теперь всякий раз, стоит мне задуматься о нём — сколько бы лет не прошло — в первую очередь я вспоминаю именно это: закатные сумерки, покосившуюся скамейку и сгорбленную фигуру человека, устремившего взгляд на чью-то чужую жизнь.             Надо сказать, что мой шок чуть-чуть ослаб под рациональной мыслью: а вдруг Чангюн всё-таки заметил меня и разыграл спектакль только бы я от него отвязался?.. Он не был дураком и понимал, что я перестану садиться ему на хвост, как только мне станет скучно с ним околачиваться. Он мог на ходу придумать себе это странное занятие: пялится на школьников — чтобы скрыть от меня свои истинные секреты. Для верности я следил за ним ещё несколько раз, раздираемый азартом, старался быть ещё осторожнее — но всё повторялось. Правда, Чангюн не всегда ходил к школе: иногда ноги приводили его к торговому центру, к детской площадке, к парку. Но где бы он ни оказался, неизменно проделывал одно и то же — находил тихое, скрытое от глаз место, вставал там и просто смотрел. Перед его глазами прогуливались семьи, дети смеялись и ели мороженое, пожилые леди гуляли с собачками, а студенты группками сновали туда-сюда. Иногда что-то происходило: мороженое падало, собачка срывалась с поводка или подвыпившая первокурсница клевала носом в асфальт. Чангюн не обращал ни на что внимания. Он будто бы фильм смотрел: наверное, если бы кто-то вдруг решил отделиться от этой красочной движущейся картинки перед его глазами и подойти, чтобы спросить о чём-нибудь — его бы это до жути напугало. В общем... я далеко не сразу понял, чем он занимается, и ощутил жуткое разочарование. Что ж, подумалось мне, уж какой человек, такое и хобби. Не то что бы я ожидал чего-то особенного от Чангюна, но это было слишком скучно даже для него.             Тем не менее, я стал в курсе его времяпрепровождения и вскоре определил, что к школе он ходит чаще всего. Какое-то время всё думал: «вот же фрик» — но однажды поймал такую мысль, что, наверное, ему просто по-настоящему не хватало того, что обычно бывает у человека в детстве. Чангюн не мог узнать на своём опыте, как это: учиться в школе, болтаться с одноклассниками, гулять в парке с семьей — и единственным способом для него понять всё это было наблюдение за другими. Однажды мне пришла в голову такая поэтичная мысль... что в образе железной ограды, отделявшей Чангюна от школьного двора, было что-то невероятно символичное. Он мог построить сколько угодно искусственных миров в своей голове — но реальный мир всё равно продолжал манить его своей искренностью.             Впрочем, во время тех событий я конечно же ограничился мыслью: «Вот же фрик». Я был слегка разочарован. Дело в том, что большинство вещей, которыми я занимался изо дня в день: все мои хобби, развлечения с друзьями, уж тем более учёба — резко стали вызывать у меня просто какую-то непроходимую скуку. И если бы что-то занятное вдруг произошло с Чангюном, это вполне бы могло хоть как-то меня развлечь.             И знаешь, кое-что действительно произошло — причём уже довольно скоро. В один обыкновенный будний день... возможно, это был вторник... Чангюн как обычно вернулся со своей прогулки — я к тому времени уже оставил его в покое и совсем перестал следить — за скрипом двери до меня внезапно донеслись крики гувернантки, которая оказалась дома просто по какому-то удивительному стечению обстоятельств. Заинтересовавшись, я вышел в коридор — на Чангюна, неловко замершего в дверном проеме, было больно смотреть: его спокойное, бесстрастное лицо неожиданно украсил огромный фиолетовый фингал, на щеке красовались ссадины, ещё и губу кто-то рассёк, будто чем-то острым... Чангюн, который как правило не входил в контакт с людьми, а уж тем более в настолько тесный контакт... никто не мог ожидать от него чего-то подобного. «Впрочем, не все же любят, когда на них открыто пялятся — до такого должно было дойти, ничего удивительного», — вот как я подумал. И представь, какого же было моё удивление, когда чуть позже в тот же день я узнал от матери и отчима обстоятельства получения этих жутких ранений. Оказалось, что Чангюн не просто встретился в тёмном переулке с местной гопотой, как я подумал — а весьма самоотверженно вляпался в неприятности, потому что стал случайным свидетелем травли и попытался защитить кого-то. В школе, около которой он вечно околачивался, был один ученик, который частенько подвергался серьёзным издевательствам со стороны одноклассников.       Впервые Минхёк делает многозначительную паузу: рассказ и так получается длинным, а он, кажется, только теперь подходит к настоящей завязке. Хосок, который всё время сидел в одной неудобной позе, наконец меняет её и, дрожа от нетерпения, всё-таки не удерживается от наводящего вопроса:       — Это был Кихён?       — Разумеется это был Кихён, иначе я бы не стал рассказывать, — Минхёк недовольно закатывает глаза, но всё-таки продолжает: — В общем, я конечно же совсем не ожидал от Чангюна подобной самоотверженности. И тут дело вовсе не в его слабой физической форме и не в обычном страхе разговаривать с окружающими — я не говорю уже про морды бить — даже не в том, что он подверг своё здоровье опасности ради незнакомого человека... просто, если ты правильно меня понял, Чангюн всё время только наблюдал. Он никогда прежде не выходил за пределы той незримой преграды, что отделяла его личный мир от внешнего мира наблюдения. Долгое время я был искренне уверен, что даже если на его глазах будет происходить убийство, он всё равно не вмешается. И я до сих пор не знаю, что заставило его тогда... переступить через свои принципы, буквально через свою сущность. Интересно, кстати, а он сам это понимал?.. А если да, рассказывал ли Кихёну об этом?..             Короче, пристыженные родители посадили его под арест. Ещё бы: наследник из хорошей семьи ввязался в разборки местной шпаны, ещё и по лицу получил за это. А вот уж что дальше начало твориться... Раньше Чангюн был бы только рад сократить контакты с внешним миром до минимума — но тут его как подменили. С совершенно безответственным отношением к нам родителей и нашим собственным наплевательским отношением к гувернантке, нарушить запрет было легче лёгкого. Прошло всего несколько дней — Чангюн опять стал пропадать регулярно, причём теперь его могло не быть дома уже не по паре часов, а хоть с утра и до вечера. Меня терзали смутные подозрения, но в этот раз я всё же отказался от идеи его выслеживать. Что-то подсказывало мне: надо только подождать чуть-чуть, и всё станет ясно.             Таким образом, прошло где-то недели три до нашей первой встречи с Кихёном. Однажды ближе к вечеру, когда я в гостиной спокойно рубился в приставку и никого не трогал, Чангюн привёл его к нам домой — и первое, что он сделал, так это сразу же наехал на меня, чтобы я сидел тише воды ниже травы в своём углу и даже не пытался к нему лезть. У меня, мягко говоря, челюсть отвисла с такого заявления: и Чангюну повезло, что при всех своих недостатках я был не вспыльчивым, иначе бы напомнил ему, какого это — ходить с разукрашенной физиономией. Вообще-то, я тогда проходил в жизни через странный период глубокой апатии, и мне было исключительно наплевать, с кем он там связался, да и назло я делать тоже ничего не стал. Но всё же из принципа взглянул на гостя со стороны и сходу сделал вывод по своим впечатлениям, что внешне Кихён был тогда живой иллюстрацией несправедливо замученного школьника-изгоя: мелкий, избитый и злой. Но в то же время, впрочем — я узнал это чуть позже — в нём уже тогда прочно сформировалось чувство собственного достоинства: он знал, что в сотню раз умнее окружающих его в школе идиотов, и вёл себя так, словно делал им громадное одолжение, позволяя над собой издеваться. Не знаю, почему изначально его невзлюбили, но догадываюсь, почему до самого выпускного стремились добить: Кихён был несгибаем в своей самоуверенности. Даже будучи совсем не грозным и не особо сильным противником в драке, он ничего не боялся и не лез за словом в карман. При этом его нельзя было затравить: он не поддавался психологическому давлению, никак не реагировал на угрозы — а встречаясь с насилием, замазывал синяки и быстро возвращался в школу, как ни в чём не бывало. Я уверен, Кихёна подвергали даже самому отвратительному, что делают в таких случаях — социальному отчуждению, когда все в классе, сговорившись, делают вид, что неугодного им человека просто не существует. Потом однажды я спросил у него, что он чувствовал в такие моменты, на что тот ответил, не задумываясь: «Мне было абсолютно всё равно» — и по спокойному, равнодушному тону я понял, что он не лжёт. Короче говоря, если так подумать, то уже тогда Кихён был достаточно высокомерным и вполне справедливо озлобленным на людей. И не то что бы я его невзлюбил с первого взгляда — даже наоборот, он мне показался в чём-то интересным... и всё равно мной завладел пофигизм: «Делайте что хотите, только не трогайте меня» — вот такое у меня было состояние в то время.             В общем, Чангюн мог и бы и не вмешиваться тогда в проблемы Кихёна, которые тот проблемами даже особо-то и не считал — так, дежурная неприятность — но он всё-таки вмешался, и этот его сумасшедший поступок положил начало огромному числу событий, в итоге сильно перекосив судьбы их обоих. Я долго не понимал, как Чангюн с Кихёном умудрились найти общий язык, когда оба были лишены опыта нормальных человеческих взаимоотношений и держались особняком — совместно полученные синяки объединяют, что ли? К тому же, уточню возрастные рамки: Чангюну к тому времени было шестнадцать, Кихёну, как и мне — восемнадцать. Он заканчивал выпускной класс. Но я не особо-то замечал разницу в возрасте, когда украдкой наблюдал за ними, потому что Чангюн уже тогда умел вести себя ответственно и по-взрослому: благодаря усердной учёбе и привычке приобретать опыт, наблюдая за другими, он много чего знал и понимал — а Кихён был ходячим набором комплексов. При всём своём природном интеллекте он не разбирался почти ни в чём, потому что наплевательски относился ко всему и вся, а учился чисто для галочки.             Я действительно не знаю, почему Чангюн с первых дней пытался заботиться о Кихёне, несмотря на то что тот был на два года старше — потому ли, что увидел в нём родственную душу? Кихён явно из рук вон плохо справлялся со своей катящейся под откос жизнью, казался вечно потерянным и бесцельно прожигающим дни. Или, может быть, Чангюн просто хотел во что бы то ни стало сохранить первую за долгое время связь, по случаю возникшую у него с другим человеком?.. Возможно, это просто была любовь с первого взгляда — не суть, как бы там ни было, отчаянное желание Чангюна заслужить в глазах Кихёна авторитет подтолкнуло его к тому, чтобы взглянуть в лицо своим страхам. Я вообще никак не ожидал такого поворота — но Чангюн, подружившись с Кихёном, сразу же стал помогать ему адаптироваться во враждебном обществе, вроде как учил его справляться с проблемами и правильно реагировать на трудности. Мне кажется, он лгал другим и себе, что боялся внешнего мира — у него просто причины подходящей не было, чтобы дёргаться. А тут причина появилась, и он как-то оживился, вышел из затворничества и стал пытаться жить по-человечески: ходить по разным местам, общаться — начал и Кихёна тормошить, у которого вечно был такой заторможенный вид, будто бы он вообще не понимал, что с ним происходит и для чего.             В общем, Кихён оценил старания Чангюна, или может они ему просто польстили — поэтому не был с ним напряжён, высокомерен и даже не протестовал против навязчивой компании. Если так подумать, они весьма плодотворно друг на друга повлияли: Кихён постепенно стал мягче, Чангюн — смелее. Таким образом, два бесконечно одиноких человека нашли утешение друг в друге, и мне это сразу показалось каким-то очень романтичным.             Всё дошло до того, что Кихён начал торчать у нас дома настолько часто, что по сути там поселился. А потом он всё-таки окончил ненавистную ему школу, и это стало уже не «по сути». Чангюн просто однажды подошёл и сказал: «теперь это и его дом тоже, и мне плевать на твое мнение». Как ни странно, я не удивился этому и даже не пробовал возражать. Вообще, шаткому миру между нами всегда способствовало то, что квартира была большая — даже когда мы торчали в ней втроём, мне всё ещё хватало личного пространства.       Рассказ снова обрывается — на этот раз, по желанию Хосока. До сих пор он упорно давил в себе всякое желание задать вопрос, хотя вопросов по ходу возникало немало: старался вникнуть в историю, прочувствовать её всей душой и понять — задумывался, волновался, кусал губы, давил в себе предательские чувства и душевное смятение — но на этом моменте понял, что не сможет сделать это без важного пояснения. А Минхёк, едва заметив, что он собирается встрять, делает короткую паузу и добавляет, пока не упустил мысль:       — Всё-таки, согласись, это странно. Я когда был помладше, то даже собаку не мог с улицы притащить — а Чангюн притащил чужого человека, и никто не возражал. Понятное дело, что я как-то обиделся... И отношение к Кихёну у меня тут же стало какое-то предвзятое.       — Неужели вашим родителям могло быть настолько до лампочки? — после этого Хосоку наконец подворачивается подходящая пауза для уточнения.       — Нет, всё было не совсем так. Это только тогда я думал, что им всё равно — но уже позже узнал, что взамен на разрешение привести домой Кихёна Чангюн дал отцу кое-какое важное обещание. Именно тогда он поклялся, что станет наследником семьи. Дело в том, что в один момент родители спохватились: нужно молодое поколение им на смену, а судьбы родных детей пущены на самотёк. Меня к тому времени они уже безвозвратно потеряли. Ведь изначально-то стать наследником предписывалось мне, поскольку я старше — но я бы скорее умер, чем подписался на эту ответственную безнадёгу. А Чангюн, в принципе, был не против: не то что бы он сильно интересовался отцовским делом и желал отстаивать честь семьи, но предначертанный путь также не вызвал у него особого отторжения. Чангюн не сильно жаден до денег, но искренне грезит о возможностях, которые может дать высокое социальное положение. Поэтому, когда на меня все дружно забили точно так же, как я на них — Чангюн наоборот, вдруг стал изображать из себя примерного и единственного сына. Он даже сделал вид, будто бы напрочь забыл все разногласия с отцом — я же вообще не хотел иметь с семьей ничего общего и просто ждал подходящего момента, чтобы от всего отречься и слинять куда-нибудь далеко. Посуди сам о ситуации: даже после того, как я действительно сбежал, никто даже не попытался вернуть меня...       — Стой, так ты сбежал из дома?! — Хосок не удерживается, в его голове начинает сращиваться какая-то картина. Более ясный образ человека, которого он видит перед собой.       — Да, но речь не обо мне — не будем снова пытаться выставить меня главным героем, — Минхёк вздёргивает подбородок, нахмурившись, и даёт понять, что тема закрыта: — Может, ты хотел ещё что-то спросить?       — Допустим... с вашими родителями все понятно — но что насчёт родителей Кихёна? В смысле, как они позволили...       — Удивит ли тебя мой ответ или же ты наоборот его ожидаешь — я не знаю. Ничего не знал о его родителях тогда, не знаю и до сих пор. Вернее, теперь нам кое-что известно: мать Кихёна лежит в больнице с тяжёлым диагнозом... кстати, это действительно так, я проверил, — на всякий случай Минхёк вставляет уточнение. — Но что было с его матерью тогда, а уж тем более что происходило с отцом и был ли какой-то отец вообще... в каких они все состояли отношениях, как и где жили — этого всего я не знаю. Тот факт, что Кихён учился не в самой благополучной школе, кое о чём говорит, но ничего не объясняет. Я подозреваю, что если Кихён рассказывал кому-то об этом — то только Чангюну. Если любопытство на этот счёт тебя замучает, попробуй как-нибудь прижать его к стенке.       — Да прижал уже один раз... так он чуть не откинулся, — вырывается у Хосока, и он кисло морщится.       — Об этом я тебе тоже как-нибудь расскажу, но пока, пожалуй, вернемся к нашему текущему повествованию.       Хосок искренне не понял о чём именно «об этом» здесь идёт речь — но спрашивать не стал и приготовиться слушать дальше. События, кажется, разворачивались всё интереснее и интереснее.       — В общем, как бы то ни было, судьба всё-таки свела нас троих в одной квартире. И было это так: я сам по себе, они — сами по себе. Шли дни... недели... и хотя в их жизнь я совершенно не лез, до меня постепенно стало доходить из сторонних наблюдений, что их отношения заходят куда-то далеко за рамки дружеских. То есть, все было ясно как день, стоило лишь увидеть, каким взглядом Чангюн смотрит на Кихёна — я был преисполнен уверенности в своей догадке, но всё равно хотел услышать правду из первых уст.             Как-то раз от нечего делать я доколебал его и услышал смелую фразу, в искренности которой ни на мгновение не засомневался: «Я люблю его». Чангюн сильно смутился: думаю, он боялся, что я посмеюсь или буду осуждать, но... Честно говоря, я сам уже не вспомню, что сказал. Кажется, что-то вроде: «Ты всего лишь неуравновешенный ребёнок, не произноси таких громких слов». Теперь я думаю, это как-то забавно, ведь мне и самому было немногим больше... впрочем, я же и не клялся никому в таких сильных чувствах.       Хосок снова позволяет себе отвлечься, потому что этот эпизод как-то странно отзывается в нём. Описанная сцена возникает очень ярко в его голове, и ему вдруг кажется, что он может отчётливо видеть перед собой искрящийся, но неловкий взгляд Чангюна и даже понять всей душой, что тот чувствовал. От этого смутного ощущения становится противно. И снова, это не ревность: какой смысл так реагировать на настолько давние события? — просто есть в словах Минхёка то, что внезапно его задевает, буквально врезается внутрь, пронзает рёбра.       — А что насчёт вашего общения с Кихёном? — растерявшись и смутившись от этого, Хосок стремится перевести тему. — Когда и с чего же оно вдруг завязалось?       — Для начала, сложились такие вот обстоятельства: закончив школу, Кихён не стал идти ни в университет, ни в колледж: а какая была в этом нужда, если Чангюн безвозмездно во всём его обеспечивал? Причем, говоря «во всём» я имею в виду абсолютно все: начиная от крыши над головой, еды, заканчивая одеждой, развлечениями...       — То есть, Чангюн мог купить для Кихёна абсолютно всё, что тот захочет?       — Именно. Что он, в общем, и делал. Хотя, если честно, Кихён никогда не был похож на человека, который чего-то хотел: я не разу не слышал, чтобы он выражал свои просьбы — мне кажется, это как раз Чангюн горел желанием обеспечить всеми мыслимыми и немыслимыми благами. В принципе, пока он соглашался трудиться ради семьи, в тратах его никто не ограничивал.       — И он делал это из искренних побуждений? — Хосок ловит в душе пока ещё смутное подозрение.       — А из каких же ещё? Какие тут могли быть поводы?       — Ну не знаю... заставить Кихёна чувствовать себя обязанным, например.       — Все может быть, — коротко задумавшись, Минхёк пожимает плечами. — Я все-таки не стану утверждать, будто бы точно знаю, что творилось у него на уме... однако в то время Чангюн казался мне простым как бревно и в принципе не способным на корыстные умыслы, осознанные так уж точно. Просто надо было видеть, как он улыбался, если мог сделать Кихёну что-то приятное.       У Хосока в горле становится сухо, и он машинально сглатывает. Где-то под сердцем скрипит против воли, будто это не сердце, а несмазанный поршень — сколько бы Хосок не убеждал себя уняться и не заходить за разумную грань, его эмоции остаются бесконтрольны. О том, что за идиллия царила между Чангюном и Кихёном, ему слушать неприятно: а чего он хочет? — конфликта, драмы? Кажется, и до этого тоже дойдёт.       — И всё не сходилось только на материальных благах. Можно сказать, что кроме этого Чангюн обеспечивал Кихёну единственную компанию и в какой-то степени даже... смысл жизни? Я так говорю, потому что день за днём он занимался бы одним большим ничем, если бы только тот насильно не таскал его по всяким местам, не увлекал разными занятиями и не показывал всякие фильмы, сериалы, книги... рядом с ним Кихён, казалось, за многое брался с энтузиазмом. Он выглядел как человек, у которого нет ни собственных хобби, ни интересов: когда-то был только вокал, который он и то с чего-то вдруг бросил после выпуска. В общем, я ни разу не видел, чтобы в их отношениях Кихён был инициатором чего-то — он только без конца поддавался идеям Чангюна. Даже за фотографирование он взялся именно после того, как тот подарил ему камеру, и наверное только затем, чтобы просто его порадовать.       Когда Кихён оставался один, то на него тут же нападала потерянность. Или, я бы даже сказал, — апатия. Словно когда рядом не было Чангюна, он не понимал, кто он, где находится и зачем вообще живёт. В какой-то момент ему пришлось сталкиваться с этим состоянием довольно часто — а значит, в конце концов, его преодолеть. Дело в том, что Чангюн стал уходить из дома практически каждый день: обещание трудиться во благо семьи наконец начало брать с него некоторые обязательства. Он мог днями торчать у отца на работе и возвращаться лишь под вечер — а Кихён всё время был дома один. Как я и сказал, сначала он вообще не понимал, чем ему заняться: всё слонялся взад-вперёд, смотрел в окно за птичками, слушал музыку — разумеется, ему это довольно быстро наскучило. И как думаешь, за что он мог взяться в четырех стенах? В то время его вдруг увлекло занятие всякими домашними обязанностями. Хочешь верь хочешь нет, но до того момента самым лучшим блюдом Кихёна была яичница, он вытирал капли молока с пола носком и морщился только от одного слова «уборка». Но так вышло, что пока Чангюн работал на благо их обоих, вынужденный гораздо раньше стать взрослым, чем ему следовало бы — Кихён начал прокачивать скиллы домохозяйки: осваивать готовку, уборку и все такое, причём с таким успехом, что нам даже пришлось окончательно выгнать гувернантку, которая еще иногда появлялась до моего совершеннолетия, и отказаться от услуг клиннинга.       — Ну ладно, прости, что мне снова это интересно — но чем ты был занят всё это время?..       — Я просто ждал подходящего момента слинять... Всё думал, куда податься и чем заняться дальше по жизни. А пока тоже целыми днями дома торчал, смотрел аниме и рисовал в перерывах. Отчим тогда уже совсем от меня отказался, конечно, а мать ещё почему-то жалела и давала деньги. Благодать, — Минхёк не удерживается от улыбки. — Именно тогда мы с Кихёном и сблизились. Чангюна рядом не было, так что я мог сколько угодно приставать к нему — а тот не возражал, все-таки он почти на стены лез от скуки. Тогда-то я наконец понял, что Кихён вообще сам по себе классный парень. Я научил его играть в приставку, показал свои любимые аниме. Мы ходили вместе в интернет-кафе рядом с нашим домом, много веселились, ели всякую дрянь и просто хорошо проводили время.       — В тайне от Чангюна?       — Не то что бы мы скрывали от него... просто он даже не мог предположить такого поворота событий. Да и я сам, если честно, никогда бы не подумал, что такой человек, как Кихён... может стать настолько близок мне, — Минхёк вдруг садится на диван с ногами, скрестив их, и продолжает, лучезарно улыбаясь: — В смысле, у меня было полно друзей из школы, но отношения с ними почему-то совершенно не казались мне ценными... А к Кихёну меня тянуло как-то по-особенному. Правда. При всех наших разногласиях из-за сложных характеров мы всё же удивительно легко находили общий язык. То, что между нами зародилось, было больше, чем дружба — но не романтическая любовь. Словно... какая-то особая братская связь... я до сих пор это чувствую...       — Да понял я понял, — Хосок щёлкает в воздухе пальцами. — То сам говоришь, что история не про тебя, то снова начинаешь...       — Но все-таки, — Минхёк поспешно возвращается к делу. — В конце концов мы с Кихёном сблизились настолько, что я стал подбивать его на всякие там откровенные темы. Знаешь, о чём обычно сплетничают между собой хорошие подружки, да и братюни, только в глубокой тайне: как у кого со второй половинкой, всякие щебетания об отношениях — вот только тот упорно избегал личных тем. Он никогда не отвечал, когда я заводил речь о Чангюне — меня это удивило.       — На какие мысли это тебя натолкнуло?       — Да я и сам не знаю. Просто... скажу так: со стороны они реально выглядели счастливыми. В смысле, когда были рядом и чем-то занимались вместе... Иногда я смотрел на них и почти готов был поверить в то, что идеальные отношения существуют. Но если Чангюн вел себя одинаково вне зависимости от ситуации, то Кихён рядом с ним и Кихён вдали от него... это были два совершенно разных человека — я быстро заметил разницу. В присутствии Чангюна в нём было гораздо больше энергии, а в одиночестве он частенько выглядел каким-то отчаянным и безнадёжно подавленным. Я иногда замечал, что ему это состояние будто бы даже нравилось: он торчал в унынии и вёл себя так, словно не хотел, чтобы Чангюн приходил. Но когда они всё-таки встречались — резко начинал радоваться и сиять, как будто в нём дёрнули за включатель.       Отношения этих двоих... Хосок уже может сделать объективный вывод, что между ними возникло нечто большее, чем просто взаимный интерес, просто симпатия, просто любовь — это... возможно, что-то наподобие зависимости, исключительной привязанности друг к другу. Минхёк был прав, когда сказал, что они перевернули друг другу судьбы. А Хосок знает: чем сильнее кто-то другой влияет на тебя и чем кардинальнее меняется твоя жизнь от одного только его существования — тем больше места в сердце, которое он может занять. Если судить по рассказу, Чангюн стал совсем другим человеком после того, как встретил Кихёна. Да и тот...       — Впрочем, не так уж всё и однозначно, — Минхёк обрывает стройный ход его мысли. — На первый взгляд, Кихён нуждался в Чангюне как в кислороде... безусловно, он ценил и уважал его... был ему благодарен за всё, но... я всё никак не мог отделаться от ощущения, будто его без конца что-то навязчиво беспокоило в этих отношениях. Я размышлял, а возможно ли, что мне просто кажется?.. Разве что-то вообще может быть не так, когда они настолько друг с другом счастливы? — Минхёк чешет затылок, видимо всерьёз озадачившись. — Никаких обоснований, это просто чуйка... но сдаётся мне, что чувства Кихёна в действительности были куда менее искренними, чем чувства Чангюна. Иначе бы, наверное, он не стеснялся открыто их обсуждать и не смотрел бы так пристально в пустоту всякий раз, когда я пытался разговорить его на эту тему. Он несколько раз ронял передо мной одну фразу: говорил, что ненавидит себя — а я так и не смог понять, за что. Никогда не мог взять в толк, что он имеет в виду.             Я... совсем не понимал его тогда... и даже до сих пор не уверен, что понимаю. Я в курсе, знал ли о нём Чангюн больше, чем знаем теперь ты или я — или же Кихён никому и никогда не открывал свою душу. Столько секретов... тем не менее, я ничего не мог сделать, это была не моя жизнь. Я мог только пожелать им удачи.       — Так и когда ты в итоге сбежал? — Хосок очень отчётливо может прочувствовать, как последние слова заставляют что-то внутри него одеревенеть: по коже бегут мурашки, и даже в горле пересыхает.       — Нам с Кихёном было между девятнадцатью и двадцатью, соответственно, Чангюну — восемнадцать. Он заканчивал школу и как раз должен был в то время целиком вовлечься в дела отца.       — Довольно много времени прошло.       — Ага.       Хосок невольно представляет себе эту картину: сначала девятнадцатилетний Кихён сидит перед Минхёком, сцепив руки и опустив глаза в пол, затем тихо произносит — «ненавижу себя». Потом кадр сменяется, как в кинопроекторе: возвращается Чангюн, и на лицо Кихёна наползает улыбка — Хосок даже знает, на что она похожа, отчётливо видит её перед собой — если какое-то время назад Кихён был так же хорош в лицемерии, как теперь...       — Постой, — неожиданно он ловит себя на ступоре. — А сколько вам с Кихёном сейчас лет?       — Чё, — Минхёк оторопело на него пялится, наклонив голову: — Хочешь сказать, ты не знаешь, сколько лет человеку, с которым ты встречаешься?..       — Да как-то не спрашивал.       На несколько секунд виснет крайне неловкое молчание — Хосок стыдливо откашливается и отводит глаза. Минхёк сокрушенно качает головой, но всё-таки отвечает:       — У нас день рождения примерно в одно время. В этом году нам будет по двадцать два.       — Я был уверен, что я старше него, — честно признаётся Хосок. — Я ведь пошёл в универ не сразу после школы, а торчал ещё два года в колледже.       — Кихён тоже год болтался, ничего не делая, к тому же в школу пошёл раньше тебя, видимо, так что вы почти сравнялись.       — Так когда у него день рождения? — спрашивает он осторожно.       — В ноябре. Ты так им интересуешься, я валяюсь.       Хосока и самого эта ситуация оставляет обескураженным. Возраст — это чуть ли не первое, что ты как правило захочешь узнать у человека, просто познакомившись с ним. Хосок знал, что они с Кихёном примерно наравне, может минус год или два с его стороны, и поначалу ему этого вполне хватало. Он не видел смысла интересоваться, когда у Кихёна день рождения, пока они только время от времени встречались и спали — это было даже как-то неловко и неуместно. А потом... потом у него отчего-то не возникало даже и мысли спросить. Кихён просто не поднимал эту тему. Но... если Хосок искренне им интересуется, разве он не должен был дойти до этого сам? Почему это никогда его не беспокоило? Ведь они говорили о сотнях вещей: он примерно знал, что Кихёну нравится и что его интересует — при этом неясным образом такая очевидная деталь, как возраст, смогла от него ускользнуть...       — Так, ладно, мы снова отвлеклись, — Минхёк замечает, что Хосока уносит в пучину самоистязания, и спешит продолжить: — Хотя рассказывать тут особо больше и нечего. Здесь заканчиваются мои знания и начинаются сплошные домыслы... Для начала, как бы ни было мне грустно покидать родственную душу в лице Кихёна, надо было всё же сваливать от дурацких родственников и бежать навстречу прекрасному новому миру. Я искренне пожелал своим бывшим сожителям счастья в отношениях, переехал сюда в Сеул и в общем-то какое-то время ничего о них не слышал.       — Вы с Кихёном не поддерживали связь? — Хосок пытается заставить себя снова вникнуть в разговор.       — Я хотел избавиться от всех оков прошлого... кроме того, подумал, что как-то плохо на него влияю, — он коротко, лукаво улыбается. — Впрочем, прошло какое-то время, наступила весна... Я почему-то так и не поменял свой телефон, и однажды ни с того ни с сего получил от Кихёна звонок — мягко говоря, меня это изумило. Подумал, может, он просто соскучился. Но... истинная причина, по которой Кихён со мной связался... оставила меня не то что в недоумении, а практически в шоке. Только я взял трубку, как он выдал без всяких объяснений: а не знаю ли я, где в Сеуле можно найти работу с вечерней сменой, при этом с хорошей зарплатой и без необходимости в специальном образовании и опыте. Запрос, может сказать, нереальный... но я сам так и устроился. Чтобы стать хостом, достаточно было только основного образования, красивого лица и хорошо подвешенного языка — Кихён обладал первыми двумя пунктами, с третьим, я думал, могут возникнуть проблемы... впрочем, в итоге оказалось, что я его серьёзно недооценил.       — А с Чангюном-то что стало?       — Я вот тоже у него спросил. И угадай, что он мне ответил.       — Очевидно ничего.       — Вот видишь, насколько же он предсказуемый, — Минхёк саркастически морщится и тяжко вздыхает. — Кихён усиленно переводил тему и открыто показывал, что ему неприятно об этом говорить. Я удивился, когда узнал, что он поступил в универ и один снимает квартиру... С какого перепугу больная мать решила оплатить ему учёбу, когда он черте знает сколько до этого с ней даже не связывался?.. Ах, чем больше думаю обо всём этом, тем всё страннее... Кроме того, Кихён действительно стал каким-то другим, когда оказался один. В нём решительности прибавилось, что ли... и самоуверенности стало ещё больше, даже откуда-то взялась нешуточная наглость. Именно тогда появились все эти едкие саркастические подколы и тонны иронии в нём... И я до сих пор всё думаю, а что же из этого было маской: то, что он демонстрировал при Чангюне — или вдали от него?       — Или все вместе, — мрачно предполагает Хосок.       — Тоже может быть.       Опять виснет молчание. На этот раз им обоим просто нечего сказать. Кажется, поведав всю эту длинную запутанную и очень эмоциональную историю, Минхёк смог и сам как следует над ней поразмыслить: взглянул по-новому на весь свой прежний опыт, возможно сделал какие-нибудь новые выводы... А Хосок не знает, что ему теперь и думать вообще. Он должен был как-то на всё это отреагировать — но в его душе, по большей части, теперь царит сплошное смятение.       — В общем, в итоге я решил, их с Чангюном любовь была слишком идеальна для этого мира, чтобы существовать, — тут ещё и Минхёк со своими лирическими настроениями, вообще на какие-то не те мысли наталкивает. Хосок понимает, что ему нужно как-то всё это переварить: быть может, отоспаться — тогда он увидит красивый, пусть и неприятный ему сон о чьей-то первой любви, и возможно тогда его мысли встанут на место. Возможно...       — Всё же мы не знаем, что между ними произошло, — бормочет он, усиленно морщась.       — Лично я думаю, кто-то из них накосячил, — предполагает Минхёк. — Очень возможно, что это был Чангюн — иначе бы я не видел у него теперь этого виноватого взгляда. И то, как он пытается теперь уберечь Кихёна от тебя... это тоже не просто ревность — он сожалеет о чём-то, ты так не думаешь?.. Возможно, он причинил Кихёну боль и не хочет, чтобы это повторилось.       — Ну так и свалил бы с горизонта, — Хосок закатывает глаза в приступе безотчётного раздражения. — Нормальный человек, если понимает, что совершил серьёзную глупость, не станет второй раз искушать судьбу. Тем более... Кихён ведь ясно дает ему понять, что не хочет даже в глаза его видеть.       — Из моего рассказа ты должен был уяснить для себя, что любовь Чангюна к Кихёну была очень сильна — возможно, остаётся такой же сильной до сих пор. Кихён был первым человеком после смерти матери, который принял его и к которому он смог приблизиться. Благодаря ему он впервые нашёл во внешнем мире что-то такое, на что мог не только смотреть со стороны — но прочувствовать сам. Понимаешь ты или нет, но это всё же многого стоит.       — Ну, если Чангюн был так сильно привязан, — замечает Хосок. — Где же в таком случае его носило предыдущие два года разлуки?.. Почему надо было появиться только теперь... будто нарочно...       — Ну, просто судьба — жестокая штука.       Хосок ловит себя на мысли, что Минхёк не очень-то ему сопереживает. Наверное, в сущности, ему не жаль ни его, ни Чангюна — пускай он и говорит, что его сердце где-то там от чего-то сжимается. Наверное, если возникнет выбор, Минхёк скорее опять встанет на его сторону, чем на сторону брата, но может быть... может быть и нет. Даже если он это сделает, то просто из принципа: их вражда с Чангюном стала чем-то само собой разумеющимся за многие годы — кто на самом деле прав или виноват, ему как будто бы даже без разницы. Интересует ли его, что будет с Кихёном? — должно интересовать. Но Хосок уже и в этом не уверен. Потому что Минхёк ведёт себя так, как будто он просто увлечен всей этой запутанной историей, и ему не терпится узнать, чем же она кончится в итоге.       — Короче, вот что ты должен понимать, — и даже при этом, впрочем, он не устаёт давать всякие наставления. — Если Чангюн до сих пор любит Кихёна, то эта любовь — сильна, а возможно даже слепа. Как думаешь, на что он способен ради неё?       — Ты же сам сказал, что бояться его не стоит.       — Помимо привычного тебе насилия он найдет и другие способы добиться своего, если очень того захочет.       Хосок поднимает на Минхёка взгляд, полный подозрения. Кажется, словно тот что-то утаивает от него — при этом своей ухмылкой так и поощряет, чтобы он выуживал информацию. Но с Хосока уже, пожалуй, хватит. Ну вот, этот кретин снова стал его бесить. В горле пересохло уже нешуточно. Хочется выпить... нет, не хочется. Закурить? — нет, и без этого на языке мерзко. Хосок не знает, чего именно ему хочется запихнуть себе в горло, но чего-то хочется точно, когда он понимает, что его терпение в который шагнуло за свой и без того растянутый предел.       — Есть кое-что, что я не посчитал нужным тебе сказать в начале... — Минхёк, видимо, понимает его без слов, поэтому решает не выкаблучиваться. — Причина, по которой я сразу же решил, что за идеей кастинга в «Пьяной вишне» так или иначе стоит Чангюн... — он делает паузу и кивает в ответ на округлившийся взгляд Хосока: — Да-да, ты верно понял. Я почти уверен, что Кихён получил персональное приглашение на это мероприятие. Как только тебя унесло сегодня по зову души из ресторана, туда пришёл один человек, который давно работает на отчима, и передал Кихёну записку. Я потом нашёл её в мусорном ведре порванной на клочки... и мало что смог разобрать... но теперь думаю, что всё было именно так.       — Роешься в мусоре, значит... — вырывается у Хосока, пока возмущение в нём ещё не дошло до точки кипения.       — Ну я же хороший шпион, для тебя стараюсь, — тому на лицо лезет довольный оскал.       — В любом случае, по бурной реакции Кихёна можно судить, что он всё равно не пойдёт туда... и чего Чангюн так надрывается, если всё бесполезно...       — Ну, — загадочно тянет Минхёк. И пожимает плечами, как-то неприятно скривив лицо. — Знаешь, я бы всё-таки не зарекался. Кихён, он такой человек — весь на эмоциях. Иногда сначала делает, а потом думает. Он мог хоть даже сжечь эту записку и развеять над морем пепел, но это не отменит того факта, что он теперь в курсе — в «Пьяной вишне» его ждут...       — Кихён Чангюна больше не любит, — отрезает Хосок, поморщившись.       — Ты-то точно этого не знаешь, — замечает Минхёк, и ему совсем не нравится, к чему тот клонит. — Кихён может вести себя как угодно, строить из себя сотню раз обиженного, непреклонного, нести всякую чушь... но что в действительности он думает и чувствует — загадка. Возможно, тебе суждено когда-нибудь постичь её, а возможно — нет. Посмотрим.       — Знаешь что...       Хосок замолкает, потому что ему вдруг кажется, будто в прихожей только что хлопнула дверь. Минхёк тоже заинтересованно поворачивает голову — но проходит секунд десять, и никаких звуков больше не слышно. Может быть, показалось?       — Ты ведь и сам сказал: мы не знаем до конца всего, что произошло между ними. И глупо утверждать что-то однозначно, кроме того, что Чангюн явно горит желанием восстановить взаимоотношения с Кихёном... но опять же — ради чего? Почему именно сейчас?.. Я уверен, у всего есть причины. Что-то, что неуклонно заставляет людей поступать так, а не иначе... просто нужно проявить терпение и в этом разобраться.       История, которая началась с нескольких персональных трагедий... завершилась неким серьёзным конфликтом. Но что же могло к нему привести? И чем он закончился?.. — даже теперь Хосок знает слишком мало, чтобы строить предположения. Впрочем, он включает опыт и свою бурную фантазию, и это обрисовывается как-то так: Чангюн сделал что-то плохое, из-за чего им с Кихёном пришлось расстаться — но забыть про свои чувства так и не смог. И теперь он одержим желанием вернуть дорогого ему человека настолько, что готов даже упорно преследовать его. Иначе и не объяснить, почему Чангюн никак не хочет принимать тот факт, что Кихён его отвергает. Если подумать, возможно, с этого всё даже могло начаться. Что, если Чангюн, для которого Кихён был так важен, настолько боялся его потерять, что крепко привязал к себе и не позволял ему свободы? Что, если Кихён даже давал понять, что тяготится этими отношениями — но Чангюн игнорировал это и никак не мог принять?.. Почему Кихёну было необходимо изображать перед ним вечную радость? Он чувствовал себя обязанным из-за всего, что тот для него сделал? Боялся его разочаровать? Мог ли Чангюн полюбить его настолько, чтобы эта любовь превратилась в нездоровую одержимость, вплоть до принуждения, которая Кихёна в итоге испугала и оттолкнула?.. Как не крути, а ведь он боится. Он однозначно боится, что Чангюн может что-то сделать ему, если они встретятся. Но при его спокойном, неконфликтном характере... речь точно не о каком-то физическом насилии. Возможно неосознанно, но Чангюн вполне мог нанести Кихёну какую-нибудь психологическую травму — иначе с чего ещё тому так нервничать и дёргаться?       Хосок с головой уходит в эти мысли — они его буквально захлёстывают. Столько теорий... столько вариантов развития событий. Слишком сложно, чтобы ломать голову — но надо на чём-то остановиться. В любом случае, Чангюн все ещё может быть опасен. Неизвестно, до какой грани отчаяния он способен дойти. Тем не менее...       — Поменьше думай о Чангюне: на тебя плохо влияют эти мысли, — Хосок не замечает, что Минхёк встал — и просыпается только когда тот подходит и даёт ему лёгкую оплеуху. — Сосредоточится лучше на Кихёне. Начни интересоваться им... спроси, блин, когда у него день рождения. А то это просто смешно.       — Да конечно, я...       — Все, хватит на сегодня с тебя пищи для раздумий, — он решительно и непреклонно указывает ему на дверь. — Рад был помочь. Надеюсь, теперь тебе будет проще.       Хосок, ни секунды не сопротивляясь, покидает бесконечно пустую квартиру и как будто уносит часть её пустоты в своей душе.       На самом деле, теперь кое-что действительно стало проще, но что-то наоборот — усложнилось. Если раньше Хосок бесконечно блуждал в темноте: почти не понимая того, что происходит и только смутно догадываясь о чём-то, натыкался на преграды в отношениях, которые пытался выстроить с Кихёном — то теперь некоторые открывшиеся обстоятельства чуть-чуть прояснили ему картину и позволили увидеть вокруг себя лабиринт. То есть, до разговора с Минхёком Хосок только подозревал, что всё сложно — теперь же, уверен в этом наверняка.       Из-за чего, всё-таки, Кихёна так сильно травили в школе? И почему он сказал, что ничего не чувствовал тогда? Что мешало ему быть до конца искренним с Чангюном? И что он испытывает по отношению к нему сейчас?.. Буквально осажденный всеми этими вопросами, испуганный и взвинченный ими, Хосок не замечает, как цепенеет прямо посреди лестничной клетки. Тут же, дав себе короткую передышку, он замечает краем глаза какое-то слабое движение справа от себя — и резко поворачивается. У окна, прислонившись к подоконнику и сцепив руки на груди, стоит Хёнвон.       — Что ж, видимо судьба такая, — бормочет он что-то непонятное себе под нос, скользнув по Хосоку стремительным, безразличным взглядом. — Или карма...       — Прости! — Хосок дергается, отскакивает назад и сам не до конца понимает, за что именно извиняется. — Я слышал, как ты пришёл, но...       — Хосок, — тот делает странный жест рукой в воздухе, словно затягивает петлю, и тут же добавляет: — Я больше ни за что не стану осуждать тебя.       Хосок пару раз изумлённо хлопает глазами и таращится на него с подозрением. Разум пронзает стремительная мысль: может быть, Хенвон пьян? Голос у него какой-то излишне воодушевлённый, а лицо наоборот — мятое, осунувшееся. Пойти и напиться после очередной ссоры было бы совсем не в его духе, но учитывая обстоятельства...       — Пока вы там с Чангюном сегодня лаялись, мы с Чжухоном тоже немного пообсуждали... всё, — но Хёнвон продолжает на удивление трезво, изумляя Хосока своим прямым и кристально-ясным взглядом. — И в общем, подумав, мы оба пришли к выводу... что переубеждать других людей в чём-то — абсолютно бесполезное занятие. В конце концов... люди всё равно будут поступать как хотят, — он коротко улыбается, после чего улыбка превращается в гримасу. — Всё равно все делают только то, что кажется им самим правильным... и даже то, что совсем не кажется... но они всё равно следуют голосу в своей душе, даже в противовес здравому смыслу, не говоря уже об убеждениях других... Знаешь, теперь я хорошо понимаю тебя.       Хосок ничего не в силах ответить. На языке у него не вертится ни одной даже близко подходящей тут фразы или уместного слова. Он вроде бы ухватился за суть того, что Хёнвон пытается до него донести — но никак не может понять, к чему здесь это.       — Я просто стоял тут сейчас и думал: какое у меня вообще право осуждать тебя и говорить, что ты в чём-то ошибаешься?.. Мне нужно смотреть за собой больше... — он бросает мимолётный взгляд в сторону, на дверь, из которой Хосок только что вышел. — Если уж я снова возвращаюсь в эту квартиру... то о каком здравом смысле тут вообще можно говорить?..       Тут до Хосока доходит, что дело в Минхёке. И в тех отношениях, сути которых он никак не может постичь.       — У каждого человека, должно быть, своя болезнь, — продолжает Хёнвон, вздохнув. — И я тебя от твоей не вылечу, как и ты меня от моей. Так что будет гораздо полезнее, если мы перестанем тратить энергию на споры, которые все равно ни к чему не приведут, и попробуем разобраться, что же происходит в наших головах. Если заденем интересы друг друга — будем драться. Но пока наши проблемы не пересекаются, давай просто делать то, что мы считаем нужным, и стараться как-то выжить в этом чокнутом мире.       Хосок всё ещё не может ничего сказать: в молчании он наблюдает, как Хёнвон закрывает окно и отходит от подоконника. Он совершенно не выглядит отчаянным — разве что, немного уставшим. И даже слегка улыбается, стоит им поравняться, затем произносит:       — Только будь осторожен, хорошо?       «... у всего есть причины. То, что заставляет людей поступать так, а не иначе...» — эти слова эхом звучат у Хосока в голове, когда он оборачивается и видит, как Хёнвон исчезает за дверью. Та оглушительно хлопает. А он ещё с минуту просто стоит, уставившись на неё. Бледное лицо Минхёка снова всплывает у него перед глазами вместе со всеми словами, которые тот произнёс.       Знает ли Хёнвон?.. Известно ли ему о Минхёке больше, чем тот вскользь поведал Хосоку сегодня — или, может быть, даже меньше? Рассказывал ли ему Минхёк о своём прохождении, о своей жизни до их знакомства и о том, каким образом вообще оказался там, где находится сейчас? Или может, он точно такой же, как Кихён: не делится подробностями своей истории, если нет на то веского повода? Минхёк для Хёнвона тоже — закрытая книга?.. Или в их отношениях, что бы они не представляли из себя, всё-таки больше искренности?       «Просто нужно проявить терпение», — Хосок вздыхает и смиряется.       Минхёк дал ему надежду сегодня: если он попробует разобраться, то рано или поздно обязательно всё поймёт.