Sick Boy

      Мало что в этом мире приводит Хосока в ужас сильнее, чем встреча лицом к лицу с собственным прошлым.       Он на протяжении всей жизни замечал это за собой: стремление избавляться от фотографий, бежать прочь из знакомых мест и ограждаться от всех людей, близких ему прежде — любую мелочь, способную хоть как-то связать его с нежеланными воспоминаниями, Хосок стремился уничтожить, а если не мог — придавал вечному забвению в самых далёких и пыльных уголках своей памяти.       Судьба Хосока оказалась связана со многими людьми, вот только он с трудом помнит их голоса и лица. «Когда я учился в колледже, то встречался с парнем. У него были длинные волосы и очень заразительный смех». «Одна девушка призналась мне в любви в выпускном классе. Когда думаю о ней, в памяти встают только её печальные карие глаза». «В детстве я частенько зависал с какой-то компанией. Кажется, это были хорошие ребята. Не помню даже, из-за чего мы потом поссорились — не хочу вспоминать».       Хосок из прошлого всегда окружен расплывчатыми и безликими тенями. Он хорошо помнит тысячи ощущений: волнующую дрожь во всём теле от негромкого шёпота на ухо «давай сходим на выходных в боулинг?..», пьянящий омут первого поцелуя и тепло от нежных прикосновений к плечу, с которого только что стянули одеяло. И конечно же, ему никогда в жизни не забыть, что такое парализующая боль от предательства и тупое оцепенение после желчных, задевающих за душу слов, произнесённых голосом любимого человека. Ощущения просто нельзя стереть: они остаются навечно в памяти сердца — но ничего не мешает Хосоку предавать забвению факты, которые стоят за ними, потому что память разума куда проще поддаётся укрощению. Контекст большинства чувств: где, когда и с кем он их испытывал, почему и как до такого дошло — ему это всё неведомо и совершенно безразлично, ведь «Хосок из прошлого» и он нынешний — это две разные личности, у которых друг с другом ничего общего нет. Всякий раз, когда его мир рушится и рана на сердце кажется неизлечимой, он просто переписывает себя заново. Стирает старую память. Бежит от собственной жизни в новую, снова и снова.       Переезд в Сеул был для него самым грандиозным побегом. В одночасье бросить столько всего: родной дом, любимое дело, товарищей, свою несчастную любовь — он даже на такое решился, только бы уберечь себя от боли. Но если подумать, то вся его жизнь состоит из череды более мелких приступов трусости. Хосок давил в себе воспоминания о разных событиях и людях уже столько раз, что они превратились внутри его головы в абсолютную кашу: теперь, даже когда он намеренно пытается что-то вспомнить — перед глазами встают одни искажённые вспышки и образы.       И он впервые задумывается об этом именно сегодня, поговорив с Минхёком. Потому что тот всю беседу пытался донести до него одну ключевую мысль: «Прошлым человека определяется его сущность». Когда знаешь наверняка, через что кому-то пришлось пройти в жизни и какой она вообще была, сразу же становится яснее, что он способен из себя представлять. Хосок наглядно убедился в этом на примере своего отношения к Чангюну: если раньше тот ему казался какой-то мистической фигурой, ещё к тому же совершенно невыразительной — он его представлял только как шаблонный образ богатого наследника с врождённым комплексом вседозволенности и заложенными по умолчанию жестокими амбициями, то теперь, послушав кое-что о его детстве, пришёл к мысли, что Чангюн — обыкновенный человек со своей болью, своими мыслями и причинами, чтобы совершать те или иные поступки.       Вообще, Минхёк наверняка хотел, чтобы Хосок через призму воспоминаний попытался получше узнать и понять Кихёна. Вот только... всё это в итоге наталкивает его совсем на другие мысли.       Раз уж образ человека складывается из его прошлого... то прежде чем лезть в чужую жизнь, не должен ли Хосок как следует задуматься... а он сам-то вообще кто такой?.. Если он не может чётко описать, что представляет собой его собственный жизненный опыт — вернее, просто не хочет ничего помнить об этом — тогда как он может быть уверен, что вообще знает себя?.. Буквально обескураженный этой мыслью, Хосок начинает догадываться, откуда в нём взялся страх перед самим собой: всё чаще и чаще он замечает, что не всегда может быть точно уверен в том, чего ждать от себя, и далеко не во всякой ситуации может взять полный контроль над своими мыслями и поступками. Какие раны прошлого из тех, что он усиленно прячет, влияют на его настоящее? Хосок знает: что-то вечно причиняет ему боль изнутри — но никак не хочет искать её источник. Что-то постороннее в нём, что он ненавидит и чего боится, что заставляет его изменять своим типичным представлениям о самом же себе и делать странные, иногда даже жуткие вещи — возможно, это всего лишь та самая безликая масса, слепленная из воспоминаний, задавленных им глубоко внутри себя за много лет.       А ведь раны постоянно дают о себе знать: память не хочет подчиняться и быть множество раз переписанной, поэтому иногда заявляет о себе без предупреждения, разрывая в клочья полотно реальности. Это похоже на мимолётные всплески эмоций, которые больше не принадлежат Хосоку в настоящем, совершенно не уместные и как будто бы чужие — эпизоды из его прошлых жизней, сохранившиеся в памяти лишь на уровне ощущений. Иногда его прошибает холодным и зловещим чувством дежавю во время самых обыкновенных ситуаций. Например, когда Хосок просыпается утром один в постели. Когда Кихён предлагает ему сходить вместе в боулинг.       Или когда он входит один в пустую квартиру.       На самом деле, это самое страшное. Потому что это чувство и это воспоминание даже не связаны с каким-то другим человеком, которого можно просто выкинуть из головы — а только с ним самим. Забывать других людей почему-то гораздо проще, чем себя. Хосок полугодовой давности, от которого он изо всех сил стремится избавиться, неизменно идёт рядом — и вся его боль оживает, ощущаясь как наяву, в тишине коридора.       Всё дело в том, что февраль и март этого года были для него особенно тяжёлым временем. Практически каждый вечер только гладкие серые стены коридора встречали его затемно с изматывающей работы, угнетённого и совершенно разбитого, могильной тишиной. Пока Хосок жил один, то следовал одному и тому же невыносимому сценарию изо дня в день: нехотя переступал через высокий порог, скидывал с себя вещи и не мог сдвинуться с места, пока с опаской не заглядывал во тьму квартиры — а тьма будто бы таращилась на него в ответ оттуда, безнадёжно и глухо, в ней всегда жило что-то приводящее его в ужас. Хосоку казалось, что эта безмолвная пустота хранит в себе жутчайший кошмар из всех, что ему приходилось видеть, наяву или во сне: какой именно, он, правда, не в силах вспомнить. Выходило так, что он возвращался домой без желания, даже без особой на то причины — лишь потому что, вроде как, должен был куда-то вернуться — и этот момент был для него самым ненавистным за весь день. Хосок полгода назад просто терпеть не мог свою безжизненную квартиру.       Пока сценарий полностью не переписала чья-то чужая рука, впервые в жизни — без его осознанного решения.       И тогда Хосок вдруг полюбил свой дом. Не за голые стены и безжизненный мрак — а за нежные руки, обнимающие шею с порога, и за губы, касающиеся щеки, и за голос, выражающий неподдельную радость от того, что он наконец пришёл. Даже за короткое время Хосок умудрился привыкнуть к тому, что его встречают: и даже плевать, чем — поцелуем, колкостью или словами о том, что ужин уже готов. Он не успел вовремя осознать, насколько это стало для него важно: ощущать заботу с первых секунд, как только отворяется входная дверь, иметь возможность увидеть кого-то среди гнетущих стен коридора. Настоящее возвращение домой для Хосока — это лёгкое прикосновение к щеке любимого человека, обмен искренними улыбками, возможность вдохнуть запах его кожи и волос. И ему отчаянно нужно это чувство. Вот только он почему-то не понимал этого до тех пор, пока опять не шагнул на страницу того самого повторяющегося сценария — того, где никто не ждёт его дома, словно он никому не нужен, словно он снова одинок.       Хосок замирает прямо на пороге, чувствуя всем нутром холод, набросившийся из темноты, явно не предвещающей ничего хорошего. Он трясёт головой, швыряет под ноги сумку — но вакуум в груди от этого становится только шире, даже рёбра сводит, и сердце проваливается в пятки. Что за... Что такое? Весь этот безумный и бесконечный день, буквально ломящийся от вороха шокирующих событий, Хосок, кажется, только и делал, что погружался с головой в прошлое — то в чужое, то в своё собственное — вот только в первый раз ощущения кажутся ему настолько правдоподобными.       У него не хватает решимости сразу включить свет. Сущий идиотизм. Кихёна дома нет: полка для обуви пуста с его стороны, вешалка тоже — но Хосок всё равно открывает дверь ванны, как будто надеется его там увидеть, затем заглядывает в комнату. Конечно же — ни-ко-го. И проблема уже совсем не в Кихёне, который смылся чёрт знает куда без предупреждения поздно вечером — а в Хосоке, в его до ужаса странных чувствах и идиотской, просто смехотворной реакции.       Ты столько времени был один, так в чём же теперь дело?       Он злится на себя, даже пинает с размаху дверь. Затем всё-таки включает свет. Думает о том, что коридор выглядит просто отвратительно, и поэтому нет ничего странного в том, что всякий раз так противно возвращаться сюда. Хотя, если честно, без Кихёна в этой квартире вообще всё становится каким-то отталкивающим. Было ли так раньше? — Хосок уже не уверен, честно говоря, он с трудом вспоминает, когда в последний раз заставал её пустой по вечерам. Нелепо признавать, но он никогда не приходил домой первым только для того, чтобы избежать этого гнетущего эпизода встречи с ничем. Хосок подстраивал всё так, чтобы возвращаться с работы то ли вместе с Кихёном, то ли уже после него. И даже если выходило так, что он заканчивал раньше, тогда непременно ждал его, либо шёл куда-нибудь коротать время. Он точно знал, в какой день и по каким часам у Кихёна смена — а тот всегда был дома максимум минут через сорок после конца рабочего дня. Когда Хосок возвращался, он мог быть уверен, что не зайдёт в пустую квартиру.       Сегодняшняя смена Кихёна закончилась два часа назад. И эта мысль бьёт по мозгам, как сирена: Хосок осознает, что должен испугаться, чёрт возьми, а не разозлиться или расстроиться, потому что всё-таки это совсем не нормально.       Кихён редко ходил куда-то без него. А если и ходил, то обязательно предупреждал заранее. Кроме того, в такие моменты Минхёк обычно составлял ему компанию — но явно не сегодня, ведь Хосок едва-едва расстался с блондином. Но с кем же тогда ещё... Кихёну просто некого было больше звать, так неужели он ушёл совсем один? Но куда?.. Зачем?.. — нервный мандраж начинает бить с первых же секунд от этих мыслей. На ум приходит больница, как единственное место, куда Кихён мог бы резко сорваться ближе к ночи по своей воле, если бы ему вдруг что-то сообщили насчёт матери. А не предупредил он, наверное, потому, что был слишком взволнован — и сразу забыл обо всём на свете. Эта версия звучит правдоподобно, а главное — обнадёживает, ровно до тех пор, пока Хосок не вспоминает опять спонтанно узкую улицу, грузовик и красочный плакат из «Пьяной вишни».       За сегодняшний день произошло слишком много всего, что заставило его сотню раз перепугаться и за себя, и за Кихёна: он пообещал, что начнёт сильнее оберегать его — и сразу же потерял. Стыд, который Хосок испытал за себя и свои эмоции, осознания, к которым пришёл из-за слов Минхёка — всё это мгновенно отступает в сторону перед мыслью: что-то случилось. Пока они перемывали косточки Чангюну, пока весьма подло обсуждали и судили прошлую жизнь Кихёна — что-то могло происходить с ним уже тогда. Не нужно было оставлять Кихёна одного. Хосоку кажется, что он уже в принципе не должен оставлять того без присмотра — мысль, кажется, идиотская, но иначе ему будто никак не уберечь себя от подобных ситуаций. Стоит только чуть-чуть отвлечься, как тут же что-то происходит — неприятно признавать, но он, кажется, Кихёну не слишком-то доверяет.       Повреждённое плечо начинает саднить с удвоенной силой. Едкие угрозы Чангюна мгновенно всплывают в мозгу. Там же крутятся те многозначительные слова в обрамлении едкой ухмылки Минхёка: «мы не знаем до конца всего, что произошло...» — а ещё мысль о записке, которую Чангюн передал Кихёну сегодня, об их странной связи и о чувствах, которые он никак не может понять.       Записка. Хосок случайно смотрит в бок и, вот уж кто бы мог подумать, находит на зеркале записку. На ней аккуратным почерком выведена фраза: «Не пугайся, вышел погулять». Он несколько секунд изумлённо таращится на неё — а затем давится воздухом, одновременно испытывая облегчение и крайнее возмущение. Как это вообще понимать?.. За объяснение спасибо, конечно — но почему нельзя было позвонить или на крайний случай сообщение отправить? Двадцать первый век давно на дворе, телефон-то на что нужен? Хотя Хосок хорошо понимает причину: Кихён наверняка не хотел никаких расспросов. Вроде бы и сказал, куда пропал — значит поступил не безответственно, вот только избавил себя от необходимости отчитываться. Хосока такое отношение просто выводит из себя. Сейчас бы шататься одному по улицам в поздний час, когда тебя ненавязчиво сталкерит бывший, ты вечно говоришь, что сам себе не доверяешь, так к тому же ещё кругом рыщут какие-то твари, способные под машину швырнуть ни за что.       Чтобы лишний раз не тратить нервы, Хосок достаёт телефон и набирает нужный номер — гудки. Из-за них то же ощущение, что и от пустой квартиры — одиночества и брошенности. Но теперь к этому примешивается ещё и нарастающий страх.       — Если подумать, то вечер ещё не такой уж и поздний... — Хосок тщетно пытается себя успокоить, бросая нервные взгляды на сумерки, сгущающиеся за окном. — Просто успокойся, доверься ему и подожди час. Хотя бы один час.       Впрочем, легко сказать. Обычно час пролетает быстро — но когда тебя мучительно съедает отнюдь не беспочвенное беспокойство, то каждая минута непременно растянется в вечность. И Хосок не знает, насколько сильно он успеет извести себя за это время гнетущими мыслями и жуткими предположениями о происходящем. Насколько жестокую шутку чувства недоверия и тревоги способны с ним сыграть?..       — Полчаса, — вырывается у него. Так куда лучше. Тридцать спокойных минут без паники, без накручивания событий. С Кихёном всё хорошо, ему же не пять лет.       Хосок обречённо вздыхает и умудряется дотащиться до кровати — вот здесь он и проведёт это время, изо всех сил заставляя себя не дёргаться зря, а заняться чем-нибудь полезным. Он всё же оставляет несколько резких требовательных сообщений в адрес Кихёна, на всякий случай — хотя что будет делать, если через полчаса тот так и не ответит на них, решает пока не загадывать. Хосок тупо таращится в телефон, занимаясь совершенно бессмысленными вещами: чистит память, меняет настройки и бегло просматривает всплывающие новости — ни на что другое ему просто не хватает концентрации. Вот только уже вскоре он понимает, что такое занятие совсем не отвлекает от мыслей, а даже наоборот — подпитывает их тревожность.       Что может отключить его от реальности на двадцать пять минут? Наверное, только музыка: даже если творческий процесс не заставит забыть о проблемах, то хотя бы отгонит в сторону весь этот бессмысленный и беспощадный страх. Хотя состояние тремора — это точно не то, что обычно сопутствует вдохновению, Хосок уверен, что в силах придумать себе занятие. К примеру, он может собрать все свои уже готовые наработки, над которыми корпел последние дни и ночи, чтобы просмотреть их ещё раз. Для Чжухона: сегодня рэперу было совсем не до того, чтобы заводить эту тему, но все предыдущие дни он постоянно названивал, сгорая от желания увидеть и услышать плоды его первых трудов. Как будто Хосок такой весь из себя гений, который после громадного перерыва за месяц работы способен выдавить из себя хоть что-нибудь адекватное. Но в любом случае, ему всё равно хочется спросить у Чжухона совета и наглядно показать, что он всерьёз взялся за дело. Поэтому надо найти что-нибудь такое, что будет не слишком стыдно ему представить.       Загоревшись энтузиазмом, Хосок вскакивает с постели и садится перед ноутбуком Кихёна за стол. Как ни странно, тот не выключен — а погружён в спящий режим, и Хосока это слегка удивляет: он уверен, что подходит сюда впервые за день. А удивительного в этом вот что: хотя он и называет это всё ещё «ноутбуком Кихёна», на самом деле того практически за ним не застать. Кихён едва к нему притронулся с тех самых пор, как купил: просто перенёс файлы со старого, пару раз заглянул на какие-то сайты и в интернет магазины. Хосоку это казалось странным, он спрашивал без конца: «это разве нормально, что я один сижу за ним в любое время суток, если он твой?» — а тот всё отмахивался и отвечал, что ему всё равно нечего теперь на нём делать. Судя по всему, Кихён решил забросить свою работу в интернете, и новости из внешнего мира тоже вдруг по какой-то причине перестали его интересовать. Зачем же покупал тогда? — Хосок недоумевает: словно не для себя, а ему в подарок, просто потому что он однажды сказал — без хорошего ноутбука невозможно заняться музыкой. Всякий раз, когда Хосок задумывается об этом, ему становится неловко, хотя правды он не знает, а Кихён только загадочно улыбается на любой вопрос.       Тем не менее, сегодня Кихёну ноутбук для чего-то понадобился. Хосок возвращает его в активный режим без намерения узнать причину — ему даже в голову не приходит задаться вопросом — однако всё-таки узнаёт, просто потому что Кихён не закрыл после себя окна. Это он-то, который раньше прятал все свои папки под правами администратора и злобно стрелял глазами каждый раз, стоило Хосоку даже курсором разок повести не в ту сторону — просто взял и оставил что-то после себя, даже не нажал кнопку выключения...       «Нет, не смотри, — Хосок морщится, уверенно дёрнув мышкой вверх, в сторону крестика. — Тебя это не касается».       Но буквально в то же мгновение он видит лицо: усталое и перекошенное от недоумения, но всё-таки своё собственное лицо — и осекается, прежде чем нажимает клавишу. Это, в общем-то, заставляет его переосмыслить собственную причастность к тому, что находится на экране, и всё-таки взглянуть — перед ним папка с фотографиями. Хосок скользит взглядом сверху вниз: на крошечных миниатюрах снимков можно разглядеть деревья, обвешанные гирляндами, фонари, причудливые скульптуры и, конечно же, сотни сияющих огоньков на чёрной воде — всё это напоминает о дне фестиваля «духовного очищения», на который они ходили вдвоём в конце весны. Первый и, наверное, единственный раз, когда Хосок видел Кихёна с фотоаппаратом.       Кихён больше никогда, как в тот день, так много и искренне не смеялся. Ни разу больше с тех пор Хосок не замечал в его глазах точно такой же детской восторженности, как в те моменты, когда он носился по парку в поисках новых кадров, а затем щёлкал под разными ракурсами всё подряд: весёлых танцующих людей, огни и всякие яркие артхаусные экспонаты на уличной выставке. Улыбка не сходила с его лица ни на секунду, он был живым воплощением восхищения и счастья весь вечер — сердце Хосока болезненно сжимается, когда давно отброшенное в сторону воспоминание об этом неожиданно оживает перед ним во всех красках. Он видит сияющего Кихёна: не в мыслях, а на этой самой фотографии, где они вдвоём — если подумать, единственной их совместной фотографии, которую Кихён сделал совершенно спонтанно, просто выставив камеру перед собой и пробормотав под нос «сохраню для коллекции».       Почему с тех пор Кихён больше никогда ничего не фотографировал? Почему ни разу не хотел запечатлеть их вдвоём, как-нибудь красиво, чтобы Хосоку было хотя бы не стыдно за свою сморщенную рожу?       «Нажимая на кнопку камеры, мы ловим и запечатываем определенный момент собственной жизни... а возвращаясь к нему в виде снимка, испытываем эту эмоцию вновь. Как шанс заново пережить самые выдающиеся события...» — вот что он говорил, когда Хосок поинтересовался, для чего же ему хватать объективом всё подряд. Значит ли это, что в жизни Кихёна после того дня больше не было никаких значимых мгновений?.. Он не хотел заново переживать те моменты, которые они проводили вместе? Что ж, ничего странного. С тех пор Кихён становился всё более и более подавленным, переживал вечно то душевные потрясения, то истерики — но неужели в самом деле действительно не было ни одного достаточно светлого дня, чтобы сохранить о нём память?..       Хосок жмёт на стрелку назад и понимает, что эта папка — действительно последняя в разделе «фото», а в её названии чётко стоит «22 мая». Таких папок тут много, и каждая подписана числом: сделанные в один день фотографии Кихён, похоже, собирает вместе и для удобства помечает конкретной датой. Хосок неосознанно крутит колёсико мыши, а папки всё не кончаются: в какой-то момент он замечает, что по мере продвижения вниз, то есть в прошлое, временные периоды между двумя соседними числами становятся всё меньше. Сначала это целые месяцы, потом — недели, и в конце концов даты на папках и вовсе начинают идти практически друг за другом, указывая на то, что Кихён делал снимки чуть ли не каждый божий день. И для Хосока оказывается большим сюрпризом, когда он понимает, что самые первые фотографии сделаны в районе четырёх лет назад. Впрочем... нет. Почему же сюрприз? Кихён сам говорил ему об этом, в тот же день.       «Есть у меня один принцип: всё, что я когда-либо снимал, оно — неприкосновенно. Это значит, ничто из этого не будет удалено, вне зависимости от того, сколько неприязни и боли приносят мне воспоминания... так что, если откроешь папку с фотографиями на моём ноутбуке... увидишь всю мою жизнь, наверное, с выпускного класса в школе: все особенные места, в которых я был, и особенных людей, которых встречал. Даже тех, кого безвозвратно вычеркнул из своего настоящего».       Это наталкивает Хосока на очевидную, в общем-то, мысль. Нет, оно тебе не нужно — протестует внутренний голос его секундному порыву. Вынюхивать информацию насчёт чьего-то прошлого у посторонних — ещё куда не шло, но вот так прямолинейно и откровенно рыться среди чужих воспоминаний... нет, ты же до этого не опустишься.       — Боже, ты отвратителен! — Хосок резко ударяет пальцами по клавиатуре, вскакивает и отходит обратно к кровати, от греха подальше. Его приводит в ужас уже только то, что он вообще об этом подумал.       «С другой стороны, — мелькает шальная мысль. — Чего такого важного ты можешь там найти?.. В конце концов, это всего лишь фотографии... которые просто могут наглядно подтвердить всё то, о чём Минхёк сегодня тебе рассказывал. Ведь ты и так уже нагло залез в это, преступил через собственные принципы, раскопал достаточно — так зачем теперь сдавать назад?..»       — Кихён меня возненавидит, если узнает, — Хосок жмурится, не в силах преодолеть чёртово влечение: его будто силком тянет к этому дурацкому ноутбуку, который заманчиво мерцает экраном со стола.       «Кихёна дома нет, — эта мысль заставляет вздрогнуть. — Сам подумай, неизвестно, когда ещё может представиться подобная возможность... К тому же, он ведь никак не сможет убедиться, смотрел ты фотографии или нет, можно просто вернуть всё как было...»       — Но зачем оно мне вообще? — Хосок продолжает разговаривать с самим собой, уверенный, что вслух вопросы звучат куда более убедительно, а главное — с необходимой долей осуждения.       «Да ладно. Ты же твёрдо решил разобраться во всём: чем больше узнаешь про Кихёна в прошлом, тем лучше начнёшь понимать его в настоящем. Всё нормально, это же может пойти на пользу вашим отношениям... иногда просто необходимо совершать не очень красивые поступки во имя благих намерений... Чтобы иметь возможность понять Кихёна лучше... ты должен знать в деталях всё, что с ним произошло...»       Лжец — пальцы Хосока ложатся на клавиатуру — чёртов прогнивший лжец. Он ударяет кулаком по столу от бессилия и для того, чтобы заглушить голос собственной совести, которая никогда не лжёт. Впрочем, наплевать, на кой чёрт ему это — главное, что он не успокоится теперь, если не посмотрит. Хосок не выдерживает, подрывается в коридор и на всякий случай проверяет, что закрыл входную дверь изнутри так, чтобы её нельзя было отпереть ключом снаружи — теперь Кихён точно никак не поймает его с поличным. Хосока распирает одновременно от отвращения к себе и от предвкушения: кажется, будто в его груди вдруг начинает шевелиться какой-то мерзкий извивающийся комок — то самое чувство в нём, возможно, самое жестокое и беспринципное из всех чувств, которые когда-либо знало человечество.       Сначала Хосок жмёт наугад на какую-то верхнюю папку, совсем не туда, куда изначально хотел: словно, вломившись в чужой дом грабить, резко испытал муки совести и решил ради приличия чуть-чуть потоптаться у порога, чтобы вытереть ноги. Двадцать седьмое января этого года — ничем не выдающаяся дата. И ничем не выдающиеся фотографии — хотя красивые, однозначно. Виды зимнего Сеула, слегка припорошенного снегом: серые громады домов на фоне туманного неба, поверхность реки Хан, как мутное стекло... Кихён, должно быть, гулял — и, скорее всего, в одиночестве. Были времена, когда он мог спокойно ходить по городу совсем один... где-то за месяц до того, как они с Хосоком начали общаться. Вряд ли тот Кихён, который делал эти умиротворённые снимки, хотя бы примерно представлял, что его вскоре ждёт.       Тянуть резину Хосоку надоедает довольно быстро. Наконец он не выдерживает, резко крутит колёсико вниз и нажимает на случайную папку: даже не успевает прочесть всю дату, замечает только, что фотографии трёхлетней давности. Подходит.       Очень вовремя звонит телефон.       Хосок машинально подрывается с места, в то же время не в силах оторвать взгляд от одной точки: шарит рукой сзади по кровати, а сам смотрит на первую же фотографию, ещё даже не развернув её на весь экран, а просто увидев краем глаза превью. Телефон отчаянно надрывается, и внутри него тоже что-то рвётся на части — Хосок с трудом нажимает кнопку вызова. Удивительно, но он даже не смотрит, кто вообще звонит.       — Прости меня... — приглушенный голос Кихёна тут же раздаётся в трубке, а его слова звучат стыдливо и сдавленно. Похоже на искреннее чувство вины.       Одновременно с этим фотография встаёт перед Хосоком в полном размере — он разворачивает её на весь экран, чисто машинально, почти не отдавая себе в этом отчёта. И увиденное настолько поглощает эмоции и разум, что Хосок даже забывает, из-за чего Кихён может извиняться перед ним на самом деле. Он чувствует себя так, как будто оказался в ледяной воде с опустошенными лёгкими — его с головой поглотило одно из знакомо болезненных чувств. Мощная волна за миг опустошает создание, и на секунду Хосок действительно уверен, что Кихён имел в виду: «Прости, что тебе пришлось это увидеть».       — Ты там сердечный приступ схватил, что ли? — хотя на самом деле Кихён никак не может знать, что с ним сейчас происходит. И ему явно не нравится эта тишина. — Правда, мне очень жаль... Дело в том, что я действительно не заметил, как быстро стемнело... и даже не слышал, как ты мне звонил...       Да ладно. Он именно это и ожидал увидеть. Именно это, ничто другое — серьёзно, Хосок был полностью готов к подобному. И как раз поэтому он не может объяснить сходу, почему же ему так резко сдавило грудь, липкий ком встал в горле и даже веки стали влажными... Должно быть, это всё потому, что его накрывает не просто какая-то тупая ревность — а нечто гораздо страшнее, вроде некого мрачного озарения. Кажется, что он внезапно понимает кое-что страшное для себя, и это заставляет его ощутить себя пустым местом за одно единственное мгновение — кем-то неполноценным, возможно, просто чужой заменой. Ему показалось, что на секунду он превратился в тень. Хотя обычно в его сознании тенями были только люди из прошлого — теперь он сам, совершенно наоборот, ощутил себя ничтожеством по сравнению с тем, кто когда-то был на его месте.       — Ты чем там вообще занимаешься?.. — голос в трубке становится раздражённым и в то же время чуть-чуть испуганным. Хосок наконец заставляет себя очнуться.       — Гхм... ничем, — он бормочет, совершенно бездумно, и чувствует, как что-то горячее стекает у него по щеке до подбородка. — Ты придурок, Кихён.       — Я знаю, — отвечает тот, причём на удивление серьёзно. — Прости ещё раз.       — Почему ты поступаешь так со мной?..       Кто я для тебя? За кого ты меня принимаешь? Зачем я тебе нужен вообще?.. — у него на языке вертится ещё целая куча вопросов, но не так-то уж и много слов можно произнести на выдохе из опустевших лёгких.       — Эээ... я не знаю, что мне ещё тут сказать, — Кихён по-настоящему теряется, и от смятения его голос начинает подрагивать. — Чем я могу заслужить твоё прощение?       — Просто возвращайся домой.       Не дожидаясь ответа, Хосок сбрасывает вызов и швыряет телефон на стол. Любой, кто взглянул бы на него сейчас, наверняка бы сказал со снисходительной насмешкой: «чёрт, парень, да ты просто драму разводишь на пустом месте» — что ж, окей, всё так и есть. Но для него это — не причина игнорировать собственные ощущения. Потому что кое в чём Хосок уверен наверняка: его сердце куда умнее, чем разум, особенно в таких вещах. Его душа сохранила в себе опыт, а рассудок — нет, он же сам избавил себя от возможности осознанно учиться на собственных ошибках. Сейчас сердце болит именно так, как уже болело множество раз до этого, когда он стоял на пороге очередного предательства, кроме того он слышит голос: «взгляни, ты не понимаешь?.. ты ничего не понимал» — и сколько бы разумом он не твердил себе, что накручивает, в нём крепко укореняется уверенность в том, что интуиция не лжёт никогда.       Ещё чуть-чуть, и его жизнь вновь разрушится.       С экрана смотрят две пары сияющих глаз. Почему? Это ужасно глупо, но горло всё же сводит от осознания гнетущей несправедливости. Такого не было со мной.       Телефон вибрирует из-за сообщения, наверняка всё от того же Кихёна — но Хосоку не хочется проверять. Внимание целиком занято этой картиной: какое-то итальянское кафе, две тарелки с лазаньей, Кихён и Чангюн. И дело вообще не в них самих, не в том, как они сидят и как смотрят друг на друга, потому что это всё такая мелочь, на самом деле — а в том, что за что за эмоция запечатана на этом простом, но почему-то завораживающем снимке. Сразу узнав её, буквально пропустив сквозь себя, Хосок остается совершенно раздавлен и обескуражен — разве это не та же самая эмоция, которую он так отчаянно и безнадёжно ищет рядом с собой? И тут она предстаёт перед ним в чужой жизни, на первой же фотографии... почему-то Хосок твёрдо уверен, что не только на ней.       «Я завидую, — он честно признаётся себе, кусая кубы. — Почему мне никогда не удаётся быть на том же месте?.. Почему Кихён почти никогда не чувствовал такого рядом со мной?»       Хосок нервно сглатывает, берёт в руки телефон и убеждается, что Кихёну всё-таки что-то от него надо. Вечно ему что-то надо — но зачем? Что творится в его голове, о чём он думает? — и для чего он цепляется за их совместную жизнь, которая ни капли не похожа на ту безмятежную сказку, в которой ему удалось побывать однажды? По сравнению с этой сказкой, страницы которой Хосок переворачивает нажатием мышки, его реальность похожа на кошмар.       «Ещё я боюсь, — добавляет он, сжимая кулаки и жмурясь. — Боюсь, что если пойму, это причинит мне боль, которая ни с чем не сравнится».       В конце концов Хосок всё-таки берёт себя в руки и открывает сообщение. То, как тонко в нём откровенная наглость переплетается с осторожной вежливостью, вызывает на лице странную улыбку, больше похожую на оскал. «Извини, для меня это, наверное, отвратительно... в подобной ситуации заявлять такое, — пишет Кихён. — Но я не стану тебя слушать и не вернусь домой». «А?» «Пожалуйста, приходи ко мне сам».       У Хосока сам собой вырывается смешок, и он откидывается на спинку стула, ероша мокрые от пота волосы. Всё и дальше будет так, как Кихён хочет. Всё и всегда происходит в соответствии с его странными, совершенно не объяснимыми секундными капризами. «Это куда ещё?» — но Хосоку всё равно, пусть будет так. «Ты знаешь это место. Мы там проходили как-то раз... я уверен, тебе прекрасно запомнилась та весенняя ночь, когда нам пришлось кинуть Минхёка на концерте, куда он нас затащил — а потом мы медленно брели домой в лучах лунного света, и я рассказывал тебе всякие жуткие вещи».       Хосок невольно вздрагивает — разумеется, он помнит. Та ночь... и та прогулка... если подумать, то среди всех моментов, которые ему удалось переживать рядом с Кихёном, этот по-прежнему — один из самых ярких. Вообще, мало какие события, через которые он проходил за всю жизнь, находили в его памяти столь же мощный эмоциональный отклик, чтобы даже спустя время так ясно вставать перед глазами. Как-то странно думать об этом, ведь ничего особенно, в общем-то, не произошло — они просто шли рядом и разговаривали... Но больше ни разу, ни до и не после, Хосоку не удалось испытывать настолько же глубокой и сокровенной связи с человеком, как та, что на короткое время зародилась между ним и Кихёном в тот вечер. И вряд ли дело в атмосфере романтики: в луне, ночном городе, вечерней тишине — скорее, в чём-то внутри них самих, в их голосах или чувствах. Хотя, скорее всего, в словах. Ведь тогда Кихён говорил с ним о своей бессоннице, а ещё о том, что ненавидит ночь; он заставил Хосока задуматься о тьме — об истинной тьме, которая живёт в человеческих душах, о том, что такое настоящий страх и настоящее отчаяние. Кроме того, Кихён рассказывал про людей, уставших от жизни, неосознанно сходящих с ума: о тех, что бьют стёкла голыми руками, бросаются под машины и даже намеренно попадают в аварии со смертельным исходом, поддавшись мимолётному приступу безумия, который не способны контролировать — навязчивым побуждениям. Тогда это всё привело Хосока в ужас, заставило его заткнуть уши, но если бы он услышал это сейчас, только пожал бы плечами. «Вот фотография. По фотографии ты точно узнаешь», — присылает Кихён вдогонку. Погружённый в далёкие ощущения, Хосок бездумно таращится на неё несколько секунд, а затем всё-таки разбирает очертания.       Мост. Широкий мост над рекой. Хосок не помнит, чтобы они шли по мосту в ту ночь или даже проходили мимо — впрочем, он был так увлечен разговором и своими чувствами, что вполне мог этого и не заметить. В любом случае, место ему хорошо знакомо, туда можно дойти пешком за пятнадцать минут. «И что ты там вообще забыл?..» — Хосок не может не поинтересоваться, поскольку это довольно безлюдный маршрут для ночных прогулок. Но ответа не следует.       Отложив телефон, Хосок не выдерживает и смотрит на фотографию с Кихёном и Чангюном ещё раз. Затем закрывает её и проглядывает ещё несколько наугад. Смотрит в другие папки. Везде одно и то же. Хотя декорации меняются: с итальянского кафе на городской парк, на библиотеку, какой-то сад, берег моря — Минхёк, похоже, не шутил, говоря, что Чангюн таскал Кихёна везде, где только можно — но атмосфера и эмоции остаются теми же самыми. Почти на каждой из фотографий Кихён выглядит беззаботным и бесконечно счастливым. Даже там, где его нет: где только один Чангюн или изображения вещей, природы — Хосок откуда-то знает, что у того по-прежнему сияющий взгляд за объективом. Чувство безграничной и светлой радости пропитало насквозь все эти снимки. С них Кихён улыбается ему бесчисленное количество раз. Нет, не ему — другому. Сколько раз Чангюн видел вживую его улыбку?       «Я знаю его так, как тебе никогда не узнать», — теперь Хосок наконец-то понимает смысл этих слов. Он буквально выскакивает из дома, даже не накинув на себя куртку, и с трудом давит в себе порыв завыть в пустоту. Его сердце сжимается от чувства обделённости. И ощущения, что он не понимает одного.       Почему? Почему то, что Кихён позволял видеть Чангюну день через день на протяжении двух лет, ему он позволил увидеть всего лишь один раз за полгода?.. Почему только рядом с Чангюном Кихён казался по-настоящему счастливым? И почему, в конце концов, он сохранил лишь их совместные моменты?       «Может я в самом деле — всего лишь замена для тебя, и даже не очень-то достойная?..»       Хосоку не хочется верить в это, но он не находит иной причины. Даже просто думать об этом — совершенно невыносимо. Он никогда не сможет задать Кихёну подобный вопрос, потому что если Кихён хоть намёком даст ему понять, что это правда — он ни за что этого не перенесет. На этот раз он даже сбежать не сможет. Хосок вдруг понимает: ему не хочется, чтобы Кихён когда-нибудь стал в его воспоминаниях тенью. Впервые в нём возникло желание так цепляться за кого-то — единственный раз в жизни он снова и снова пытается удержать рядом с собой того, кто причиняет ему боль.       А Кихён выдаёт себя уже тем, что никогда не говорит с Хосоком о будущем. Ещё он оставляет все их чувства, даже самые тёплые и нежные, совершенно расплывчатыми и неосязаемыми, никогда не подтверждая их на словах. Что бы Хосок ни испытывал рядом с ним, в какой-то момент всё вдруг исчезает, оставляя его неуверенным: существовало ли это на самом деле или же мне просто привиделось? Если подумать, то их с Кихёном совсем ничего не связывает, кроме разделенных друг с другом эфемерных ощущений: нет ни фотографий, ни данных друг другу обещаний, ни просто какого-то предмета или места, которое бы прочно их связало. Кажется, что если они разойдутся — от «них» в этом мире не останется ничего значимого. Даже если Хосок впервые в жизни передумает забывать, он не сможет ничем подтвердить даже для самого себя, что всё, что было между ним и Кихёном — действительность, а не плод его больного воображения.       И сколько бы Кихён не утверждал, что передумал бросать его — Хосок уже не верит в это. Он чувствует, нет, точно знает — всё это ложь. Кихён ворвался в его жизнь, переписал её на свой лад и теперь собирался исчезнуть. Впервые Хосок ощущает себя на месте того самого человека, которому в конце концов суждено стать в чьей-то памяти безликой тенью.       — И как это понимать?..       Кихён стоит в самом начале моста, прямо перед защитным ограждением, и прислонившись к нему лопатками, пространно смотрит куда-то вверх: чернеющие линии электропередач насквозь прошивают всё небо над его головой, а ещё выше — серой пеной сгущаются сумерки. Бледное лицо и белая майка подсвечены бликами сигнальных фонарей: размытые красные, оранжевые и жёлтые пятна струятся с головы до ног, поглощая на фоне темноты худую фигуру — а Кихён даже не двигается, как будто пытается слиться со всем вокруг. Его неряшливо отросшие волосы: с чёрными корнями и осветлёнными кончиками, ярко-красный цвет которых выцвел до блёклого алого, путает порывистый ветер. На мгновение завороженный этой контрастной картиной, Хосок наконец отводит глаза и замечает другое заграждение, запрещающее вход на мост для пешеходов — оно, правда сломано, и через него не заставит труда перелезть, если кому-то очень понадобится. Когда и почему мост закрыли?.. — не так важно, главное, что Кихёну хватило ума остаться здесь.       — Я понимаю, почему это место так популярно, — заметив его краем глаза, Кихён мгновенно оживает, но как только встречается с Хосоком взглядом, стремительная тень испуга вперемешку с лёгким смущением падает ему на лицо. Потупив глаза вниз, он чуть откашливается и продолжает нетвёрдым тоном: — Правда же, красиво?..       — Смеешься надо мной? — отзывается Хосок с самым искренним негодованием, тараня его взглядом метров с десяти. — В каком ещё смысле «популярно»?.. Тут вокруг ни души.       Кихён на мгновение как-то странно улыбается — затем закусывает губу и слегка кивает, но решает ничего не объяснять. Вместо этого он поворачивает голову к ограждению и смотрит на город по оба берега реки. Хосок машинально делает то же самое — и вид отсюда заставляет его испытать приступ лихорадочной дрожи: на самом деле, до воды не очень-то далеко вниз — но отсутствие под мостом освещения создаёт крайне жуткую иллюзию, рождающую в душе инстинктивный ужас. Хосоку кажется, что никакой воды под мостом нет и вовсе, а за ограждением — один сплошной бездонный мрак. С обеих сторон раскинулось целое море городских огней: гигантские просторы света, переливающегося волнами, а между ними — провал в одно сплошное никуда. Хосок старается держаться подальше, поэтому смотрит на это сбоку, но даже так до него добирается дух глубинного ужаса, идущий снизу, и сковывает его по рукам и ногам.       А Кихён не смотрит в темноту, хоть она и разверзлась практически под его ногами: голова высоко поднята, а взгляд устремлён прямо на ослепительные сеульские огни — освещённое фонарями лицо украшено ясной улыбкой, в которой совершенно нет счастья, но зато есть неподдельное восхищение. Кихён кажется каким-то лёгким из-за своей восторженности — он всё время так выглядит и ведёт себя, как будто хочет, чтобы его унесло. В какой-то момент он оборачивается на Хосока и произносит одними губами: «смотри, ну правда же красота» — но быстро замечает, что тот куда больше раздражён и зол, чем восторжен. Хосоку плевать на город и пейзажи. Его мало интересует символизм этой дурацкой реки. Он просто заколебался уже и не знает, что сказать. Какая-то часть него хочет накричать на Кихёна — но что именно кричать?.. — другая хочет развернуться и уйти, а третьей отчаянно нужно поговорить по душам. Хосок не знает, как собрать в кучу тысячу и одну своих мыслей и как найти среди них ту самую, которую необходимо озвучить. С этим всё так запуталось, что накатывает просто какая-то непроходимая безысходность.       «Я лишь одно знаю наверняка — я почему-то безумно люблю тебя, — произносит он мысленно, глядя на тощую, неряшливую фигуру в электрическом свете, с безумно горящим взглядом, с улыбкой, которая куда больше похожа на беззвучный крик. — А ты упорно не позволяешь мне себя любить».       — Честно говоря, я тебя позвал, чтобы кое-что показать... — его наверняка отчаянный, тёмный от ярости и совершенно разбитый вид заставляет Кихёна погаснуть, поэтому его восторженность меркнет, снова сменяясь неловкостью.       — Я туда не собираюсь подходить, — отрезает Хосок, нервно вздрагивая. — Не проси даже. Я боюсь высоты.       — Пожалуйста, — Кихён продолжает манить его к себе, сложив руки в умоляющем жесте. — Это ненадолго, прошу. Здесь подходящая атмосфера... и мы не будем подходить близко к краю.       — Я не подойду туда даже если соберешься прыгнуть, — вырывается у Хосока, и он даже не думает себя одёрнуть: — Серьёзно.       Кихён сначала таращится на него совершенно круглыми глазами, слегка оцепенев всё на том же месте, а затем его пробивает на хохот, громкий и ошарашивающе-искренний. Его плечи трясутся, пока в какой-то момент он не замолкает на несколько долгих секунд, закрыв лицо ладонью — их пробивает заметная дрожь — затем выпрямляется и, всё ещё хихикая, бормочет:       — Ащ, хён, ты такой жестокий... ты такой жестокий, кто бы предположил...       — Есть поговорка такая: если не можешь одолеть — присоединяйся, — Хосок всматривается в него выразительным и тяжёлым взглядом, который заставляет Кихёна поежиться и сгорбить плечи. — Я честно пытался с тобой по-хорошему, но кажется всё ещё ничего не выходит. Остаётся лишь поступать с тобой так же, как ты поступаешь со мной.       Кихён пару раз изумлённо моргает, слегка наклоняет голову и отвечает ему неожиданно понимающим кивком. Он отстраняется от ограждения, послушно покидает мост и выходит на дорогу, держа одну ладонь за спиной, и Хосок только теперь понимает, что тот прятал в ней что-то всё это время. Мимо них в опасной близости несутся машины — почему-то только теперь он начинает слышать их вой и грохот — поэтому приходится отойти.       — Что ты делаешь?.. — Хосок дёргается и по инерции делает шаг назад, когда Кихён неожиданно подаётся ему навстречу и тут же, ни сказав ни единого слова, обхватывает свободной рукой за плечо.       Он стоит, совершенно ошеломлённый, никак не реагируя на объятие: оно совсем не похоже ни на одно из тех, которые были у них с Кихёном прежде — искреннее, порывистое и обескураживающе сильное. Хосоку кажется, что он хватается за прочную опору, и если сейчас вздумает падать — Кихён обязательно подхватит его. Это напоминает давно забытое чувство из далёкого детства, когда мать прижимала его к себе, плачущего в тишине комнаты, и с улыбкой говорила, что всё будет хорошо — Хосока обволакивает аурой доверия, сердечной заботы и теплоты. Так обнимаются только члены семьи или же очень близкие друзья.       — Я знаю, у тебя был тяжёлый день, — шепчет Кихён, мягко коснувшись ладонью его головы и слегка прислонив её к своему плечу. — У тебя было очень много тяжёлых дней.       Хосоку нечего тут сказать — он просто кивает. Если можешь, то хотя бы чуть-чуть успокой мою боль. Он правда хочет упасть, впервые с детских лет ему отчаянно требуется повиснуть на чьих-то руках — но Хосок остаётся стоять, позволив себе лишь немного расслабиться.       — Мне правда очень жаль, — Кихён продолжает, и его голос срывается, как игла с виниловой пластинки. — Я хочу попросить прощения за всё. За каждую свою ошибку и за весь бесконечный эгоизм. Даже если этого недостаточно...       — Ты прав, — обрывает Хосок, утыкаясь ему в шею. — Этого слишком мало.       — Но очень скоро всё закончится, — искренняя убеждённость в его голосе пробирает до мурашек. — Тебе... недолго осталось страдать. Я обещаю.       Хосок поднимает на него затуманенный и смешавшийся взгляд. Обещает? Кихён серьёзно способен на такие слова? Даже если раньше Хосок и слышал от него нечто подобное, то это никогда не казалось искренним, он всюду чувствовал дурманящую фальшь — теперь же, вслушиваясь в мягкое эхо голоса и смотря в ясные, лучащиеся светом глаза, Хосок не уверен, что Кихён вообще когда-либо говорил ему хоть что-то столь же эмоциональное и искреннее. Его слова сквозят трогательностью, но в то же время содержат и обескураживающую твёрдость.       — Странный ты какой-то, — Хосок собирается с силами, нервно хихикнув от растерянности. Кихён продолжает смотреть на него чрезмерно серьёзно, и это пугает. — Почему у тебя такой вид, будто бы ты сейчас собираешься разрыдаться?..       — Я поклялся, что больше не буду плакать после того раза, — произносит Кихён, чётко отделяя каждое слово. — Давай-ка сегодняшнее право на слёзы будет принадлежать тебе.       — Не дождёшься, — Хосок усмехается, легонько отпихнув его.       Вся кожа покрыта мурашками, сердце щемит где-то между рёбрами, и горле, почему-то, встаёт тяжёлый ком. Кихён тоже громко сглатывает, больше не пытаясь улыбаться. Рука, которая до этого всё время была у него за спиной, теперь просто болтается внизу безжизненной плетью, хотя всё ещё остаётся сжатой в кулак. Хосок тычет в неё пальцем и спрашивает, теперь гораздо мягче, пытаясь изобразить, словно его эта сцена совсем не тронула, он остаётся совершенно невозмутим:       — Так что ты там хотел показать мне?..       Вслед за его взглядом Кихён смотрит на собственную руку, растерянно хмурится и кивает лишь после секундного ступора. Затем поднимает дрожащий кулак очень медленно, неуверенно разжимает пальцы, как будто сам точно не помнит, что там. Хосок сначала тоже не понимает: ему кажется, что это какой-то чёрный фантик, кусок от пластикового пакета или мятый листок — затем замечает два тончайших усика на фоне белой кожи и догадывается, что перед ним бабочка. Раскинутые по сторонам широкие и неподвижные крылья с зелёными отливами и застывшие в воздухе крошечные лапки, которые почти невозможно разглядеть. Хосок неосознанно ёжится и подаётся назад.       — Чего интересного может быть в мёртвом насекомом?..       Дело не в том, что он имеет что-то против насекомых. Его отталкивает совсем другое — смерть.       — Я нашёл её во время прогулки лежащей прямо около бордюра, — Кихён, к счастью, не тычет ему в нос несчастным безжизненным тельцем, но продолжает держать ладонь раскрытой. — Обычно я не подбираю ничего с земли, но...       — Но? — всё ещё чуть-чуть морщась и стараясь косить глаза в другую сторону, Хосок всё сильнее напрягается.       — Когда увидел её, то кое о чём подумал, — Кихён рассматривает тонкие потрёпанные крылья, и при этом его взгляд исполнен такого благоговения, будто бы он держит в руке нечто бесценное. — Взгляни... она всё-таки очень красивая, несмотря на то что мертвая, верно?       Слова «красивый» и «мёртвый» для Хосока в одном предложении друг с другом не стыкуются ни в каком виде, поэтому он отвечает растерянно, искренне недоумевая, что такое на Кихёна вообще вдруг нашло:       — Не сказал бы.       — Да ладно, — но тот продолжает восторженно шептать и даже водит по воздуху свободной рукой, не в силах скрыть своего нетерпения. — Она почти не изменилась: кажется, что вот-вот возьмёт и вспорхнёт с ладони. Такое вот навечно застывшее свидетельство прекрасного... но самое поразительное знаешь что?.. Для бабочки это — совершенно естественный расклад вещей. В том, что она умерла такой красивой, нет совершенно ничего печального и несправедливого. Они все живут в среднем неделю, затем погибают: раз — и конец.       — Ну а что же им ещё делать?.. — бормочет Хосок, слегка раздражённо. — У бабочек нет потребности состояться в обществе, реализовать себя, завести семью там... Они оставляют потомство и смиренно освобождают дорогу новому поколению.       — Я ловлю себя на зависти, — неожиданно произносит Кихён и, на мгновение оцепенев под изумлённым взглядом, пробует объяснить, нетвёрдо и проникновенно: — Пока ждал тебя, я продолжал развивать эту мысль, снова и снова... я смотрел на эту мёртвую красоту, и мне вдруг подумалось... Почему смерть — это обязательно дряхлость, бессилие и уродство? У человека всё устроено так, что он непременно должен родиться на свет беспомощной гусеницей, затем преобразиться, однажды расправить крылья — и снова сложить их по мере лет, чтобы в конце концов потухнуть... а если чья-то жизнь обрывается раньше, то по какой-то причине это для всех — большое горе. Хотя, если задуматься... чего же плохого в том, чтобы оцепенеть раньше, как это делают бабочки, в расцвете своих сил — до тех пор, пока не началось это гнетущее увядание? Почему мы не можем умирать такими же красивыми, как бабочки, и быть при этом счастливыми?.. вот о чём я вдруг подумал.       — Не хочу быть резким, но твои слова звучат дико, — вырывается у Хосока, и он нервно передёргивает плечами, не желая даже вдаваться в представления.       — Да я и сам себя прекрасно слышу! — огрызается тот, резко дёрнувшись, как от толчка. — Но всё-таки... ведь каждый человек ступает в эту жизнь совершенно целостным и чистым, полным сил для множества великих свершений. Но по мере того, как проходит время, он так или иначе вынужден испытывать на себе бесконечные нападки со стороны судьбы — надламываться и страдать, постепенно встречаясь со всякой грязью этого мира и накапливая часть её в себе... здоровое тело постепенно изнашивается, да и душа тоже, потому что ресурсы людей не бесконечны — реальность оставляет искажёнными все светлые ожидания, с которыми мы рождаемся... в этом нет ничего плохого или ненормального, это и есть сама цена жизни: мы узнаём больше, опровергаем свою наивность, испытываем трудности, учимся на ошибках, значит существуем... — Кихён жмурится, сильно кусая губы,— но у всего должен быть предел. До какого-то момента душевные надломы только помогают человеку расправить крылья, но потом — начинают их уничтожать. Мы обычно карабкаемся со дна к вершине, доходим до пика в жизни — а после этого снова тонем под тяжестью бесконечных воспоминаний, поступков и впечатлений, с которыми предпочли бы никогда не встречаться на своём пути. Для некоторых бремя может стать невыносимым. И мне... просто страшно представить, как можно вынести на себе всю боль бесчисленных лет.       Хосок замирает с приоткрытым ртом, на секунду утратив восприятие реальности: он ловит вдруг то же самое чувство — жестокую, поразительную искренность, сокровенную и пугающую правду, не абсолютную, но ту, что живёт и пылает в сердце Кихёна — как и несколько месяцев назад, в тишине майской ночи. Но только тогда Хосок сразу же пресёк бы этот пугающий монолог, беспощадно оборвав поток жутких идей и образов — а сейчас он позволяет Кихёну продолжить. Он больше не боится мрака, живущего в нём, — того, где спрятаны все его сокровенные мысли и страхи — и не пытается избегать встречи с этим, потому что хочет наконец-то увидеть Кихёна настоящим, со всеми его тёмными сторонами, со всем пугающим и отталкивающим, из чего только состоит его душа. Хосок позволяет голосу чужого сердца звучать, как бы сильно тот ни был искажен и как бы ни разнился с представлениями — это трогает душу сильнее любой, даже самой светлой фантазии.       — Бабочки умирают на пике своего расцвета, и для них не существует дороги вниз, — продолжает Кихён, не переставая водить кончиком пальца по истончившимся крыльям. — Даже если бы некий создатель наделил их способностью сожалеть, то они бы просто не успевали ей воспользоваться. Однажды бабочка выходит из кокона, смело расправляет крылья и взмывает в небо, чтобы увидеть всю эту красоту, — он машет рукой сияющий на город за мостом. — ... а умирает прежде, чем успевает разглядеть грязь, находящуюся под ней. Ей не нужно нести на себе груз ужасающих впечатлений от жизни и медленно дряхлеть, год за годом, храня при себе одну и ту же мучительную память... Она встречает смерть прекрасной и чистой.       В глазах Кихёна собираются слёзы — только он обещал, что не будет плакать, поэтому его взгляд лишь становится потерянным и мутным, как стекло. Хосок медленно выпускает воздух из лёгких и понимает, что просто не в силах и дальше смотреть на него такого. Резко дёрнувшись вперед, он хватает дрожащее запястье и разворачивает его ладонью вниз — крохотное тельце падает, но в сантиметре от земли попадает в один из порывов ветра, который тут же уносит его прочь в глухую темноту.       — Вот только про неё больше не вспомнят, никогда и никто, — произносит Хосок, без сожаления проводив глазами полёт мёртвых крыльев.       — И это тоже хорошо, — Кихён снова улыбается, устремив взгляд в одну точку, чуть выше его плеча. — Я бы хотел, чтобы люди могли сами выбирать мгновение своей смерти — то самое, когда начинают чувствовать, что с них хватит... только так, чтобы это не было неправильным поступком, чтобы можно было обойтись без всякой боли и главное, чтобы о них совсем никто не горевал...       Мир, который каждый вправе покинуть по своей воле. Мир, из которого человек способен в любую секунду убежать без сожалений, без тяжести на душе, уничтожив не только собственные воспоминания, но и навеки исчезнув из чужих. Хосоку это напоминает что-то, и он в который раз морщится, не в силах справиться с учащённым сердцебиением и чувствами, что отчаянно скребут изнутри.       — Хотел бы я знать... что вообще творится в твоей голове? — он прямо смотрит на Кихёна, где-то в душе, может быть, надеясь, что тот сейчас ответит серьёзно.       — Ты когда-нибудь ел лазанью? — но какой смысл был на что-то надеяться?..       Хосока машинально коробит: он вспоминает итальянский ресторан, Чангюна, улыбку Кихёна и его сияющие глаза — неужели это специально сейчас было?.. Нет, если Кихён не умеет читать мысли, тогда, наверное, он просто откуда-то знает, какой конкретной фразой может задеть в тот или иной момент сильнее всего, даже если эта фраза, на первый взгляд, совершенно не уместна. Иначе как ещё объяснить, что единственная фотография из тысяч, которые Хосок потенциально мог открыть и возненавидеть, и миллиард вопросов, которые Кихён потенциально мог ему задать, пересеклись на одной совершенно идиотской ассоциации — на лазанье? Скоро Хосок серьёзно перестанет смотреть на Кихёна, как на человека, и убедится в том, что он — какая-то жуткая внеземная сущность, способная видеть людей насквозь.       — Казалось бы, это блюдо выглядит неплохо в ресторане: красиво, даже изысканно... но когда приглядываешься, ковыряешься в нём вилкой, сразу задаешься вопросом... из чего вообще сделана эта хрень? — Кихён лыбится во все тридцать два зуба в ответ на ошарашенную реакцию Хосока. — Я думаю, с моей головой всё точно так же. Обычно с первого взгляда меня все находят собранным и умным, думают, я человек с ясным сознанием и твёрдыми убеждениями — но если узнают глубже... просто приходят в ужас от хитросплетений всяческих безумных мыслей, которые осаждают мою голову.       Кихён смотрит прямо на Хосока, с лёгким налётом извинения и с таким же налётом тоски. Хотел бы я избавиться от этого — договаривает его взгляд. — Хотел бы я быть нормальным, но мне это не под силу.       — Я честно хотел подобрать более поэтичное сравнение, — он смеётся от неожиданного смущения. — Но вот уж что сходу придумалось...       — Давай вернёмся домой, — Хосок снова хватает его за руку. — Я за тебя волнуюсь.       Но Кихён настойчиво тянет в противоположную от дома сторону, состроив умоляющий взгляд. Его ноги буквально врастают в землю, и тогда Хосок с изумлением замечает, что больше не может сдвинуться с места. Честно говоря, он не представлял, что в Кихёне на самом деле может быть столько силы.       — Не хочу домой, — бормочет тот, до хруста костяшек сжимая его руку. — Сегодня... нет, ещё слишком рано. Ведь как только я вернусь, настанет конец...       — Чему? — Хосок оставляет попытки его принуждать.       — Всему.       Ветер начинает бить сильнее, яростнее — уже совсем стемнело, пока они стояли тут, и разум резко прознает мысль: как бы не начался шторм. Шторм посреди города... Хосок так отчётливо ощущает на себе разрушительную силу ветра, что представляет, как тот способен всколыхнуть море огней по обеим бегам, ему даже кажется, что им можно стереть весь город с лица земли. После того, как с губ Кихёна срывается слово «всё», реальность как будто действительно замирает в преддверии грядущего Конца Света. И если через час или через несколько часов мир обратится в хаос — Хосок, пожалуй, не удивится этому.       — И что предлагаешь делать? — ему ничего больше не остаётся, как с пользой провести оставшееся время.       — Я знаю, здесь есть спуск к воде, — говорит Кихён, кивнув головой куда-то поодаль. — Там нет никого, только камни да заросли. Только ты и я. Давай сходим в магазин, возьмём пару бутылок соджу и посидим около реки немного.       — Ты же говорил, что не пьянеешь, — фыркает Хосок удивленно. — Для чего тебе спускать деньги на алкоголь, когда от него никакого толку?       — Я просто хочу почувствовать вкус.       — А у соджу есть какой-то вкус разве?..       Тем не менее, «пара бутылок», каким-то образом превращается в пять: Хосок не собирается пить, но почему-то всё равно за них платит. Потом они возвращаются к прежнему месту, и оттуда Кихён выходит на неосвещённый участок рощи за дорогой, чтобы найти где-то там нужную ему тропинку к воде. Судя по всему, он уже бывал здесь зимой или весной — но в это время года разросшийся кустарник мешает ему сходу сориентироваться. Они какое-то время плутают в темноте, Хосок послушно плетётся следом и ничего не говорит: он не знает, что вообще ожидает от всего этого, совсем не думает, что собирается делать и что может сделать Кихён теперь — ему всё равно, он просто поддаётся моменту, отдаёт себя на волю течения спонтанных событий.       Наконец, они спускаются: речной поток вблизи выглядит менее жутко, поскольку обретает тут свои настоящие чёткие очертания — но зато мрачная громада моста мгновенно начинает давить сверху. Наверняка если смотреть из самой реки, где-нибудь из её середины, это выглядит ещё страшнее — Хосок не знает, почему он об этом подумал, но инстинктивно отходит дальше вдоль каменистого берега. Ему нечего постелить за землю, поэтому он садится прямо на плоские камни и машинально закрывает глаза: лёгкий мелодичный плеск воды тут же накрывает его сознание, а ночная тишина смыкается вокруг, погружая в короткое медитативное забвение. Нигде не удаётся так же просто избавиться от всех терзаний и беспокойств, как в подобных местах, где сознание способно соединиться с природой.       В тишине вдруг слышится звон ударившихся о камни бутылок и шуршание пакета — Хосок ощущает давление на грудь и лёгкие колебания воздуха где-то в двух сантиметрах от шеи. Он не отстраняется. Кихён не прикасается к нему руками, но настойчиво льнёт сбоку, приложив голову к его плечу. Пусть. Слишком приятное чувство: Хосок бы не отказался провести остаток времени перед каким-нибудь концом именно так.       — Ты на меня обижаешься?.. — задаёт Кихён вопрос, совершенно наивный и детский. Похоже, что ему очень неуютно в воцарившейся тишине.       — Может быть, — Хосок даже не шевелится: ему эта тишина доставляет умиротворение, он всё ещё старается наполнить своё сознание звуками воды и ощущениями тепла от чужого тела. — Мне кажется, в душе я сейчас вообще ничего не чувствую.       — Не умеешь ты так, — вырывается у того сразу же. — Не обманывайся.       Хосок открывает глаза и поворачивает на него голову. Не вытерпев серьезного пристального взгляда, Кихён вздрагивает, утыкается лицом в область его ключиц и тогда же крепко вцепляется своими руками в его руку. Хосок действительно что-то чувствует после этого — но душевная усталость в нём настолько велика, что не позволяет никак это выразить. Он хочет погладить Кихёна по голове, но в последний момент передумывает.       — Можно задать тебе вопрос? — бормочет тот глухо, едва разборчиво.       — Спрашивай что хочешь.       — Это... честно говоря, это всё насчёт того текста... лирики, которую я случайно увидел у тебя в телефоне сегодня утром... — Кихён выдыхает, борясь со смущением, и отстраняется. После этого он продолжает уже спокойнее: — О ней я тоже много думал весь день.       — О чём там думать? — Хосок улыбается ему, не искренне, но всё же слегка польщённо.       — Я просто хочу знать, — тот сморит очень прямым и сосредоточенным взглядом, и настойчивость в его голосе немного обескураживает. — О чём ты думал, когда писал её? В чём твоя идея? Что ты пытался сказать этим, выразить?..       Хосок медленно поворачивается обратно к реке. Хмурит лоб, слегка склонив голову набок. Что ж, он вроде бы готов ответить, вот только... Ему не удалось даже самому себе объяснить толком, что за мысли овладевали им, когда он писал те строки. Но признаться в этом Кихёну Хосок не может: тот смотрит слишком пристально, сгорая не от простого нетерпения, а от твёрдого намерения услышать, что он сейчас скажет. Судя по всему, его в самом деле зацепил тот текст, а ведь Хосок всегда желал, чтобы именно Кихён оценил его творчество. Поэтому он решил, что будет говорить ему всё, что приходит в голову, не раздумывая, пока разум отвлечён и загипнотизирован течением реки.       — Честно говоря... — слова срываются с языка сами. — Мне кажется, что я увидел перед глазами образ мальчика... с довольно тяжёлой историей.       — Песня с сюжетом? — Кихён заинтересованно склоняет голову набок.       — Практически с самого детства этот мальчик был очень несчастен и совершенно одинок: ни в ком он не мог найти понимания и уж тем более никто не любил его по-настоящему — он даже не знал, что такое любовь, поэтому всё время жил в полном душевном оцепенении. Судьбой ему было уготовано видеть это чувство только со стороны: он смотрел на других и завидовал — а в конце концов, раздираемый страшным отчаянием, возненавидел каждого, кто обладал счастьем, разделённым с кем-то другим. Однако даже несмотря на всю эту ненависть и на внутренний паралич, в его сердце всё равно умудрялась теплиться какая-то далёкая, смутная надежда: при всей своей боли и разочаровании в жизни, мальчик искренне верил, что любовь однажды явится и к нему... более того, она будет куда красивее, чем любая из тех, что ему приходилось знать, и окажется во всех смыслах особенной... иначе с чего бы ещё он был вынужден дожидаться её так долго?       — И она пришла?.. — спрашивает Кихён почти завороженно.       — Да, — Хосок кивает, усмехаясь. — Она явилась внезапно, как видение: даже самых поэтичных слов не хватит, чтобы описать её... она была так красива внутри и снаружи, что растопила в сердце мальчика все самые ужасные чувства, заставила его напрочь забыть о боли, об одиночестве и брошенности... тогда же он вдруг почувствовал себя великим, всемогущим, нужным — думал, что если заполучит эту любовь, наконец-то сможет прожить полноценную жизнь, как все нормальные люди. И он схватился за неё, обнял, крепко прижал к себе, он никогда её не отпускал, делал для неё всё... он был счастлив каждый день, надеялся на светлое безоблачное будущее, строил планы и давал обещания, а потом...       — Любовь предала его.       Хосок опять смотрит на Кихёна, мимолётно: и видит в его глазах такую странную, необъяснимую боль, что невольно дрожит всем телом. Ему начинает казаться, вовсе не он придумал эту историю только что — а Кихён каким-то неясным способом передал ему во всех красках свои едва осязаемые чувства и идеи, которым он затем просто придал словесную форму. Именно теперь, когда Кихён смотрит так внимательно и печально, Хосок проникается собственным рассказом особенно сильно. Тогда обыкновенные слова, сложенные в подобие рифмы, вдруг оживают — становятся чем-то большим, сливаются в одно: в некую невидимую субстанцию со своими собственным цветом и особенным чувством внутри.       — Да, — он соглашается. — Любовь, на которую мальчик так полагался, в конце концов нанесла ему неизлечимую рану... То, к чему он направил свои последние надежды, в итоге оставило его опустошённым и разбитым. И написанное мной... думаю, это нечто вроде прощального письма-извинения, которое в теории можно наложить на музыку. С посылом вроде «мне так жаль, что я не был хорош достаточно, чтобы продолжать удерживать мою драгоценную любовь рядом... прости, что я не был тебя достоин...» Что-то такое.       — Хм, — отзывается Кихён, почёсывая подбородок. — А мне вот другое показалось. Разве это не похоже на то, что извинения исходят вовсе не от самого мальчика... а от того человека, которого он так искренне полюбил?.. Этот человек говорит: «Мне правда очень жаль, но я ничего не могу сделать. Прости, что я не в силах ответить на твои искренние чувства. Прости... что так и не смогла... или не смог... полюбить тебя», — Кихён откашливается и делает вид, что у него зачесался лоб. — Заметь, у тебя явное мышление жертвы. С какого перепугу, собственно, должен извиняться тот, кому сделали больно?.. Мальчик не виноват в том, что он вверил своё сердце кому-то. Виноват только тот, кто не смог принять его...       — Возможно, — бормочет Хосок, погружённый глубоко в свои мысли. — Ты позволил мне взглянуть на это с другой стороны...       — «Если бы я только обладал волей, чтобы управлять своими чувствами, или если бы мог просто взять чернила другого цвета и переписать заново свою сущность — я бы любил одного тебя и никого больше на всём белом свете, я бы сделал тебя самым счастливым, но... это невозможно, прости», — Кихён входит в роль, даже слишком сильно, так что у Хосока мурашки проносятся по спине от пронзительности этих слов. — На самом деле, уже готовая часть песни звучит так, что в общем-то непонятно, кто именно извиняется. Но это должно читаться где-то между строк...       — А чем всё закончится? — Хосок внезапно оживляется: для него из мира пропадает шелест травы и речной плеск, отступает ночь — остаётся только тихий голос Кихёна и эти чувства, повисшие в воздухе. Почему-то ему кажется, что только он сможет правдиво об этом рассказать.       — А ты разве не знаешь? — его слова звучат глухо, словно издалека. — В конце все остаются несчастны: мальчик, надежды которого были разрушены, больше не в силах оправиться от своей боли, а его любовь — сама уничтожила себя чувством вины. Они никогда не простят друг друга. Так просто не бывает... эта история не из тех, что с хорошим концом.       — Как-то грустно.       — Я думал, тебе нравится грустное.       — Вообще-то, я бы хотел нести больше света в мир, — вдруг признаётся Хосок, вздыхая. — Но как сажусь писать, выходит сплошной депрессняк.       В ответ на это Кихён почему-то смеется, да и сам Хосок не может удержаться от безнадёжной улыбки после подобной фразы. Тогда же он спонтанно, поддавшись чувству, хватает Кихёна за плечи и прижимает к себе — тот нежно касается губами мочки его уха, в то же время всё ещё продолжая нервно хихикать ему в висок, потом не выдерживает, наваливается всем весом и просто хохочет, как ненормальный, уже явно с чего-то известного только ему одному. Хосок оставляет его как есть и больше не трогает, просто смирившись — тогда Кихён неожиданно хватает его за подбородок и приближает вплотную их лица.       — Я надеюсь, наш разговор поможет тебе дописать до конца эту песню и сделать её очень-очень красивой.       — Ты правда считаешь, что я должен заняться ей? — Хосок изумлённо приподнимает брови, лишь слегка отстранившись..       — Да, — Кихён проводит пальцами вверх по его щеке, понизив голос до шёпота. — Я очень хочу услышать. Пожалуйста, сделай это для меня.       Хосок сжимает губы и, раздражённо шикнув ему на ухо «не говори такого», — отпихивает от себя. Кихён смиренно садится напротив, всё ещё смущает его своей восхищённо-нетерпеливой улыбкой, но в то же время заставляет почувствовать какое-то подобие душевного подъёма: «ты непременно справишься» — вот что говорит прямой и честный взгляд, метящий в самую душу. Только Кихён может так внезапно поставить перед Хосоком цель и тут же наделить силами для её исполнения; лишь его поддержка ощущается так по-особенному: если Кихён хочет видеть результат его стараний и твёрдо знает, что всё получится — тогда нет совершенно никаких причин бояться и пасовать.       — Вот только... одного, если честно, я всё же не понимаю, — Хосок снова бросает взгляд на реку, и тогда течение его спонтанных мыслей возобновляется вновь. — Откуда я вообще взял эти идеи и образы?.. Я привык к тому, что моё творчество в каком-либо роде отражает меня самого, но в этот раз, кажется, всё совсем иначе. Не могу сказать, что эта грустная история о «мальчике» хоть чем-то напоминает мою собственную...       — Вот как? — Кихён успокаивается и заинтересованно склоняет голову набок.       — Я вообще не из тех людей, которые открыто сожалеют, когда рвут с кем-то отношения. По правде сказать, в моей жизни... было действительно много болезненных расставаний разного рода, — он вдруг замолкает, испугавшись своей же собственной искренности, но заметив, что Кихён серьёзно прислушивается к его словам, пробует потихоньку продолжить: — Уж если совсем честно... то когда-то я тоже верил в прекрасную и безупречно чистую любовь и, несмотря ни на какие промахи, продолжал надеяться, что вскоре её встречу... как-то неловко признавать это, но для меня действительно просто было в кого-то влюбиться, — Хосок отводит глаза, почёсывая ногтями шею и подбородок. — В смысле, кажется, я только начинал встречаться с человеком и сразу же думал: «Вот оно!» — начинал строить планы на будущее с ним и наивно твердил себе, что теперь-то уж точно никогда не испытаю боли одиночества... А когда на моих глазах всё неизменно рушилось, я только злился на свою глупость — и предпочитал избегать страданий. «Ты ошибся», — такие были мысли, они всегда заставляли меня поверить в то, что я просто пошёл неверной дорогой. Вместо того, чтобы убиваться по кому-то и мучить себя сожалениями о несбыточных мечтах, я просто возвращался на прежнее место и всё перечёркивал. Я вставал и уходил, исключал людей из своей жизни, я... — он жмурится, потирая виски, с трудом вытаскивая из себя слово за словом. — Если подумать, то я вечно убеждал себя в том, что начинаю новую жизнь, с чистого листа, с новыми людьми и событиями. То есть, мне никогда не приходило в голову приносить извинения кому-то или уж тем более требовать их.       Кихён медленно кивает, постепенно осмысливая его слова. Хосок ни с кем не любил говорить об опыте своих отношений, особенно ему не хотелось поднимать тему о бывших с партнёрами — но с Кихёном, почему-то, всё резко стало иначе. Может быть, дело в неком подсознательном чувстве вины: узнав о Чангюне, Хосок захотел поделиться частью своей истории взамен на нечестно добытую информацию. А может, всё дело до сих пор в необъяснимой атмосфере интимности, исключительной сокровенности чувств, которые больше не могут быть переданы никому другому — той, что оставляет Хосока таким обескураженным во второй раз в жизни.       — Вот почему мне это кажется каким-то странным, — негромко продолжает он. — Я просто не понимаю, что за чувства на самом деле пытался вложить в этот текст. Ведь ты... в любом случае, ты увидел его по-своему: через призму собственного восприятия — но а я... что же я пытался сказать этим самому себе?..       — Ты действительно не испытывал сожалений, расставаясь с дорогими людьми — или же только пытался внушить себе, что это так?.. — Кихён спрашивает откровенно и прямо, всем видом располагая к максимально честному ответу.       — Точно не знаю, — но Хосоку и самому сложно разобраться. — Может быть, и пытался... хм. Я часто вижу по ночам кошмары с людьми без лиц. Иногда я делаю с ними что-то ужасное, иногда они — со мной. Но это всего лишь образы, ничего больше. Мне правда приходила в голову мысль, что я нарочно пытаюсь блокировать память о людях из прошлого... но если подумать, то вообще-то мне никогда не приходилось переступать через себя, если я всерьёз хотел забыть какого-то человека: я просто менял окружение — и он пропадал сам, будто бы бесследно растворялся. У меня ни разу не возникало даже желания вспомнить кого-то конкретного, подумать о нём с ностальгией или грустью... если этот «кто-то», конечно, вдруг не объявлялся в моей настоящей жизни, — но такое было один раз, добавляет он про себя. — Я вспоминаю только ощущения от каких-то событий или действий...       — И сколько, по-твоему, людей тебе пришлось так оставить?..       — Очень много, — Хосока даже дрожь пробивает, стоит ему подумать об этом. — Кажется... если вспомнить... знаешь, на самом деле, всё началось с моего отца. Уверен, это был первый раз. Мне тогда было восемь, я жил в Аняне... ох, я правда не люблю об этом вспоминать...       Вдруг река, туманное небо и даже сосредоточенное лицо Кихёна куда-то пропадают — Хосок оказывается посреди тесной полутёмной комнаты: он резко чувствует босыми пятками ткань влажной простыни, которая валяется на полу, неотрывно смотрит перед собой вперёд и с трудом хватает в лёгкие спёртый воздух. В нос ударяет жуткая, но хорошо знакомая смесь разных запахов: токсичный дым, разъедающий стенки горла, липкий пот и... ни с чем не сравнимая вонь гниения человеческой плоти. Он дёргается, машинально закрывает ладонью рот, изо всех сил сдерживая позыв к тошноте — тогда по ушам ему бьёт громкими стонами... плечо чувствует удар, словно в него врезается что-то твёрдое, а в глазах... в глазах стоит только невнятное рвотное месиво. Хосок никому бы не смог описать, что тогда увидел. Он и сам до сих пор не знает, что это было. Что же... телесное воплощение всего самого мерзкого, что существует на Земле — или же наглядное свидетельство безнадёжной человеческой слабости?..       — Что с тобой? — обеспокоенный голос Кихёна прорывается сквозь накрывшее с головой, непреодолимое воспоминание, и Хосока заставляет очнуться то, что тот усиленно трясёт его, вцепившись руками в плечи.       — Я жил в Аняне, мне было восемь... — Хосок всё ещё хватается за мысль, почему-то отчаянно вознамерившись довести её до конца. — ... ходил в государственную школу... моя мать тогда работала в больнице по семьдесят пять часов в неделю... а отец был зависим от наркотиков.       Кихён перестаёт его трясти и остаётся сидеть совершенно молча, слегка остолбенев. В тёмных глазах отражается ужас, перемешанный со смятением — Хосок хотел бы увидеть и собственное лицо, хотя он и без того почти уверен, что выглядит таким же ошарашенным. У него нет чувства, что это сейчас была констатация факта, хорошо ему известного — это как будто кто-то чужой подошёл к нему и шепнул на ухо нечто такое, о чём он давно забыл. «Ты помнишь, Хосок? — спросил чей-то голос. — Я здесь, чтобы рассказать тебе о твоём детстве».       — С каждым днём у нас становилось всё меньше и меньше денег... матери пришлось продать все ценные вещи и заложить половину имущества... она так жалела отца за его глупость... и без конца продолжала поддерживать, даже когда он перестал быть самим собой... даже когда он больше не узнавал нас и когда не мог думать ни о чём больше, кроме желания получить новую дозу... всё равно... она... — голос продолжает рассказывать что-то урывками, Хосок внимательно слушает и принимает к сведению. Вот оно как. — Я... я помню, что с трудом мог находиться дома... ненавидел туда возвращаться... потому что меня там неизменно ждали лишь ободранные стены, чёртова вонь, ругань и бесконечные крики. И я даже не мог никуда пойти после того, как многие соседи, родственники и друзья от нас отвернулись. Почти все в округе знали о нашей проблеме и косились на меня с откровенным презрением. Они ещё говорили, что наркомания — это заразно. Что склонность к этому заложена в генах и передаётся по наследству. Дети во дворе говорили, что я тоже буду наркоманом, когда вырасту. Это...       Резкий приступ сухого кашля не даёт Хосоку договорить — он резко сгибается, схватившись за горло и поцарапав ногтями кожу. Всё: каждое слово, каждый запах, каждый образ — снова перед ним, как будто одной-единственной мыслью он случайно распахнул дверь тёмного чулана в своей голове, и оттуда на него вязкой волной хлынул ядовитый, липкий смрад. И Хосок тонет в этом смраде, чувствует, как из глаз брызжут слёзы — ему не просто больно, ему противно и страшно, ему, в конце концов, чертовски стыдно.       Кихён сидит, совершенно ошарашенный: вряд ли он понимает — всё то, что Хосок сейчас говорил, было адресовано не ему. Он пытался заставить себя это вспомнить. И он вспомнил. Нет... просто дал себе понять, что это была его собственная жизнь, а не чья-то чужая. И это отвращение, этот стыд — всё это живёт в нём самом, в потаённых глубинах его сердца.       — Прости, — Хосок через силу улыбается, взяв Кихёна за руку, которая кажется просто ледяной. — Испугался?       — Как ты перешагнул через это? — спрашивает Кихён, потупив взгляд, машинально царапая ногтем его ладонь. — Как?..       — В какой-то момент мать решила, что с неё хватит, — голос выравнивается, и он чувствует себя намного спокойнее, когда понимает, что всё-таки не один. — Однажды она собрала в чемодан самые нужные вещи, взяла меня, и мы уехали. В другой район... не могу сказать, что нас там никто не знал, однако мы изо всех сил старались быть неузнанными. Мы начали новую жизнь... сначала эта жизнь была совершенно жалкой и бедной, но со временем нам всё же как-то удалось встать на ноги. Мама работала очень усердно, даже смогла скопить деньги... на мою учёбу в столичном университете... — Хосок осекается, не в силах подавить предательскую дрожь в горле. — Она... так отчаянно старалась ради меня. Она всегда винила себя за то, что мне пришлось испытать на себе всё это. Больше всего на свете она мечтала, чтобы я забыл всё и стал счастлив... Честно говоря, теперь, когда думаю об этом, чувствую себя ублюдком не лучше, чем был мой отец.       — А что... с ним стало в итоге?..       — Не знаю. Думаю, он так и сгнил в той квартире заживо, — Хосок даже не может понять, чего в его голосе больше, жестокости или жалости. — Мама недавно призналась... представь, она призналась мне, что искренне жалеет о том поступке. Хотя отец испортил нам жизнь своей слабостью и эгоизмом... она всё равно... до сих пор часто думает о том, что поступила неправильно, просто бросив его. Даже если это и было ради меня.       — Но ведь существуют же всякие программы реабилитации... службы помощи... — у Кихёна на лице всё ещё читается выражение шока и искреннего участия, которое Хосока приятно изумляет: он благодарен ему, искренне рад видеть это беспокойство, хотя и чувствует себя из-за него неловко. — Неужели не было способа спасти его или хотя бы... облегчить боль?..       — Знаешь, на словах чего только не может быть, — Хосок кивает, словно в лёгком трансе, его взгляд мутится, а тёплые прикосновения ладоней Кихёна кажутся горячими. — Но в реальности... всё всегда чуть-чуть отличается... подумай. Врачи ведь утверждают, что они давно научились лечить депрессию, психические расстройства, наркоманию, алкоголизм — так почему же миллионы людей продолжают умирать год за годом в муках страшной ломки? Почему в некоторых странах никого не удивишь толпами уличных сумасшедших? Почему остановка поездов из-за самоубийств на путях стала таким частым явлением, что для этого случая придумали выдавать справки для опаздывающих на работу?.. Нет, это не проблема медикаментов или лечебных подходов, наличия или отсутствия оборудования... чаще всего, это проблема самих людей, — он нервно сглатывает, вздыхая. — Проблема того, что происходит у них в головах. Даже самый лучший врач не вылечит тебя до тех пор, пока ты сам этого не захочешь... и поддержка друзей с родственниками ничего не значит... пока ты сам не поймёшь, для чего тебе нужно жить счастливой и здоровой жизнью, ничто не поможет. Ты будешь лежать в своей тесной вонючей комнате и кричать в пустоту от нестерпимой боли, пока не сгниёшь заживо.       Всё приходит в какое-то странное, пугающее оцепенение. Кихён всё ещё сидит напротив, но теперь — обездвижено, глядя на него без всякого выражения в глазах, совершенно пусто. Его лицо цепенеет наподобие белой театральной маски с чёрными прорезями. Хосок не выдерживает и пару раз щёлкает пальцами у него перед носом.       — Что ж... я так и не объяснил... после того, как мы переехали, мама запретила мне вспоминать отца. У нас новая жизнь, сказала она. Мы теперь новые люди, сказала она. И всё, что было раньше, к нам больше не относится... — что-то подкатывает к его горлу, мешает говорить, но Хосок мужественно борется с этим. — Я всем новым знакомым стал заявлять, чуть ли не с гордостью, что у меня нет отца. Дети разводили руками: как это нет? Такого не бывает! А взрослые с беспокойством спрашивали: неужели он умер? Я упорно объяснял, что его просто нет... и никогда не было. Думаю, все посчитали, что он нас бросил или что-то в таком духе, но я ведь искренне верил... — на него вдруг накатывает волна ужаса. — Я заставил себя поверить, что отца никогда не существовало, и даже моя память — чья-то чужая...       — Хён, — Хосок дёргается, почему-то, это привычное обращение впервые режет ему слух.       — Слушай, я тут случайно выяснил... мы же почти одного возраста с тобой. Да и вообще ты бы давно мог называть меня просто по имени, хватит уже этих формальностей, окей?       — Х-хорошо... — Кихён выглядит изумлённым и собирается с мыслями, прежде чем исправиться. — Хосок-а... Ты никогда не думал о том, что... вовсе не отца забыть пытался?..       — То есть?..       — Ты уверен, что пытался стереть из памяти его — а не самого себя? Того себя, мальчика восьми лет, который был вынужден жить с этим ужасным человеком.       — О чём ты говоришь? — Хосок ошарашенно хлопает глазами, ощутив, как поднимается по телу озноб.       — Это ведь всё объясняет... — пространно бормочет Кихён, всё ещё в прежнем оцепенении. — Зачем тебе стирать из памяти всех людей, одного за другим, когда вместо этого можно стереть лишь себя самого — и заодно избавиться от всех воспоминаний?.. Ведь мы определяем свою сущность местами, в которых бываем, людьми, которых знаем и вещами, которые нам принадлежат... Если решиться на отказ от себя — исчезнет и всё это, само собой.       — Хочешь сказать, что...       — Ты не от других людей бегаешь, — прерывает его Кихён, абсолютно убеждённым тоном. — Раз за разом — только от собственной личности.       Окружающий мир ещё сильнее смазывается, и что-то отчаянно давит Хосоку на грудь — боль доходит до самого горла, после чего гнетущее чувство становится почти нестерпимым. Он не может контролировать дрожь и когда понимает, что с ним происходит — уже слишком поздно. Глаза щиплет, на щеках становится горячо. Хосок смотрит на Кихёна сквозь мутную пелену. Чёрт, нет, ты не должен!       — Можешь поплакать, если тебе так хочется, — предлагает Кихён совершенно искренне, тепло улыбаясь и подставляя своё плечо. — Ничего страшного.       Нет. Хосок чувствует себя совершенно жалким из-за этого сострадания. Резким, порывистым движением он вытирает глаза — ему нельзя быть рядом с Кихёном таким, нельзя показывать слабость. Но проклятые слёзы никак не хотят останавливаться, всё текут и текут, душат его, боль проникает в каждую клеточку тела, к тому же страшно трещит голова...       — Всё в порядке, — повторяет Кихён, вздохнув. — Я не буду смеяться.       — Да не собираюсь я плакать! — огрызается Хосок и отворачивается в поисках чего-нибудь, что может помочь ему отвлечься.       Взгляд, конечно, натыкается на соджу. Почти не раздумывая, он достаёт из пакета наугад одну бутылку, голыми руками как-то снимает крышку с неё, случайно порезав палец, и опрокидывает в себя целую треть сразу одним глотком. Ядерный взрыв накрывает разум — мозги заволакивает дымом, а горло жжёт так, как будто сейчас его просто расплавит. В это же время сердце делает в груди тройное сальто, а несчастный желудок в ужасе сжимается до ничтожных размеров. Хосока несёт куда-то вбок, он чуть не падает на камни. Кихён успевает поймать его и отбирает бутылку.       — Ты совсем ошалел что ли?! — вскрикивает он с искренним испугом, оставив свой ступор. — Загнуться хочешь?..       Хосок громко и усиленно дышит, приходя в себя: теперь слёзы катятся из его глаз уже вовсе не от боли, а от дозы алкоголя, за раз ударившей в кровь. Ещё и на голодный желудок... он забывает о том, что не хотел пить алкоголь. Ему просто нужно было взять себя в руки. Не лучший способ — но сработало. В груди уже не так щемит от безысходной печали, пока тело с трудом отходит от шока.       Кихён ставит бутылку на землю подальше, затем встаёт и медленно идёт по направлению к берегу. Поворачивается боком и смотрит куда-то вверх — постепенно его лицо снова немеет, становится мрачным и белым. Хосок даёт себе время опомниться и совершенно недоуменно, при этом слегка испуганно наблюдает за каждым его движением.       — Это несправедливо, — шепчет Кихён, наконец. — Это ужасно несправедливо.       — Что именно? — кое-как выдавливает он из себя.       — Почему... мы... это именно мы?.. — вырывается у него, и тогда Кихён смеется, снова смеётся, но в этот раз уже совершенно отчаянным смехом, похожим на треск битого стекла. — Мы стали «кем-то», и нам уже ничего не поделать с этим... с тем, как наши судьбы сложились... ни-че-го, — он поворачивается к Хосоку и улыбается ему, совершенно естественно и абсолютно печально. — В эту ночь я послушал тебя и внезапно понял, что хотел бы быть другим человеком. Не самим собой. Я бы хотел хоть на день... взять и променять себя на кого-то ещё, — он тупит взгляд и шепчет, так что почти не слышно, но Хосок всё же разбирает с трудом: — Ведь в этом мире... не будь я собой, и ты — собой, может быть тогда... возможно, тогда бы...       Хосок держит в руке бутылку с соджу, до которой всё-таки дотянулся с намерением сделать ещё глоток — только вот что-то ему мешает. Он слушает этот голос, лопающийся от напряжения, дрожащий от боли, и смотрит неотрывно сквозь горлышко на мутную жидкость. Слова Кихёна несут в себе столько безысходной тоски и сводящего с ума отчаяния, они так задевают за душу, что заставляют оторопеть. Сердце стучит так громко, что заглушает собою все звуки внешнего мира, и лишь что-то совсем рядом с ухом продолжает бултыхаться — буль-буль.       Тишину речного берега разрывает на части громкий стекольный лязг. Жидкость течёт по камням, пенится, в воздухе начинает резко пахнуть спиртом. Осколки складываются причудливым узором, и в них отражается один-единственный случайный блик какого-то далёкого фонаря. Хосок смотрит на эту картину, не отрывая взгляда, и в его душе тоже цепкими ветвями разрастается какое-то безысходное оцепенение.       — Зачем ты это сделал? — Кихён снова подходит, ошарашенно уставившись на него.       Хосок продолжает сидеть в прежней позе, всё ещё с вытянутой рукой, и по его лицу расплывается жутковатая улыбка от осознания.       — Теперь мне ясно... о чём ты тогда говорил, — он прямо смотрит на Кихёна, восстанавливая в памяти когда-то произнесённые им слова. — Иногда у человека ни с того ни с сего может возникнуть навязчивое желание сделать что-то безумное, странное или даже опасное... на какой-то момент он перестаёт осознавать себя... думаю, я сейчас испытал это. Я взглянул на эту бутылку, и мне вдруг пришло в голову: «а что будет, если отпустить её?..» Я точно знал, что она разобьётся — но всё равно разжал пальцы. Мне просто хотелось как-то прервать это мёртвое оцепенение в воздухе и в моей душе. Не могу объяснить, почему, но мне... так тебя жаль. Мне стало так тебя жаль, и в то же время я почувствовал, что ничем не могу помочь, и мне просто... — Хосок осекается и сам себе кивает. Эта мысль прокручивается в его голове, снова и снова. — Значит... и люди, которые импульсивно бросаются под машины, ранят себя ножами, разбивают руками окна до ран на кулаках, неужели они всё тоже... чувствуют себя именно так?       — Хватит, — Кихён заносит руку, и Хосок думает, что тот сейчас ударит его по лицу — но рука останавливается. — Не надо тебе такого испытывать.       — И я подумал ещё, — он невольно смотрит вверх, на громадную тень над собой, и с его губ невольно срывается шёпот: — Настолько же легко можно решиться, к примеру, прыгнуть с моста?       — Ащ, да что ты говоришь такое! — Кихён не выдерживает и пихает его в грудь.       Как-то так выходит, что они падают вместе: то ли Хосок неосознанно хватает Кихёна и тянет его за собой, то ли тот не рассчитывает замаха и оступается — в любом случае, они оба оказываются на земле, причём Хосок ещё попадает плечом на осколок. Но это мало его волнует, почему-то, и даже боль ощущается какой-то притуплённой: всё, о чём он думает — это тёмно-карие глаза, устремлённые прямиком ему в душу, неизменно глубокие, немного потерянные. Хосоку очень хочется знать: что Кихён пытается разглядеть в нём сейчас?.. Может быть, впервые в жизни он смотрит на него и не может взять в толк, о чём он думает? Хосока эта мысль забавляет — он сбрасывает Кихёна с себя набок в ту сторону, где осколков нет, но не даёт ему подняться, а обнимает и крепко прижимает к себе, сцепив вместе их руки и ноги. Сначала коротко целует его в основание шеи, а потом просто кладёт голову рядом и смотрит куда-то вверх.       Жалко, что на небе нет звёзд. Было бы неплохо полежать так в обнимку и посмотреть немного на звёзды.       — На самом деле, есть такое понятие, как «Феномен высокого моста», — произносит Кихён внезапно. — Это когда совершенно счастливые и в общем-то довольные жизнью люди, никогда не замечавшие за собой сознательных суицидальных наклонностей, оказываются на большой высоте и ловят себя на желании самозабвенно расстаться с жизнью в первые секунды, пока стоят на краю — внутренний голос шепчет им сделать шаг в никуда без всякой рациональной причины. Никто не может точно объяснить, почему так происходит... версии есть разные, вроде что это просто шутка разума такая или подсознательная тяга людей к риску...       — Но ведь они так и не прыгают, — замечает Хосок.       — Да... на самом деле, резкие иррациональные побуждения по-другому называют «навязчивыми контрастностями». Это когда перед глазами возникают жуткие картины, и тебе постоянно кажется, что ты в любой момент можешь сделать нечто ужасное... бросится под машину, глотнуть таблеток, открыть аварийный люк в самолёте во время полёта, разбить зеркало и порезаться осколком... толкнуть кого-то из окна или на рельсы, швырнуть камень в ни в чём не повинную собаку. Или ещё хуже — взять нож и ранить любимого человека без всякой на то причины.       Хосок замирает, словно поражённый. Эти слова для него — не простой звук и не какая-то случайная информация «для справки». Кихён только что описал то, что с ним происходит время от времени. Ведь именно что-то такое Хосок чувствовал, когда на мгновение ему всерьёз хотелось придушить Чангюна до смерти на крыльце ресторана да и потом тоже, когда под рукой оказался нож.       — Дело в том, что все эти безумные мысли объединяет одно — они никогда не воплощаются в реальность, — продолжает Кихён, всё ещё глядя куда-то мимо. — Чувство самосохранения и здравый смысл человека редко когда подводят. А все аморальные сценарии существуют внутри головы исключительно затем, чтобы трепать нервы и сводить с ума. Это шутка мозга над самим собой. Если человек не псих, он ни за что не будет делать те жуткие вещи, о которых думает...       — Но ты ведь сам говорил о людях, которые провоцируют на дороге аварии...       — Ну, иногда встречаются и психи, — усмехается он. — Либо же просто люди до такой степени увлекаются борьбой со своими внутренними демонами, что напрочь забывают про реальный мир и происходящее в нём. К примеру, кто-то сидит за рулём и зацикливается на мысли, что ему жесть как охота съехать на встречку: он изо всех сил пытается взять себя в руки и не думать об этом — поэтому не замечает, как вылетает на перекрёсток, пока горит красный. Вот тебе и авария.       — И как же это лечится? — Хосок приподнимается на локте, серьёзно уставившись ему в глаза.       — Надо просто принять эти мысли и заставить себя осознать, что они нереальны и никогда не воплотятся в жизнь. Тогда и страх уйдёт, — Кихён объясняет довольно просто, но затем добавляет: — Вообще-то я не психолог, я просто статьи в интернете читал.       Мысль от том, что он всё лучше и лучше понимает происходящее с собой, Хосока несомненно радует. Теперь он по крайней мере в курсе, как называется это состояние, приводящее его в ужас — теперь он тоже сможет прочитать что-то на этот счёт или на крайний случай когда-нибудь, возможно, посоветоваться со специалистом.       — Но вернёмся к мостам, — неожиданно продолжает Кихён. — Допустим, что какой-то человек решил свести счёты с жизнью не по мимолётному желанию, а вполне твёрдо и осознанно — это совсем другое. Но даже в таком случае... страх помогает. Я ещё читал где-то, что для самоубийц лучше всего воплощать свои намерения мгновенно, пока они не успели испугаться. Столько есть случаев, когда люди начинали резать вены и не заканчивали, потому что боялись вида собственной крови. С мостами, в общем-то, тоже самое. Чем дольше стоишь на краю — тем сильнее тебе страшно. Если простоишь достаточно, то можешь и передумать.       — Насколько долго?..       — Минуту. Я помню, там было сказано всего про одну минуту.       — Не помню, говорил или нет... ты слишком много читаешь... и слишком мало спишь.       Кихён кивает, с совершенно притворной печалью. Затем возвращает взгляд на мост снова и хмурит лоб.       — Значит... если на краю моста тебя кто-то схватит и сможет удержать на минуту... ты не прыгнешь?.. — шепчет Хосок ему в затылок.       — Не надо говорить «ты», это жутко, — Кихён морщится. — Но вообще, получается, так.       У Хосока невольно вырывается смешок. Ну и дела.       — Что это за мир такой... — бормочет он. — В котором мы так спокойно разговариваем о подобных вещах, а?       — Отвратительный, — фыркает Кихён в ответ. — Неважно, насколько он красив... не имеет значения, насколько прекрасны все эти декорации... — он садится и смотрит на противоположный берег в огнях. — Я хочу его уничтожить. Я просто не могу позволить подобному миру существовать, он глупый и неправильный.       С этими словами Кихён поднимается на ноги, находит между камнями пакет с оставшимися четырьмя бутылками, хватает оттуда одну, отходит на некоторое расстояние и, ничего больше не говоря, с размаху разбивает об острый булыжник. Брызги летят во все стороны, причудливо сверкают, попадают ему на майку — битое стекло тоже разлетается фонтаном, к счастью вроде бы мимо. Звон застывает в воздухе похожим на отчаянный крик. Затем Кихён вторит ему и тоже кричит — громко, отчаянно:       — Ненавижу тебя, проклятый мир! — он буквально задыхается в вихре собственных чувств, шатается на месте, размахивает руками. — Да что б ты взял и сгинул!       — Эй, ну не сходи только с ума...       — Слушай, а ведь помогает, — Кихён снова улыбается, с изумлением глядя на остатки бутылки в собственной руке.       Хосок недоверчиво хмурится, тянется за пакетом и заглядывает в него. Проходит, наверное, минута после — и целых бутылок у них больше нет.       Алкоголь течёт рекой под ногами, повсюду стекольная крошка — а они с Кихёном скачут по ней и орут под беззвёздным небом что-то безумное, должно быть, какие-то совершенно отчаянные слова, которые никогда бы не хотели слышать и знать. Когда купленные ими бутылки кончаются, они не спешат остановиться — и бегут дальше вдоль берега, обгоняя друг друга, чтобы найти оставленные кем-то другим. Весь воздух вдруг наполняется смехом, плачем и звоном. Это — их отчаянная попытка доказать самим себе, что они ещё не оцепенели, что способны протестовать, и по-прежнему могут чувствовать. Ещё, это — выражение их бессилия. Громада моста, которую не сломать, по-прежнему давит на и головы сверху, а речной поток непреодолимо манит на дно. А они двое только и могут, что создавать шум — и делают это просто для того, чтобы заглушить ужас.       В воцарившемся бессвязном хаосе Хосок несколько раз хватает Кихёна в охапку, получает от него около пяти толчков под рёбра, столько же мимолётных объятий, один случайный удар в челюсть и ещё один очень долгий, безумно сладкий поцелуй. Они не поняли, как оказались прямо у кромки реки, совершенно не заметили, как вода вдруг достала им до ботинок — просто стояли и наслаждались друг другом, крепко обнявшись, как в последний раз.       Если Конец Света в самом деле собрался нагрянуть, то для него это — самое лучшее время.       — Слушай, — когда Хосок отстраняется от Кихёна, и ничего (даже к какому-то смутному сожалению) не происходит, ему в голову неожиданно ударяет мысль: — Давай сфотографируемся сейчас.       — С чего вдруг? — тот недоуменно хмурит брови.       — Ты когда-то говорил, что фотографии помогают тебе запоминать выдающиеся моменты. Я бы хотел, чтобы ты хорошо запомнил этот вечер.       На несколько секунд воцаряется странная тишина. Кихён, почему-то растерянный, какое-то время мнётся, а потом произносит:       — Ах... вот оно что, — он вдруг отводит взгляд, как будто даже скривившись. — Мне... дело в том, что мне... больше не нужна моя память.       — Чего? — Хосок замирает, даже не успев понять, что это сейчас было.       — Ащ, какого чёрта мы встали в воде! — Кихён вдруг шипит и толкает его обратно на берег. — У меня теперь все кеды промокли, они же расклеятся... пойдём домой, а? — он неожиданно умоляюще смотрит на него, при этом как-то мимо, будто нарочно не заглядывая в глаза. — Тем более на тебя соджу... всё-таки, слегка подействовало. Ты носом клюешь.       Хосок не уверен в этом, но почему-то он не спорит. Они уходят с берега, оставив после себя россыпь сверкающих осколков — когда-нибудь их настигнут муки совести за злостное загрязнение окружающей среды, но не сегодня. Честно говоря, Хосок не запоминает дорогу до дома и начинает думать, что, должно быть, он действительно слегка опьянел. Он хорошо помнит только одно: Кихён больше ничего не сказал, даже не взглянул на него ни разу за всю дорогу — шёл то сзади, то впереди. Ещё... у него, кажется, было сосредоточенное и очень грустное выражение лица.       Как только они возвращается домой, Хосока почти сразу же тянет лечь спать. Он не запоминает, лёг с ним Кихён или нет. Но отчётливо слышит, что тот сказал: «Спасибо тебе за...» — за что именно, ему не удаётся расслышать. Должно быть, за вечер. На Хосока просто нападает ужасная сонливость, и в какой-то момент он перестаёт понимать, что происходит, вообще. Ему даже почти становится всё равно. События происходит как-то так, как они должны происходить. В конце концов, Хосок проваливается в сон.       Ему снятся два существа, одинаково прекрасные — феникс и бабочка. Их судьбы похожи, но в то же время различаются, а жизни драматичны и по-своему несправедливы. Потому что феникс вынужден раз за разом проходить через привычный ему круг перерождений: крича от боли, сгорать в пламени — а затем снова возрождаться из пепла в виде яйца. Это кажется удивительным, иметь столько шансов, вот только чего толку даже от целой тысячи жизней, если каждая из них — неполноценна? Смерть всякий раз настигает феникса до того момента, как ему удаётся полностью расправить крылья, поэтому он никогда не поднимается в небо, а только смотрит в него с земли. Что до бабочки, то она взлетает всего один раз на огромную высоту, чувствует себя там свободной и совершенно счастливой — однако после этого умирает навсегда.       Ещё Хосоку смутно кажется, что в этом сне кто-то мягко гладит его по плечу. Он слышит сбивчивый и отдалённый шёпот за пределами восприятия, чей-то очень знакомый шёпот, но значения его не может разобрать — понимает только, что в нём звучит теплота. Да. Именно тогда он всё и понимает.       Хосок просыпается в пустой квартире. Ему не нужно проверять, чтобы убеждаться в этом — он просто откуда-то знает, что она пустая. В этот раз ему не страшно и почему-то даже совсем не грустно. С трудом он приподнимается с постели, проводит рукой по чужой подушке и замечает то, что она слегка влажная. Потом опускает ладонь ещё ниже и находит в складках одеяла записку. Хосок уже понял, что просто терпеть не может эти проклятые записки.       «Думаю, писать здесь что-то — совершенно глупо и бессмысленно. Но честно говоря, я просто хотел тебе кое в чём признаться вчера, только вот так и не нашёл подходящего момента.       Дело в том, что я точно такой же, как и ты. Я тоже всю жизнь бегу — от страхов, ненависти и последствий своих ошибок. Единственное различие между нами в том, что я никогда ничего не забываю, даже без всяких дурацких фотографий. Думаю, это моё вечно проклятие — помнить. Я буду помнить всё до самого конца, пока однажды не исчезну из этого мира.       Так что уметь избавляться от памяти — в общем-то, довольно полезная способность. Я надеюсь, тебе и на этот раз ничего не помешает воспользоваться ей. Я не хочу просить тебя делать это ещё раз, но на самом деле мне бы правда хотелось, чтобы ты забыл Шин Хосока последних месяцев и осознал, что можешь быть кем-то большим.       Мне в самом деле жаль, Хосок-а, что в этом отвратительном мире есть множество прекрасных вещей, которые необходимо уничтожить до того, как они испортятся и начнут приносить боль.       P.S. Ноутбук оставляю тебе, пользуйся на здоровье».       Хосок спокойно, как в замедленной съемке, кладёт клочок бумаги на то же место, где тот лежал. Затем громко сглатывает в тишине и поднимается с кровати. Проходит до стола, где стоит ноутбук — сегодня он, как и вчера, не выключен. Сегодня на экране, как и вчера, раздел с фото. Но кое-что отличается: вместо бесконечных рядов с папками, Хосок видит только одну-единственную фразу: «Нет файлов».       «Мне больше не нужна моя память», — раздаётся эхо голоса в его голове.       И сразу же растворяется, как отдалённый и нереальный мираж.