Sick Boy

      Не имеет значения, как отчаянно ты стремишься изменить свою роль в этом повторяющемся спектакле: можешь надеть другой костюм и даже с нуля переписать все реплики — до тех пор, пока декорации вокруг продолжат оставаться смутно знакомыми, не сомневайся, тебя ожидает всё тот же финал.       Среди всех смутных воспоминаний Хосока о детстве особенно выделяется одно: как-то раз мама совершенно внезапно свозила его в национальный природный парк Сораксан, что в провинции Канвондо — почти четыреста тысяч квадратных метров горных пейзажей, лесных массивов и минеральных источников. Внезапность этой поездки заключалась в том, что она случилась всего через пару недель после их вынужденного переезда, или даже вернее сказать побега от старой безнадёжной жизни, пропитанной опиумным дымом и вонью аптечных препаратов. Будущее выглядело смутным и шатким, а концы едва сводились с концами.       Хосоку потребовалось немало времени, чтобы понять: то, что подтолкнуло его маму к этому шагу, на первый взгляд, совсем не разумному и даже в чём-то сумасшедшему — когда у них почти не было денег, постоянного жилья, когда к тому же они были раздавлены и опустошены после всего, что им пришлось пережить в старом доме — желание, рождённое одновременно из отчаяния и веры. Бросив все вещи в съемной квартире, сняв затем с банковского счёта кое-какие сбережения, она сорвалась на край страны вовсе не для того, чтобы проторчать несколько дней на природе и, перебиваясь самыми дешёвыми удобствами, побродить по диким местам из-за какой-нибудь странной прихоти. Она устроила это скромное семейное путешествие и лезла из кожи вон, чтобы сделать его действительно запоминающимся, лишь с одной конкретной целью. Ей просто нужно было как-то показать своему замученному, испуганному и сбитому с толку сыну, который почти всю сознательную жизнь был вынужден видеть лишь мерзкую изнанку действительности, что существует и совсем другой: большой и прекрасный — мир за пределами грязной трагедии в грязной квартире, какой-то неведомый ему прежде мир, ради которого имеет смысл жить и к которому стоит стремиться.       А кроме того, ей нужен был способ чётко обозначить точку отсчёта для их «новой» жизни. Той, что начинается с забвения и полного отречения от прошлых лет.       Благодаря её почти отчаянной решимости Хосок впервые осознал, что «счастье» — это нечто большее, чем просто чудное слово, которое часто попадается в детских книжках; он понял, что «красота» способна существовать за пределами экрана телевизора; до него только тогда дошло, что нет какой-то особой привилегии, которая бы чётко делила всех людей мира на живущих «там» (где светит солнце, кругом яркие краски и сияние улыбок) и «здесь» (где только отчаяние и бедность) — значит ему можно, как и всем, видеть своими глазами прекрасные вещи, испытывать возвышенные чувства и верить во что-то. Подобно героям его любимых фильмов, книг и телепередач, Хосок оказался волен исследовать огромный, разнообразный мир в поисках места, где когда-нибудь и ему суждено отыскать своё собственное счастье.       В утро первого дня, когда они с мамой бросили вещи в дешёвом гостевом домике и позавтракали бобовыми лепёшками на крыльце придорожной забегаловки, начался долгий поход вдоль головокружительных горных пейзажей: каждый шаг стал рывком к освобождению от оков застаревших шрамов, и всякий очередной поворот тропы открывал Хосоку какое-нибудь новое чудо. В тот день он действительно переродился в совершенно ином, чудесном мире с обновлённой душой, навечно запомнив чувство приятного опустошения: оно сбивало с толку и давало ощущение ограниченности, смутной потери чего-то важного — однако его прелесть состояла в том, что чистый лист можно было тут же закрасить любыми новыми впечатлениями, а впечатления захлёстывали так сильно, что казалось, можно нырнуть в них — и сразу же захлебнуться.       Но Хосок медлил. Неосознанно, и всё-таки он цеплялся в себе за состояние «чистого листа», прочно и навсегда связав его в голове с ощущениями комфорта и безопасности. В тот самый момент, когда Хосок утопал в пряных запахах позднего лета, когда цветы под ногами были в сотню раз ярче, чем краски его старого телевизора, когда восхищение от рукотворных памятников истории и культуры: древних буддистских храмов и статуй — переходило в восхищение детищами природы и становилось единым благоговением перед красотой Всего... Именно тогда, кажется, Хосок осознал, какой приятной и тёплой может быть мысленная пустота.       Ведь в этой самой пустоте, должно быть (даже скорее всего), он впервые услышал музыку. Как только в нём зародилось желание не просто увидеть, но и осознать красоту вокруг себя, пустой лист расчертили ровные линии — и вскоре по этим линиям, подчиняясь тончайшим колебаниям его души, побежали ноты.       Сильнее всего из всех чудес Хосока поразил горный пик с красивым названием Ульсанбави, режущий небо над горизонтом, в расплывчатых клочьях пепельного тумана: как будто прямо перед глазами, но в тоже время невообразимо далеко — мелодия, услышанная им в образе этой горы, оказалась самой мощной и впечатляющей. Ульсанбави манила своей недосягаемостью, таинственной силой — и все свои пока ещё очень скудные представления обо всём прекрасном и светлом Хосок нашёл в ней; восторг от мысли, что он находится рядом с чем-то настолько монументальным, был слишком силён для восьмилетнего мальчика и заставил его потерять голову.       Как бы мать ни старалась делать всё правильно, Хосоку, увы, не удалось привести из той поездки исключительно хорошие воспоминания. Честно говоря, спустя годы его память о светлых чувствах и будоражащих сердце открытиях продолжает постепенно растворяться и мутнеть. А самым чётким в голове, как это обычно бывает, остаётся эпизод, совершенно не связанный ни с восторгом, ни с радостью, пронизанный куда более болезненными ощущениями: тот, когда он вдруг оказался совсем один, слишком опьянённый своей внезапной свободой и окружающей красотой. Мать в это время была занята телефонным разговором с коллектором, который вечно донимал её в то время по поводу долгов, поэтому слишком поздно поняла, что случилось.       Хосок стремился достичь горы, не думая ни о чём, не глядя по сторонам и даже не оценивая расстояния: словно под гипнозом, он был полностью к ней приворожен. Но не имело значения, как быстро он шёл, — Ульсанбави продолжала возвышаться на прежнем месте, подобно каменному идолу, она была похожа на застывшее видение.       В то время как весь остальной мир внезапно переменился.       В какой-то момент — Хосок даже не успел понять, когда и как это произошло — вокруг него не осталось совсем ничего знакомого: ни мамы, ни каменной тропинки, по которой они брели, ни низенькой цветной аллеи, густо посаженной с обеих сторон — а лишь похожие друг на друга чёрные стволы, уродливые камни и наводящая жуть тишина. В одиночестве Хосок блуждал между деревьев, совершенно оцепеневший от страха, и изо всех сил старался не плакать: даже когда внезапно пошёл дождь, когда он упал и рассёк коленку о торчащий из земли корень — всё ещё околдованный, продолжал идти вперёд, видя далёкую гору своим единственным ориентиром, стремясь к ней, как к чему-то хорошему, чему-то светлому и способному стать для него спасением.       В то же самое время Хосок даже не мог понять, подходит ли он к горе ближе или всё-таки отдаляется. В какой-то момент до него дошло, что в своём паническом, застилающем глаза отчаянии без конца ходит кругами. Не имело значения, в какую сторону он пытался пойти и насколько быстро бежал, ноги, почему-то, неизбежно приводили его к одному и тому же месту.       Это был узкий клочок совершенно голой земли, из которого торчал толстенный, высушенный и покрытый бороздами ствол не то больного, не то просто очень старого дерева — чёрный, как уголь, и вонючий, как гниль. Несколько голых кривых ветвей, ещё держащихся на нём, издавали хруст на ветру, а земля вокруг корней была такой сухой, что покрылась трещинами. Застывшим казался даже воздух над этим местом: в нём стояло ощущение, хорошо знакомое Хосоку из жизни с отцом — дух медленно надвигающейся смерти. Хосок инстинктивно отворачивался от этого неприятного зрелища, но то преследовало его с точно такой же фанатичностью, с какой он сам преследовал далёкий образ горы. Бесконечное количество раз он возвращался на то место по какому-то странному стечению обстоятельств: это было страшно — всё равно что быть запертым в комнате без дверей или привязанным к столбу на цепь, как собака. Дрожащий от испуга, Хосок мог сколько угодно стирать подошвы на кроссовках и пальцы ног в кровь, но все его суетливые действия приводили только к тому, что он оказывался на пороге одного и того же разочарования — запутавшись в тропах, возвращался к умирающему дереву, и проклятый запах смерти настигал его вновь и вновь.       Ему не хватало воображения осознать, как такое вообще возможно. Для него это выглядело попаданием в какую-то изощрённую пространственно-временную ловушку: разве могло быть логическое объяснение тому, что он, пробуя разные дороги, идя с разной скоростью, попадал в сети своих же собственных следов и был вынужден раз за разом приходить туда же, откуда начал?       Работники парка нашли Хосока где-то через три часа после того, как он потерялся, прямо под тем самым деревом: сидя на земле и обнимая руками колени, он был испуган и страшно рыдал. Успокоиться ему не удавалось вплоть до самого вечера, и даже ночью в гостинице Хосок несколько раз просыпался и вскрикивал, уверенный, что по-прежнему блуждает в лесу и видит всё тот же повторяющийся кошмар.       Взрослые по-своему восприняли его истерику, и, сколько бы он ни старался объяснить, что испытывал, всеми доступными тогда словами, не понимая точного значения и половины нужных слов из-за возраста — никто так и не осознал, кроме него самого через много лет: те слёзы не имели никакого отношения к страху, боли или же шоку от одиночества. Захлёбываться в диких рыданиях его заставило совсем другое — встреча с таким чувством, которого он прежде не знал. С безысходностью. Это чувство оказалось для него чем-то поистине кошмарным, и чем дольше он думал об этом, тем отчётливее понимал, что ни одно из других чувств, которые принято считать по-настоящему болезненными, не оказало на него подобного эффекта: ни обида от издевательств сверстников, ни леденящий внутренности ужас к отцу, ни мучительная жалость к матери — ничто не шокировало его сильнее осознания, испытанного в тот день. Суть этого осознания заключалось в том, что бывают ситуации, где ты не в состоянии что-либо изменить, сколько бы ни старался. И что, вне зависимости от приложенных усилий, будешь вынужден вечно получать один и тот же результат.       В течение следующих пятнадцати лет своей жизни Хосоку оставалось лишь подтверждать это осознание, снова и снова.       — Прости, — он лежит на кровати, в ворохе смятого в комок белья, и слышит придавленный голос Минхёка. Сейчас даже помехи на телефонной линии не мешают различить интонацию разочарования, которой наполнено каждое его слово.       — Почему ты извиняешься? — шевелятся только губы, в то время как всё остальное лицо остаётся оцепеневшим и неподвижным.       — Я... ну просто я... — голос звучит до того обречённо, что впервые за долгое время Хосок почти узнаёт в незнакомом человеке на другом конце провода того самого безобидного и простодушного Минхёка, которого он знал полгода назад. — Мне так жаль, что я ничего не могу сделать.       «А что здесь вообще зависело от тебя?» — Хосок закипает от раздражения, испытав резкий прилив беспричинной ненависти, но ему слишком тяжело огрызаться вслух.       — Я позвоню тебе сразу, если узнаю что-нибудь, — бормочет тот, наконец.       Ну да. Только вот, есть ли в этом вообще смысл?       — Знаешь, я... — Минхёк на мгновение спотыкается, точно спрашивает себя, правильно ли сейчас говорить что-то ещё: знает ведь, что сделает хуже — но равно не выдерживает, эгоист: — Вряд ли теперь уже есть какой-то толк в подобных словах...       — Мм? — Хосок отзывается машинально: без интереса, а даже с напряжением, если не предостережением в тоне.       — Как бы это ни выглядело со стороны... и что бы я не говорил... на самом деле, где-то в глубине души мне всё же до последнего казалось, что с тобой у Кихёна всё сложится. Потому что месяцы, проведённые вами вместе... они словно были для него особенными. И даже в те моменты, когда что-то по-настоящему ужасное происходило или могло казаться, что дела идут хуже и хуже, я не переставал замечать, что нечто в нём всё-таки переменилось в лучшую сторону. Это не было какой-то конкретной чертой — просто смутное ощущение... Честно говоря, я ещё никогда не видел Кихёна таким живым до этого: ни пока он жил с Чангюном, ни уж тем более после. Было ли это что-то «счастьем»? — такого я не могу сказать, и всё же... рядом с тобой Кихён находился на своём месте, вот что я постоянно думал.       Хосок примерно секунду слушает воцарившуюся тишину и сбрасывает вызов — не думая, просто на автомате, чтобы не слышать больше ничего. Рука с зажатым в ней телефоном падает на одеяло и остаётся лежать там, не шевелясь. Во всём теле будто не остаётся ни капли жизни — это уже тело какого-то мертвеца, бледное и обескровленное. Прямо сейчас Хосок не слышит даже стука собственного сердца в полной тишине, когда закрывает глаза, и почти не ощущает, что дышит. Одни лишь его мысленные вопли раздаются слишком громко в отчаянной и бессмысленной попытке всё заглушить.       Всё верно, ничего не меняется. Хосок снова чувствует себя как тогда, в детстве: есть маленький и бессильный он, есть страшный и враждебный мир вокруг, в котором всё кажется незнакомым, и есть некое далёкое и расплывчатое счастье, к которому по необъяснимой причине продолжает рождаться глупое и совершенно непреодолимое влечение в сердце. Он снова и снова собирается с силами, чтобы броситься к нему сквозь все препятствия: не способный понять, далеко оно или близко, в какой точно оно стороне, то замечая, то снова надолго теряя это счастье из виду — Хосок вынужден оставаться ни с чем и возвращаться к началу. Раз за разом. Нет никакой разницы, как именно случаются события в его жизни, ведь по сути они все представляют собой одно и то же. Начиная с веры во что-то или даже скорее в кого-то, он абсолютно всегда приходит к осознанию своего ничтожного одиночества, которому не будет конца.       В какой-то момент Хосок начал осознавать, что есть чувство ещё ужаснее, чем проходить по одному и тому же кругу снова и снова. Хуже — надеяться, что ты идёшь вперёд. Это никак не зависит от внешних обстоятельств, лишь собственный никуда не ведущий путь: сколько раз за последнее время он обещал себе, что изменится и станет счастливым? Ты ведь теперь знаешь всё, понимаешь, как жить и к чему стремиться, ты в силах избавиться от мрака своей душе, сделать свою жизнь достойной — сколько же раз он, захваченный воодушевлением, повторял себе эти слова? Сколько раз он был уверен, что наконец-то всё понял, а значит сможет начать жить по-настоящему: в согласии с душой, в искренней любви к окружающим, не испытывая сожаления ни за один прошедший миг? События последних месяцев на самом деле многому его научили: как ценить себя, быть благодарным, проявлять заботу к людям и вообще худо-бедно понимать мир — но почему же в реальности оказывается так тяжело применять все эти знания? Почему он кажется себе повзрослевшим внутри, но продолжает поступать так, что выглядит со стороны импульсивным ребёнком?       Хосок прокручивает в голове минувшие события на отрезке, начиная с того рокового дня, когда они с Кихёном впервые нормально заговорили — свою последнюю жизнь — и всё больше думает о том, что изменить что-то здесь было не в его силах. Раньше он часто занимал себя такими мыслями: «Что я сделал не так? Мог ли я где-то поступить иначе, чтобы избежать подобного исхода?» — а теперь ему впервые кажется, что, вне зависимости от его поступков, результат бы не изменился. Словно судьба уже заранее прописала концовку истории, поэтому не имело значения, каким путём он прошёл, какие преодолел невзгоды и что за осознания принял для себя — заявляя о себе раньше времени развешанными там и тут чеховскими ружьями, финал был определён вне зависимости от всего этого.       И самый навязчивый вопрос, который Хосок очень хотел задать Минхёку, пока тот рассыпался в извинениях за события, на которые не в силах был повлиять — а должен ли он вообще пытаться искать Кихёна? В конце концов, тот ушёл по своей воле и ясно дал понять, что уходит — неважно, что даже не потрудился объяснить конкретную причину. Просто... это всё выглядит как попытка идти наперекор его свободной воле. С какой стати Хосок имеет право менять то, что решили за него?.. Тем более что Кихён не просто бросил его со скандалом из-за чёткого повода и вернулся в свою прошлую жизнь — а исчез, не оставив следов после себя, буквально за одну ночь оборвав все связи. И даже его лучший друг понятия не имел о том, где он теперь. В ресторане сказали, что Кихён внезапно взял отпуск, и отказались сообщать детали. Это похоже на каприз судьбы, с которой невозможно спорить.       Если задуматься, то сценарий, по которому существует Хосок, налажен просто превосходно. Меняется только содержание середины: того, что лежит между каждой встречей и расставанием — банальное начало и банальный конец, которые, впрочем, тоже умудряются изумлять всякий раз по-разному. Так разве должен Хосок перечить? Если в прошлые разы, с другими людьми, он просто-напросто стирал все воспоминания и сбегал ещё до того, как успевал осознать себя брошенным, то почему теперь ему следует поступить иначе? Ведь где-то впереди его уже наверняка ждёт новый, точно такой же размеченный на оси пространства и времени круг.       Но... Нет. Чем дольше Хосок думает об этом, тем отчётливее понимает: этот раз отличился чем-то особенным. Кихён... он удивительный. Он не такой, как люди из его прошлого, и никогда не будет похожим на тех, кого доведётся встретить в будущем. Кихён по какой-то причине уникален, и ещё одного такого же человека, как он, существовать попросту не может. Поэтому неясно, как он вообще умудрился получить роль в таком заурядном сценарии, в паре с настолько скучным и безвольным человеком, как Шин Хосок.       «Я не хочу забывать тебя. Не могу даже думать о том, чтобы начать с кем-то другим всё сначала...»       Эти слова вызывают жалость к себе. Имеет ли он право говорить подобное? В своём безнадёжном положении, как смеет он сопротивляться? Очередной отрезок его жизни — самый тяжёлый, самый мрачный, но при этом самый эмоциональный, местами очень даже счастливый и безусловно судьбоносный... продолжает становиться частью прошлого, оставляя после себя только смутные образы и притупленную боль. Воспоминания тают одно за другим, их неизменно уносит ветром, а Хосок бежит следом, как идиот, словно в силах за ним угнаться. Он посмеялся бы над собой, будь у него силы хотя бы на улыбку — нет, это невозможно, ты же знаешь.       В какой-то момент воздух в комнате начинает сжижаться, как кипящее масло — ни с того ни с сего, тело насквозь прошибает леденящий пот. Всё вокруг сразу же плывёт в сером тумане с контрастными, беспорядочно мелькающими вспышками, и чёткость окружающего мира постепенно пропадает. После этого что-то очень тяжёлое ударяется плашмя о рёбра, вжимая спиной в матрас, будто пытается раздробить кости — Хосок понимает, что не может дышать. Буквально каждая секунда обращается для него в борьбу за глоток кислорода, но даже горло с трудом действует как надо, его будто перетягивают поперёк куском бечёвки.       Все предметы кажутся теперь не просто расплывчатыми, а даже какими-то нереальными. И не остаётся ничего, кроме собственного трясущегося тела, страшного давления на грудь и шума в ушах, который продолжает нарастать: остальное — фантазия, отпечатанная в памяти картинка того, как должен выглядеть окружающий мир. Никакого прошлого и никакого будущего. Даже настоящее — это один сплошной и бескрайний страх, накрывший волной и душу, и тело. Самое жуткое, что из этого нет выхода. Хуже всего то, что любое действие не приведёт ни к чему. Можно кричать, бегать вперёд и назад, пытаться сделать что-то, а можно просто лежать и ждать, пока задохнёшься — конец всё равно один. Ты упрямо движешься к ужасной развязке и никак не можешь это предотвратить.       Хосок хватается за мгновение, когда к телу возвращается контроль, и резко садится в кровати, согнувшись, обхватив голову. Волосы кажутся влажными, как из-под душа, и резко кружится голова. Ощущение такое, словно он очень долго тонул в болоте и теперь, с трудом достигнув поверхности, пытается хватать губами спасительный воздух — тот едва наполняет собой раздражённые лёгкие и со свистом выходит наружу. Сердце колотится так сильно, как будто вот-вот разорвётся и лопнет. Пот всё ещё стекает по коже в огромных количествах, и все внутренности как будто собираются вылезь наружу. На мгновение Хосоку кажется, что он вот-вот умрёт.       Панические атаки случались с ним и раньше — но в этот раз всё слишком сильно, слишком ощутимо, слишком... реально. Паника выглядит куда более осязаемой, чем находящийся вокруг материальный мир: её можно коснуться и в ней можно утонуть. Хосок знает где-то в глубине души, что это всё просто очень хороший обман восприятия, и с ним в любом случае не случится ничего страшного, надо только успокоить себя. Вот только, легче ли ему от этого? — почему-то нет, ничуть. Его дрожащее, существующее само по себе тело отчаянно нуждается в чём-то, чтобы прийти в норму. Разум просто мечется из угла в угол, как перепуганная до смерти кошка в движущейся машине. Чего же ему так не хватает? — Хосок вскакивает и начинает смотреть по сторонам, не имея ни малейшего понятия, что всё-таки ищет. В конце концов, даже стены начинают на него давить: комната сужается до размеров картонной коробки — приступ клаустрофобии выгоняет прочь из квартиры без куртки, в одних только резиновых тапках: Хосок бежит, словно спасается от пожара — на самом деле, чувствует: если свежий воздух на улице ему не поможет, то не поможет уже ничего.       В подъезде он машинально пинает в сторону своего худшего соседа — облезлого кота, который как будто почувствовал неладное и вылез поинтересоваться, что происходит.       Ещё ему кажется, что он слышит голос, зовущий его по имени где-то на лестнице — но пробегает мимо, не останавливаясь.       Снаружи действительно становится легче. Во всяком случае, давление на грудь сразу ослабевает. Но зато сильнее хватает в тиски это смутное, но навязчивое желание — чем-то заполнить пустоту, за что-то уцепиться и найти хоть какую-то опору в мире расплывчатых образов. Захваченный диким ужасом перед безысходностью, Хосок просто ищет что-то, что поможет ему почувствовать себя лучше. Нечто, способное успокоить его и внушить мысль, что есть какой-то смысл стремиться к чему-то дальше. В мире, где всё предопределено и просчитано... даже в таком мире должен быть смысл.       Хосок бежит изо всех сил, разгребая ладонями вязкий мрак и пытаясь оторваться от собственного страха. Ему теперь всё равно, где он окажется: кругом остаётся одно бескрайнее тёмное пространство, а дома, дороги и деревья перестают существовать. Несмотря на это, он постоянно спотыкается и ударяется о материальные предметы, ощущая себя так, как будто это ужас, обретя каким-то образом плоть, хватает его липкими щупальцами. Больше нет цели, нет ориентира, а только бессмысленное блуждание в темноте: когда Хосок всё-таки понимает, что только зря расходует на это силы — он замирает, как вкопанный, тупо уставившись в пустоту. И ничто не настигает его сзади.       Всё, чего он боится, живёт в нём самом, и всегда жило. Это ещё одна безысходность, с которой нужно смириться.       «Зачем это всё?» — больше всего на свете ему хочется закричать сейчас, да он и так кричит, но только мысленно: отчётливо видит, как сгибается от бессилия и даёт всем эмоциям выйти наружу из себя, в неподвижный воздух — но потом вслушивается и осознаёт, что вокруг всё ещё до ужаса тихо. Что-то в груди до той степени оцепенело, что больше не способно шевелиться. Что-то ломается в коленях, и Хосок падает на асфальт.       «Кажется, мне только и остаётся теперь, что умереть...»       — Ах, вот ты где.       Он даже не представлял раньше, что человеческий голос способен обладать такой удивительной силой. Эти слова звучат так тихо, едва касаются ушей — но рвут кокон ужаса в клочья и за считанные мгновения выдёргивают Хосока в реальный мир. Следом за этим жёсткая, но тёплая рука внезапно хватает его за плечо, и её прикосновение заставляет прийти в себя окончательно.       — Ну ты и зигзагов, конечно, тут наделал...       Хосок резко оборачивается — всё его мрачное наваждение не просто пропадает, а обваливается с грохотом — и различает во мраке фигуру человека, которого даже не может сразу узнать. А когда всё-таки узнаёт, то ловит жутчайшее ощущение дежавю: грубое, даже раздражённое лицо мужчины с мягким взглядом, где едва различимо мерцают сожаление и глубоко затаённое бессилие — оно принадлежит его арендодателю, который живёт этажом ниже. Скорее всего, его же окрик Хосок слышал внизу.       — Идём, — шепчет тот, ничего не спрашивая, ничему не удивляясь. Всё ещё находясь мыслями на грани порядка с хаосом, Хосок послушно встаёт и плетётся следом.       Раньше он никогда не был у своего соседа в квартире. По планировке та очень похожа на его собственную, но по атмосфере не имеет ничего общего с той полупустой, невыразительной коробкой. Абсолютно всё тут, начиная с дверного коврика, на котором вышито «Добро пожаловать», и заканчивая занавесками на окнах цвета спелого персика, внушает спокойствие и уют. Хосок уже научился неплохо читать людей, разглядывая места, в которых те живут: успокоенный здешней атмосферой, он с готовностью принимает заботу и помощь.       — Держи, — морщины на лице этого человека разглаживаются довольно редко, но уж когда так происходит, оно сразу же становится круглым и добрым, как у ребёнка.       — Спасибо, — Хосок улыбается, даже не через силу, принимая у него из рук чашку с горячим чаем.       Мир вновь принимает осмысленные очертания. Хосоку кажется, что его пинали и душили без перерыва где-то часа два: голова раскалывается, а всё тело страшно ломит и морозит — но в мыслях, по крайней мере, больше не остаётся никакой дряни. Всё то, что звенело в его голове всего лишь десять минут назад, теперь он с отвращением пытается вымести. Вот же мерзость. Должно быть, это и значит — «потерять голову». Хосок давно предчувствовал в глубине души, что рано или поздно с ним точно произойдёт нечто подобное, даже готовил себя к этому — но накатившее сегодня чувство оказалось куда хуже любых его ожиданий. Больше всего он испугался того, что с первой до последней секунды приступа не мог отдавать себе отчёта ни в происходящем, ни даже в собственных действиях. Значит, в любой момент мог сотворить какую-нибудь глупость.       — Спасибо ещё раз, — бормочет он, не скрывая радости от того, что кошмар обошёлся без последствий.       — Мне кажется... что всё это уже было, — неожиданно произносит мужчина, прислонившись спиной к яркой занавеске и пристально глядя куда-то в пространство по диагонали. — Хотя я никогда прежде не поил тебя чаем и уж тем более не гонялся за тобой по улице...       — Это потому, что я уже был таким? — мягко перебивает Хосок, уставившись в свою кружку помутневшим и грустным взглядом. — В конце этой зимы... вы вечно заботились обо мне и говорили, чтобы я был осторожен, если не хочу закончить жизнь плохо. Но я никогда не слушал вас и даже не пытался понять, что и для чего вы мне внушали. Теперь... мне за всё это стыдно. И я чувствую себя так, словно провалился в яму, о которой вы меня множество раз предупреждали.       Мужчина качает головой, тепло улыбнувшись — и эта улыбка оказывается самым тёплым из всего, что Хосок видел в этой квартире — затем смотрит на него с трогательной заботой. Едва уловимо мигает свет. Занавески колышутся в такт порывам ветра.       — Ты не был таким, — говорит он наконец. — Полгода назад я встречал каждое утро безмозглого ребёнка, который относился к собственной жизни наплевательски и даже не хотел понимать, во что она превращается. Он бездумно прожигал дни, уничтожая себя и своё будущее, зажмурив глаза, шёл прямо по краю могилы — в пустоту, — повисает долгое, многозначительное молчание, в котором Хосок чуть не роняет кружку на стол. — Теперь я вижу перед собой взрослого человека, пускай даже отчаявшегося и потерявшего ориентир. Того, кто изо всех сил попытался бороться за лучший мир для себя и изменить что-то, но потерпел неудачу.       — Ничего я не пытался изменить, — цедит Хосок, отчаянно сжимая мокрые, ошпаренные кипятком пальцы. — А даже если и пытался... всё это бесполезно.       — Ты можешь не замечать этого, — продолжает мужчина, приподняв ещё сильнее уголки сухих, сморщенных губ. — Но вообще-то, ты очень изменился.       Хосок пристально смотрит на свои руки. Это руки того же человека, которым он был несколько месяцев назад? Эти руки, научившиеся дарить поддержку без единого слова, сумевшие заново лечь на клавиши синтезатора и те, которые не раз сжимались в кулаки для защиты тех, кто дорог. Но это также и руки, которыми Хосок однажды разбил скулу своему лучшему другу, которые он заставлял приставить к шее Чангюна нож, и те, что одну за другой доставали из пачки успокоительные таблетки. В судьбе этих рук — он сам.       — Я ничего теперь не понимаю, — бормочет Хосок, скользя взглядом по каждой морщинке на коже, по каждой ранке или шраму. — Что мне теперь делать... куда идти. Нет ни малейшей идеи. Кажется, за что бы я не взялся сейчас, всё будет бесполезно. Вполне возможно, что я просто устал от разочарований... Нет больше сил дальше испытывать эту боль. И нет больше желания что-то пробовать. Мысли о будущем заставляют меня задыхаться.       — И что теперь, в могилу?.. — тот фыркает, усмехнувшись и показав зубы. — Это понятно, всё и не должно быть так просто... Но я не стану говорить тебе ничего вроде: «не ты один страдаешь, так что не ной, ты ничем не лучше других» — не в этом дело... Может, тебе поможет такая мысль: хотя люди и не устают твердить постоянно, мол, жизнь коротка, моргнуть не успеешь, как сдохнешь — я возьму на себя смелость заявить, что не так уж всё и плохо. Мне вот, к примеру, пятьдесят девять лет... не могу утверждать, конечно, что и ты доживёшь до пятидесяти девяти... но если вдруг получится, тогда можешь быть уверен, что большинство вещей, доводящих тебя сейчас до безумия, перестанут казаться значимыми к тому времени и просто помутнеют в памяти. Человеческая память — предательская, но порой всё же очень удобная шутка. Столько всего замечательного произошло... и ужасного тоже... но я больше не переживаю из-за этого сильно. Просто принимаю как есть.       — И «груз прожитых лет» вас не тяготит? — Хосок неожиданно вспоминает недавние слова Кихёна.       — Я вообще не любитель волноваться по поводу того, что уже прошло мимо, поэтому... не то что бы, — он отходит от окна и садится напротив, всё ещё с какой-то томной улыбкой. — А ты ведь не такой, верно? В наше время молодёжь откуда-то взяла идиотскую привычку слишком много думать о своей жизни и без конца рефлексировать... хотя, может, не так уж это и плохо. Надо просто настраивать мысли на позитивный лад.       — Однажды наступит и белая полоса, верно?.. — вяло поддакивает он.       — Да даже если и не наступит... Опять же, суть совершенно не в этом. Ты должен просто вдолбить в себе в голову, что мир — он огромен и удивителен, полон вещей, которые стоят того, чтобы хотя бы раз их попробовать. Целые сотни тысяч мест для посещения, миллионы чувств для познания и миллиарды ситуаций, в которых можно оказаться... как минимум, это всё безумно интересно. И, просто задумайся: неужели ты возьмёшь и лишишь себя всего этого просто потому, что твоя жизнь не складывается?.. Жить можно просто ради нового опыта. Глядишь — с чем-нибудь и повезёт. А если нет... ну значит, хотя бы жалеть будет не о чем. Да и в любом случае всегда можно будет вспомнить какую-нибудь приятную мелочь.       Хосок слушает его с растерянностью: эти слова не вяжутся с тем, что он привык слышать, и особенно от людей, умудрённых опытом. В этой точке зрения чувствуется какая-то притягательная простота, но в то же время она и сложна по-своему. Не так-то легко, всё же, принять такой бесхитростный смысл жизни, но если получится — должно быть, она тут же станет проще в сотню раз.       — В общем, неважно, насколько ужасный период ты переживаешь... даже если тебе плохо до тошноты... знаешь, я не жду, что ты запомнишь все мои слова. Скорее всего завтра же ты опять продолжишь совершать прежние ошибки, наступать на старые грабли и тонуть в мыслях, от которых обещал навсегда избавиться. Только не надо говорить «Я так слаб, я абсолютно безнадёжен, потому что ничего не могу с собой сделать». Все люди такие, по крайней мере большинство. Сначала они слушают, что им говорят, и слёзно обещают стать лучше — а потом всё равно полагаются исключительно на свой внутренний голос, который имеет привычку время от времени говорить очень мерзкие вещи. Только в кино герои собираются с силами и за раз меняются навсегда. А в жизни настоящие перемены проходят незаметно, — он ещё раз смотрит на него, чуть ли не с гордостью, и Хосок чувствует себя неловко. — На самом деле, разные люди всегда по-разному отвечают для себя на одни и те же вопросы, поэтому в советах и убеждениях я не вижу никакого смысла. Есть лишь одна однозначная для меня истина, которую я хочу так тебе сейчас вдолбить, чтобы она плотно засела в твоей голове впредь и никуда оттуда не уходила, что бы ни произошло: жизнь — это дар. Пока ты жив, абсолютно всё можно преодолеть. Умрешь — и там уже точно без всяких вариантов. Поэтому смерть — это единственная настоящая безысходность, а всё остальное так... временный ступор. Пока ты жив и как следует заботишься о своей жизни, я считаю, ты на правильном пути.       Хосок отводит взгляд. Он не сразу понимает, почему больше не может заставить себя взглянуть в ясные, сияющие добротой глаза этого человека — а потом осознаёт, что мир вокруг опять становится мутным. На этот раз не потому, что внутри него что-то ломается, а по куда более банальной причине. Хосоку не хочется плакать. Он даже не видит никаких веских причин для слёз — но горло упрямо сводит, челюсть подрагивает, а по щекам предательски стекают горячие капли. До чего же стыдно. Он не может никак остановить это. Почему я так слаб? К нему, несмотря ни на что, продолжают возвращаться подобные мысли. Всхлипы один за другим вырываются из горла, нарушая сокровенную тишину. Отвратительно. Просто отвратительно.       И чем больше он себя сдерживает, тем сильнее раскалывается голова — это надоедает. Хосок просто не может остановить поток невнятных чувств, рьяно рвущихся из него наружу. И он всё ещё понятия не имеет, что хотел бы сказать, будь у него возможность внятно говорить; каждое слово оправдания кажется тут глупым и неуместным. Поэтому он обрушивается на стол и просто рыдает, отбросив всё, просто позволив этому быть, заранее зная о том, что станет злиться на себя за минуту слабости. Мир отходит на второй план — остаётся только невысказанная боль бессилия. Самая странная и самая страшная боль.       Его собеседник молча встаёт, уходит в другую комнату и возвращается через пару минут с салфеткой. Хосок вытирает глаза, высмаркивается, стараясь не смотреть на него — в груди щемит так сильно, что воздуха перестаёт хватать. Изнутри давят слёзы, а снаружи — стыд. Хосок внезапно начинает жалеть о том, что не расплакался тогда, на берегу реки, рядом с Кихёном, в его тёплых объятиях. Это было бы куда лучше, чем лить слёзы теперь, на кухне у чужого человека. Но тогда он схватился за свою гордость, которая уже ничего не стоила. Честно говоря, он вечно заставлял Кихёна быть с собой искренним — но сам боялся показывать при нём свои настоящие чувства.       Наплакавшись вдоволь, Хосок чувствует облегчение. Приступ довольно быстро проходит: чтобы успокоится, ему больше не нужно кричать о своих эмоциях настолько же долго, как в детстве. Всё ещё виновато поглядывая на хозяина квартиры, он благодарно кивает. И не представляет даже, что стало бы с ним без этой встречи. Боится представлять.       — Но всё же... — думая о том, чтобы уходить, Хосок кое-что вдруг вспоминает: — Вначале вы сказали, что у вас от нашего разговора нечто вроде дежавю... отчего это?       — Даже не знаю, — тот снова встаёт у окна, рассеянно улыбаясь. — Честно говоря, я довольно часто ловлю себя на мысли, что видел какие-то события во сне... или то был не сон? Или мне просто показалось?.. Настоящее накладывается на смутные образы в прошлом, а бывает что смешивается с какими-то событиями, которых не могло быть в моей жизни и вовсе... Неужели это ранний маразм?..       — У меня тоже бывает что-то подобное, не беспокойтесь. Мозг по-всякому умеет людей обманывать.       — А что, если все эти путаные чувства — прямое подтверждение тому, что весь наш мир постоянно ходит по кругу?.. — выпаливает мужчина: его глаза загораются — он будто бы только и ждал момента, чтобы поделиться своей теорией: — То есть, всё, что случается с нами сейчас, было и с кем-то другим до этого. Абсолютно каждое событие наших судеб... оно уже было прожито когда-то людьми, так или иначе — может быть, на подсознании я это ощущаю? И чувствую некую связь со временем? Знаю, звучит глупо но... Сам подумай: даже среди миллиардов возможных чувств... найдутся ли такие, которых за всю историю мира ни один человек ещё не испытывал? Это вряд ли. Поэтому, возможно, что вся жизнь сама по себе — это лишь бесконечный цикл повторений, и мы с тобой вовсе не первые, кто сидит вот так и произносит подобные слова. Это банальность, да. Но было бы парадоксально, если бы мысль про то, что мир банален, не казалась банальностью...       — Звучит невесело, — Хосок растерянно улыбается.       — Но зато если так подумать, то чувствуешь себя менее безнадёжным, разве нет?..       — Как по мне, ни малейшей разницы. Ведь я всё равно не знаю, как другие люди поступали на моём месте и к чему это их привело...       — Вот поэтому я и думаю, что очень важно меняться на протяжении жизни, — тот замечает, на первый взгляд, ни с того ни с сего, — а не упрямо упираться в одно и то же. Даже если ты никак не можешь повлиять на поток событий, в твоих силах решать, куда в нём двигаться. И если есть возможность поступать по-разному всякий раз, когда впереди встаёт одна и та же проблема, однозначно есть смысл ею воспользоваться — это всё равно что примерять на себя опыт других людей, опять и опять. Однажды, глядишь, и повезёт нарваться на верный путь, — он смотрит на Хосока так, как будто видит его насквозь. — Это, казалось бы, очевидные вещи, но многие люди всё равно так отчаянно придерживаются собственных взглядов и выводов, что не могут отказаться от них даже тогда, когда это очевидно не приносит никакого толку. Некоторые просто боятся делать что-то вразрез с привычным, потому что начинают думать, что этим предают самих себя или идут против судьбы... но человечеству разве не для того были когда-то даны воля и разум, чтобы мы отличались этим от планктона, который может лишь вяло плыть по течению и ничего не решает сам?..       Возвращаясь домой, Хосок думает об этих словах: до какого-то момента они не представляют особой важности — всего лишь очередной совет очередного человека, который вздумал учить его; совет, который кажется правдивым — Хосок чувствует где-то в душе, что он правдив — но знает, что едва ли сможет что-то из него извлечь и просто будет знать для себя, как ещё одну прописную истину. Но потом что-то вдруг щёлкает в голове. Против воли, он вспоминает Кихёна. Сердце сжимается так сильно, что снова хочется зарыдать: казалось бы, ещё совсем недавно они сидели, тесно прижавшись друг другу, и тихим шёпотом он говорил...       «Ты не от других людей бегаешь... только от собственной личности».       Хосок не сразу понимает, что это было. Осознание пока не собирается в кучу, оно больше похоже на облако рассеянного света, смутно маячащее где-то вдалеке, на краю его разума — и всё же он чувствует, что почти ухватился в нём за что-то важное. Серьёзные и судьбоносные мысли, которые сами по себе звучат как пустота, формируют нечто красочное и весомое, когда собираются вместе. Хосок привык бездумно бежать на свет, но в этот раз он решил не прорываться к озарению через силу, а подождать, пока всё прояснится само. Ведь он уже на пороге нужной мысли, и остается только дождаться, пока наступит нужный момент.       Расплывчатые и неуловимые идеи действительно обретают очертания в тот же день, совершенно неожиданно, как морское дно, над которым успокоились волны: в какой-то момент Хосок вдруг решает сыграть на синтезаторе. Его гибкие пальцы лавируют между аккордами, извлекая чарующие звуки — именно это провоцирует в голове импульс, собравший разрозненные предчувствия в одно чёткое осознание.       Если он зажимает клавиши для аккорда «ля минор», то не ожидает ведь услышать «до мажор», верно?.. Тогда почему же он ждёт, что события в его жизни начнут течь как-то иначе, если он сам раз за разом толкает их в привычную колею? Почему мир должен меняться, если Хосок сам не даёт ему повода? Подобные ожидания напрочь противоречат законам физики и здравого смысла.       Если согласиться с Кихёном и признать, что в конце каждого круга повторяющихся событий Хосок «забывал себя», выходит, что он также бесконечно пытался убедить свой разум, что несколько его предыдущих личностей надёжно спрятаны под замками внутри сознания, вместе с памятью обо всех людях, которые сделали эти личности мёртвыми.       Но правда в том, что не было никаких разных личностей. Он всегда был одним и тем же, просто раз за разом начинал всё сначала. Сценарий его жизни проигрывался, но при этом никогда не переписывался, а менялись только актёры: те, что в конце концов стали всего лишь образами. Хосок любил кого-то, доверял своё хрупкое сердце — и получал его назад разбитым. Даже у него самого была роль, которую он отыгрывал безупречно, потому что никогда не учился, черт возьми, на собственных ошибках. У него была роль человека, который только принимает всё и никогда не сопротивляется. Который не просит ни у кого извинений, не испытывает сожалений и злости. Который без конца смиряется с причинённой себе болью, говоря: «Что ж, похоже, всё так и должно быть».       Не должно. Хосок понимает это, и злоба в нём вскипает с новой силой, превращаясь в истерию. Кихён не должен был его бросать. Он думает о себе, о своём страшном отчаянии, которое испытал из-за его решения уйти непонятно ради чего, и неожиданно тонет в ярости. Почему я должен мириться и спокойно отпускать ему это? У Кихёна нет привилегии быть прощённым без объяснений. Хосок ловит себя на мысли, что готов по-настоящему возненавидеть его, впервые в жизни. Он просто хочет взглянуть ему в глаза и спросить, что это всё, чёрт возьми, было.       Теперь он всем хочет взглянуть в глаза. Всем тем, кто когда-либо его обидел и предал.       Хосок хватает с кровати подушку и швыряет её в стену изо всей силы — раздаётся оглушительный хлопок. Хватит уже молча сносить всё. Самое время стать другим: не безвольной тряпкой, которой можно вертеть как вздумается — а человеком, у которого есть свои чувства и права. У Хосока есть полное право потребовать с Кихёна ответа. «С какого перепугу, собственно, должен извиняться тот, кому сделали больно?..» — между прочим, это его слова. То есть, Кихён и сам прекрасно осознавал свою вину и почти наверняка понимал, что делает подлость, он ведь всё-таки не идиот.       Но что, чёрт возьми, заставило его так поступить? Тут должна быть веская причина, которую необходимо выяснить. Учитывая все смутные обстоятельства, вины Кихёна в этом может и вовсе не быть... но нет, прежде чем строить предположения, Хосок должен решить, что ему делать.       Для начала, отогнать от себя мысли о побеге. Ведь даже если он никак не может повлиять на происходящие события, всё же есть кое-что, что до сих пор под его контролем и всегда будет — собственная память. Что бы ни случилось, его память всегда будет с ним, и лишь он сам решает, как поступать с ней. Хосок должен отказаться забывать Кихёна и его поступок, даже если это будет похоже на обиду или желание отомстить. Впрочем, чтобы до такого не доходило, он также откажется от всякого осуждения и злобы до тех пор, пока не добьётся внятных объяснений. Остаётся дело за малым — как-то найти Кихёна и поговорить с ним.       Есть ли какие-то зацепки?.. Хосок машинально оглядывается по сторонам — ответ сам приходит ему на ум, буквально в глаза бросается, будто того только и ждал. Хосок рад, что забрал из квартиры Минхёка красочный плакат, где говорится о прослушивании в «Пьяной вишне», и положил его себе на стол, иначе бы просто про это не вспомнил. На самом деле, нет никакой гарантии, что Кихён придёт туда — а даже логичнее предположить, что его там не будет. Хосок просто не может представить, с чего бы тот решил принять приглашение Чангюна, к которому сначала отнёсся с пренебрежением. А впрочем... совсем недавно он также не мог представить, чтобы Кихён бросил его так просто. Что-то переменилось, верно? Никакие варианты нельзя исключать. Особенно если вариант — единственный.       Мероприятие состоится через четыре дня. Должен ли Хосок предпринимать что-то до того времени? Он подумал и решил успокоиться. Ему определённо нужно вспомнить, как держать себя в руках, прежде чем снова говорить с Кихёном.       Почему-то он уже уверен, что непременно с ним поговорит.       «Но нужна какая-то подстраховка», — приходит очевидная мысль на ум. Нет никакого смысла и уж тем более желания тащиться в «Пьяную вишню» наугад.       К счастью, здесь решение тоже находится. И Хосок сам удивляется, что смог додуматься до того, до чего вдруг додумался. Он решил, пусть всё идёт как идёт. Окей. Пусть всё это не закончится ничем хорошим или продолжит без конца повторяться, несмотря на все приложенные усилия, прямо как в той истории с горой в детстве. Окей. Пусть потом он благополучно забудет те осознания, к которым пришёл сегодня. Всё равно окей. Главное, что он решил не сдаваться. И не бросать на самотёк: ни их отношения с Кихёном, ни свою жизнь.       Хотя как любому человеку, даже самому отчаявшемуся, ему хочется верить в лучшее.

***

      Все эти четыре дня Хосок писал музыку, как одержимый: из-за ноутбука он практически не вставал — а прослушивал свои наработки, снова и снова, изменяя их и внося туда бесчисленные правки. Доходящее до абсурда чувство перфекционизма заставляло его буквально прощупывать каждый момент, звук или бит — он вечно был в поиске более удачных решений. Даже в коротких перерывах Хосок занимался тем, что смотрел туториалы десятками и сотнями читал полезные статьи по теме.       В самый первый день, позвонив в ресторан утром с намерением взять перерыв на работе, он без малейшего зазрения совести прикинулся больным и даже не стал задумываться о том, где потом достанет справку. Вся окружающая действительность, вместе с её проблемами и заботами, для него утратила всякое значение: осталось лишь одно безумно страстное желание, захватившее душу — всего себя отдать творчеству, глубоко утопить в нём абсолютно каждую свою мысль и чувство, потому что это был единственный способ не позволить ничему другому захватить их.       Музыка снова спасала Хосока от отчаяния, и он был благодарен ей, поэтому жертвовал всем: правильным питанием, отдыхом и тем более сном. Он работал и работал, пока не начинал валиться со стула — падал на кровать и мгновенно засыпал, а как только просыпался, снова садился за ноутбук. Весь его мир сузился до крошечного экрана и звуков в наушниках. Это было блаженством и мучением одновременно: иногда Хосок вдруг кричал в полный голос, бил руками по столу, вскакивал и ходил кругами по комнате, потому что для него всё звучало совершенно «не так» и грызло нервное беспокойство — а он часами не мог решить, как это исправить. Но зато не было для него большего счастья, чем воплотить какую-нибудь совершенно случайную идею, а затем осознать, что благодаря ей мелодия ожила и стала хотя бы немного похожей на ту, что создало в голове его воображение.       Вся работа для Хосока стала чередованием «светлого» и «тёмного»: успехи, которых он не ожидал от себя, постоянно соседствовали с глупейшими ошибками. Он слушал одни и те же отрывки демо так часто, что перестал воспринимать их как что-то единое, цеплялся к каждому элементу в попытке добиться несуществующего идеала — толку, конечно же, выходило мало. Про такое говорят обычно, что «глаз замылился», хотя у Хосока скорее уши потеряли способность хоть что-то слышать по-нормальному, везде ему виделись сплошные недочёты и шероховатости. Его голова гудела, как крошечная машинная фабрика, и органы чувств стали передавать информацию искажённо.       Но это вечное самоистязание во имя прекрасного итога не было такой уж серьёзной платой за избавление от навязчивых мыслей и пронзающей душевной боли. Только ночью, пока он спал кое-как короткими урывками, Хосока ещё могли достать из глубин сознания какие-то смутные тревоги — а днём, благодаря полному стремлению раствориться в работе, он не мог вспомнить практически ничего. На этот раз Хосок не избавлялся от памяти насовсем, а лишь приглушал временно: ему правда требовалось это время, чтобы расставить по нужным полкам частички душевного беспорядка и окончательно прийти в норму. Короткое и страшное забвение в панике заставило его осознать, что он больше не хочет терять над собой контроль. Никогда.       В какой-то момент Хосок подумал, что мог бы просто взять и бросить всё, что было ему важно или дорого в этом мире: людей, события и вещи — только ради того, чтобы этот процесс сочинения в вакууме стал бесконечным. Будь у него такая возможность, он бы просто ушёл с головой во всё это и больше никогда ни о чём не заботился. Но приходилось раз за разом напоминать себе, что это не выход. Скоро придётся ступить обратно в реальность и разбираться с ней, ведь музыка — повод побыть наедине с собой, а вовсе не сбежать от проблем.       Поэтому на пятый день Хосок не может заставить себя сесть за работу и в полном бездействии ждёт нужного звонка с самого пробуждения. Мысли, от которых он старательно сбегал до этого, наваливаются на него и хватают в тиски. Чувства потерянности и бессилия возвращаются, хоть и бьются на этот раз о твёрдую стену самообладания, которую Хосок старательно построил ради собственного благополучия. Что будет, если он получит отрицательный ответ?       — Он здесь, — однако, известие оказывается благоприятным. Наверное. По крайней мере таким, к которому Хосок готовился, хотя оно и вызвало необходимость давить в себе очередной приступ нервной дрожжи.       — Спасибо, — радоваться стоит хотя бы тому, что исчезла неизвестность. — Встречаемся, как договаривались?       — Аа... ага, — голос в трубке отзывается не слишком уверенно.       Хосок на скорую руку приводит себя в порядок, надевает приличную одежду и с уверенностью выходит на улицу. Он не может понять свои чувства: что же это такое яркое загорелось в нём только что — радость, злоба или может быть дикий страх?.. Теперь Хосок пытается смотреть как будто со стороны на каждую свою эмоцию: как только она рождается, сразу хватает и запирает её в метафорический прозрачный ящик с толстыми стенками. Он может только предположить, что чувствует теперь, но не знает наверняка. Это единственный способ для него оставить душу и разум спокойными, кристально чистыми: ничто не способно помутить для него сейчас рациональное восприятие мира.       На самом деле, Хосок всё ещё благодарен себе за изворотливый ум и хорошую память, которые работают только в таких условиях. Когда возникла необходимость как-то разведать обстановку в «Пьяной вишне», он подумал о том, что к нему в знакомые случайно затесался один подходящий кандидат в информаторы. И, хотя не было никакой уверенности в том, что он захочет помогать, попытаться стоило. И Хосок попытался — в итоге, с успехом.       Теперь он твёрдо знает, что Кихён там. И это знание запускает за собой целую цепочку вполне логичных выводов. Ну или тех, что кажутся логичными. Кто хотел, чтобы Кихён оказался в «Пьяной вишне»? Чангюн. По словам Минхёка, который нашёл в мусорном ведре ресторана порванную записку с приглашением, его желание никак не должно было исполниться. Но почему-то исполнилось.       У Хосока было время серьёзно подумать и подметить кое-какие значимые детали. Многие слова, произнесённые Кихёном во время их последнего разговора, явно сквозили безысходностью. Даже настроение отставленного им послания намекало на факт, что он сделал то что сделал вовсе не по своей воле. Не стоит отрицать, что Хосоку просто хочется так думать... в любом случае, всё неким образом сходится на Чангюне — снова. Впервые Хосок допускает к себе мысль, что у Кихёна могло просто-напросто не быть выбора с тех самых пор, как тот объявился и стал его преследовать. Возможно, он сразу понимал, что это просто вопрос времени, когда Чангюн найдёт какой-то способ его достать. У Чангюна ведь есть власть, чёрт возьми, и он явно ведёт себя так, словно не собирается сдаваться. Его не остановило даже то, что Хосок угрожал ему ножом. Вот о чём Минхёк говорил. Любовь Чангюна к Кихёну настолько сильна, что могла бы дойти до крайности.       Значит, всё вдруг сошлось? — подумав об этом, Хосок замирает, как вкопанный. Похоже на правду. Вообще-то, очень даже похоже: если подумать о моменте, когда именно Кихён решил уйти, то это случилось сразу же после покушения — он готов поспорить. До этого вечера совсем ничего не предвещало беды, но потом настроение Кихёна ни с того ни с сего испортилось. Из этого Хосок делает вывод, что решение было принято им уже после того, как они расстались в тот день в ресторане, но до того, как встретились на мосту. И что, если именно то жуткое происшествие с грузовиком стало катализатором дальнейших событий? Если предположить, что всё-таки Чангюн был ответственен за него... пусть даже Минхёк и говорил, что тот на подобное не способен... теория складывается слишком гладко, чтобы быть ложной.       «Успокойся, — Хосок давит в себе яростный приступ. — Эмоции тебе ничем здесь не помогут, лучше избавься от них».       Ясно. Чангюн дал понять Кихёну или даже каким-то образом передал ему на словах, что тот обязан к нему вернуться. И, чтобы у того был стимул, стал угрожать, что в ином случае жизнь Хосока окажется в опасности. Кихёну действительно ничего другого не оставалось, только согласиться на этот ультиматум. Вот почему он извинялся за «всё». Если подумать, то в течение последнего времени он довольно часто выглядел виноватым. Кихён понимал, что только из-за него у Хосока возникли проблемы с Чангюном. Эти проблемы не были из разряда «мелких неприятностей», они рисковали закончиться очень дурно и теперь вот как раз, похоже, заканчивались.       Хотя это звучит так, словно Хосок идёт теперь на верную смерть. Глядя на это с рационального угла, он не может сказать с полной уверенностью, планирует умирать за Кихёна или нет, особенно вспоминая недавний разговор про то, что «жизнь — это дар». В любом случае, ему кажется, что до такого не должно дойти. Чангюн не похож на психа. В смысле, совсем. Он очень странный, да — но достаточно ли в нём безумия?.. Хосоку хочется верить, что нет. И он очень надеется, что всё это недоразумение ещё можно решить, не прибегая к крайним мерам. Ему бы только добраться ещё раз до этого ублюдка и высказать ему всё. В конце концов, Чангюн ведь просто одинокий и обиженный ребёнок. И если правильно надавить, можно воззвать в нём к благоразумию.       А можно сломать что-то ещё сильнее. На самом деле, это довольно страшно. Проходя свой непростой жизненный путь, Хосок только и делал до этого времени, что слушал других людей, которые в чём-то его убеждали — но сам он ещё не убеждал ни в чём и никого. Как он должен объяснить Чангюну, что тот творит совершенно отвратительные вещи?.. Довольно интересный вопрос. Должен ли он вообще пытаться его исправить — или лучше устроить всё так, чтобы это сделали правоохранительные органы? Даже если Чангюн богат и всегда сможет отмазаться от полиции, особенно по таким простым обвинениям, как преследование или запугивание... чёрт, надо же найти хоть какой-то выход.       Хреновая ситуация. Хотя главное, чтобы с Кихёном всё было в порядке. Стоит надеяться, что у Чангюна крыша съехала не настолько, чтобы ему вредить. Если подумать, он, Минхёк, даже сам Кихён — все утверждали, что это невозможно. Но кто знает? Сам Хосок вставать под удар уже не боится: такое ощущение, что он вообще стал намного проще относиться к ситуациям подобного рода. Тем более что он обещал Чангюну стать очень жестоким, злым и отчаянным, если тот не поймёт, когда нужно остановиться.       Вообще, с виду о Чангюне не скажешь ничего плохого — во всяком случае, пока не заглянешь в его глаза, пылающие мрачным холодом. Но недаром ведь говорят, что любовь страшнее горя: она заставит наломать и не таких дров. Хосок знает наверняка: даже самая светлая душа в мире может почернеть и обуглиться, если порвать её на куски. Чангюн — обычный человек, а люди по своей природе склонны к ужасным ошибкам. Тем не менее, Хосок уверен где-то на девяносто восемь с половиной процентов, что тому не хватит духу зайти дальше той черты, за которую он уже зашёл. Один процент он оставляет на то, что недооценил его, ещё половину — на какие-нибудь другие непредвиденные обстоятельства.       В какой-то момент Хосок даже проникается к Чангюну сочувствием. Почти. Чуть-чуть. Но сразу отгоняет от себя эти мысли. Он просто безумно рад, что вовремя избавился от дури в голове и не бросил всё на самотёк в такой напряжённый момент. Вот если бы он поддался эмоциям и бросил как есть... Не хочется даже думать, что бы тогда случилось. А Кихён кретин, что молчал. Хотя Хосок поступил бы точно так же на его месте, поэтому не ему судить.       «Не представляю, чем это всё закончится».       Он подходит к «Пьяной вишне» в назначенное время. Договоренность состояла в том, чтобы встретиться в переулке, где есть несколько служебных входов, у самого крайнего и неприметного из них. Договорённости о том, чтобы Хосок потом попадал в клуб каким-то образом, не было — но он уже решил, что разберётся с этим по ходу.       Хосок уже видит нужную ему дверь издалека, когда происходит неприятный форс-мажор. Эта дверь неожиданно распахивается, и оттуда выскакивает человек — не тот, который нужен, вообще не тот. У него, судя по всему, очень хорошее настроение: тот спрыгивает по ступеням, размахивая руками, и резко замирает у крыльца только для того, чтобы посмотреть на небо. Кажется, при виде рваных и тусклых облаков он думает о чём-то, наверняка очень хорошем, пока Хосок пялится на него в оцепенении с нескольких метров и не знает, как поступить. Потом до него доходит, что этот человек недавно возглавил список тех, с кем ему не хочется здесь встречаться: в своё время, он явно проигрывал Чангюну и Сынхуну — но теперь обстоятельства изменились.       Енбин. Проклятый чокнутый Енбин, который ещё весной подстроил их слёзную встречу спустя долгие годы разлуки и, выполняя поручение своего босса Им Бокджу, пытался выведать информацию о делах «Серой лошади». Но хуже то, что кроме того он впал в неожиданно дикую истерику, решив сообщить ему о смерти Чунёна — Хосок нешуточно испугался тогда за его душевное равновесие и собственную безопасность. Позже он ещё не раз слышал от разных людей, что у парня на самом деле всерьёз поехала крыша на почве горя. В это верится довольно легко даже сейчас, когда Хосок смотрит на то, как он стоит, качаясь на носках и таращась в пустоту над собой. Улыбается?.. Возможно, он улыбается — трудно сказать.       У Хосока спина потеет только от одного взгляда на этого человека, который когда-то был его другом, а теперь кажется незнакомцем. Фигурка Енбина выглядит крошечной и очень сгорбленной, словно на неё давит какой-то тяжёлый и невидимый груз. Улыбка становится отчётливее. В голове у Хосока вдруг мелькает ассоциация со старой и пыльной каркасной куклой, которая с трудом способна устоять без опоры. А ещё он вспоминает, совершенно того не желая, что как-то так выглядел его отец, пока с опиума не перешёл на дезоморфин и не утратил окончательно всё человеческое. Не самое лестное сравнение.       Ещё одна поломанная судьба. Сынхун, кажется, предупреждал Хосока, что Енбин может быть опасен из-за своей эмоциональной нестабильности и жажды найти мистического виновника гибели их общего школьного друга. Это надо учитывать.       «Не нужно, чтобы он меня видел», — Хосок догадывается слишком поздно. Когда он решает, что нужно спрятаться, Енбин уже поворачивает голову.       Он не уверен, что завернул за угол вовремя. Кажется, что их взгляды всё равно встретились на секунду, как бы вскользь прошли мимо друг друга. Хосок не успевает осознать, что увидел в чужих глазах — но успевает испугаться, и его бросает в пот... от неожиданности, наверное. Всё так быстро случается, что он ничего толком не понимает, остаётся стоять около стены с бешено бьющимся сердцем. Стоит надеяться, что и у Енбина так же: даже если он и заметил кого-то, главное, чтобы не понял, кого. По крайней мере, проверять не стал — это хороший знак. Не выходя из укрытия, Хосок дожидается, пока дверь снова не хлопнет.       Ему хочется сползти вниз по стенке. Изнутри острым лезвием врезается смутное, но безусловно дурное предчувствие. Как будто на него навели прицел.       — Эй... ты здесь, парень?.. — наконец, на лестнице слышится нужный голос, и Хосок с большим облегчением вздыхает.       — Я тут, — он выходит из-за угла и вымученно, но как можно более приветливо улыбается. — Спасибо ещё раз, что согласились мне помочь.       — Ты не думал о том, что получил от меня слишком много одолжений за время нашего короткого знакомства?       — Я не умолял вас об этом, вы сами так решили.       Лицо мужчины остаётся ровным: стоя под изучающим взглядом, Хосок ловит себя на мысли, что он даже не помнил толком до этого момента, как вообще выглядит это лицо. И неудивительно: они с этим человеком всего однажды имели друг с другом дело — в тот жуткий день в «Пьяной вишне», когда Хосок впервые встретил Чангюна. Вообще, ещё много чего другого произошло тогда: они с Кихёном и Хёнвоном чуть не расстались с жизнями, по меньшей мере — но почему-то спустя время именно встреча с Чангюном первой встаёт в памяти. Хосок до такой степени на нём зациклен? Ну, как бы то ни было, его сегодняшний информатор оказал ему в тот день две очень больших услуги: во-первых, показал способ подслушать приватный разговор Хёнвона с Им Бокджу, а во-вторых — позаботился о Кихёне, когда тот упал в обморок. Именно благодаря последнему одолжению у Хосока есть его номер. Он рад, что смог найти нужную запись журнале звонков и вообще про это вспомнил.       Теперь Хосок не может называть его про себя «мужчиной во фраке», как и тогда, хотя бы потому, что тот уже не во фраке, а в простой кремовой рубашке. На всякий случай он выяснил имя — Чон Менсу, хотя не то что бы ему есть до этого какое-то дело.       — Твой друг пришёл сегодня утром... я только знаю, он сказал, что согласен спеть первым номером и тут же уйти, — сообщает тот растерянно, в явном недоумении. — Кроме того, я заметил, что вид у него был крайне удручённый... не замученный, а именно грустный.       — Как будто он не хотел петь, но что-то его заставило? — уточняет Хосок.       — Нет... как будто он хотел, но чувствовал, что это не закончится ничем хорошим.       — Они не встречались с Чангюном?.. И... вообще, он пришёл один?       — Да... нет. В смысле, я их рядом ни разу не видел.       Эти новые обстоятельства точно не находят своего места в стройной теории происходящего и даже кое-где ей противоречат. Хосок расстраивается и даже сердится из-за того, что всё, похоже, выходит куда сложнее, чем он предполагал, но решает не тяготить себя этими мыслями раньше времени и продолжить разбираться со всем по ходу дела.       — Я согласился помогать тебе в этот раз, не спрашивая ни о чём, лишь по одной причине, — мужчина смотрит на него в упор, вдруг сгорбив плечи от напряжения. — Мне кажется, в «Пьяной вишне»... или... вообще где-то рядом... происходит что-то до крайности нехорошее. Я не могу избавиться от чувства паранойи, хотя оно для меня совершенно не свойственно.       — Что вы имеете в виду?.. — Хосок озадаченно хмурит брови, заметив в собеседника в глазах искреннюю тревогу.       — Это всё равно что жить на пороховой бомбе, — Чон Менсу сильно понижает голос и ежится. — Меня почти никогда не оставляет ощущение, будто что-то вот-вот рванёт... не знаю как объяснить, просто атмосфера вдруг до ужаса накалилась. Я не экстрасенс, но продолжаю чувствовать всеобщую нервозность в воздухе даже когда никто не говорит о ней вслух. Не уверен, что хочу во всём этом разбираться... но сидеть и ничего не делать тоже не получается, вот я и решил хотя бы помочь тебе, потому что ты похож на человека, который что-то знает или даже, может быть, способен кое-что изменить.       — Это всё началось после того, как Чангюн здесь появился, верно?..       Мужчина недоуменно хмурится, но после коротких раздумий кивает — так, словно до слов Хосока ему эта связь не приходила в голову.       — Если подумать, то да, всё примерно тогда и началось, — правда он тут же добавляет: — Хотя, ничего удивительного: его приезд всколыхнул здешнюю устоявшуюся жизнь. И при этом я не могу сказать, что именно из-за него что-то испортилось... это больше похоже на совпадение, как будто всё начало сдвигаться с мертвых точек после того момента — и из какого-то тёмного угла, в хаосе перестановки, сама собой вылезла наружу грязь, как это обычно бывает. Впрочем, не знаю... всё стало каким-то неопределённым в последнее время, и ни о чём нельзя говорить наверняка. Но при любом раскладе, наговаривать на племянника босса мне почему-то не хочется.       — Правда?.. — изумляется Хосок. — Я слышал, он у вас тут суету навёл.       — Да не особо, на самом-то деле, — мужчина пожимает плечами. — Если подумать, то он просто создаёт шум... Работники малого и среднего звена его побаиваются, ясное дело — и поэтому он имеет дело в основном с ними, что-то тут и там пробуя менять и исправлять по мелочи... — он добродушно усмехается. — А вся наша верхушка, включая Бокджу, особо-то не воспринимает его присутствие всерьёз... так, поглядывает со стороны, чтобы он только глупостей каких-нибудь больших не наделал, и великодушно позволяет набираться опыта. Ну и сам подумай: что Чангюн вообще может сделать в свои-то годы против кучки стариков, которые держали власть в руках десятилетиями? Ему бы многому поучиться для начала. Хотя, думаю, он многое выхватывает на лету... — Хосок догадывается, что Чон Менсу, должно быть, имеет к Чангюну некоторую личную симпатию, чего даже и не скрывает. — Если коротко, он делает здесь лишь то, что ему позволяют делать. Ну а ещё чуть-чуть сверху, потому что этот человек, похоже, любит прощупывать пределы собственной вседозволенности.       — То есть?.. — эти слова вызывают в Хосоке внезапный интерес.       — Ну, ты наверное слышал насчёт наркотиков. Бокджу никому не говорит, с какого перепугу он решил свернуть свой прибыльный бизнес, пусть и на время — но ходят такие слухи, что они с Чангюном о чём-то между собой поспорили. Бокджу ведь весёлый мужик... он любит подобные игры и выставлять других людей идиотами. Не знаю, правда это или нет, но мне кажется, что он Чангюна терпеть не может, хотя и делает вид, что всё не так, ради хороших отношений с братом... они обсуждали что-то друг с другом много раз, о чём-то громко спорили за плотно закрытыми дверьми, и в итоге это всё вылилось в такие вот странные события: временный отказ от дел с чёрным рынком — не полный, конечно, не стоило и надеяться, но процентов где-то на шестьдесят, что уже вполне себе нонсенс — а ещё этот сегодняшний странный кастинг. Что они друг другу доказать всем этим пытаются, я честно не знаю. Но Чангюн ведёт себя слишком самоуверенно для человека, кого за спиной считают клоуном. Поэтому, пожалуй, мне он и нравится... думаю, если ему хватит ума сейчас не наделать глупостей и не нажить себе врагов раньше времени, он многого добьётся в будущем.       — То есть, вы хотите сказать, что это вовсе не семья заставила Бокджу резко умерить свои дела с наркотиками из-за опасений попасть в передрягу с законом? — уточняет Хосок.       — Я так понял, это всё же личная инициатива Чангюна... хотя утверждать, конечно, не буду, — мужчина долго хмурится, подбирая слова, чтобы лучше выразить свою мысль: — В любом случае, даже если изначально его и семья надоумила на то, чтобы отвадить дядю от незаконного заработка, сам он тоже, без всяких сомнений, в этом заинтересован. Дело в том, что Чангюн несколько раз высказывался вслух, даже довольно громко, что его тошнит от всего, что тут происходит. Он открыто презирает людей, которые имеют дело с местным наркобизнесом и крышеванием этого, и вот почему его уже не любят многие наши. Кто-то заявляет, что этот ребёнок слишком многое о себе возомнил, хотя лично мне кажется, что он просто наивен. До него пока не дошло, что здесь вообще за место и как в нём всё устроено. Ему никогда не приходилось иметь дела с заведениями вроде нашего, и я искренне недоумеваю, с какого перепугу его в принципе занесло сюда и для чего он к тому же пытается устанавливать тут свои порядки... это начинает становиться опасным.       Хосока все эти откровения слегка удивляют, но не более того. Вряд ли претензии, которые Чангюн имеет на «Пьяную вишню» и развлечения своего дяди, можно сравнить с теми, которые он имеет на Кихёна. И всё же кое-что вызывает в нём почти личный интерес, так что он не удерживается от вопроса:       — А какая, по-вашему, причина того, что Чангюн настолько категоричен к теме наркотиков?..       — Ну... вообще, это нормальное дело, что кто-то воспринимает такие вещи спокойно и даже пробует по-своему на них нажиться — а другие предпочитают держаться подальше и осуждать. Причин чаще всего две: высокие моральные принципы либо же страх перед ужесточившимися законами.       — А что насчёт личного болезненного опыта? — машинально вставляет Хосок.       — Тоже вероятно, — соглашается мужчина, задумавшись. — Но на мой взгляд, именно в случае с Чангюном речь как раз-таки о принципах. Он мне кажется таким... я бы сказал, «правильным», даже в какой-то мере слишком.       «Ну да, конечно», — Хосок с трудом удерживается от того чтобы скривиться.       — Дело, опять же, может быть в возрасте, — тот продолжает, не заметив этого. — Молодые люди, не потрёпанные опытом, часто склонны делить мир на «правильное» и «запретное»... быть идеалистами: держаться, там, за совесть, за мораль и всякое в таком духе. Это старики много где прогнили до костей... вообще, надежда мира целиком в руках нового поколения, — Чон Менсу очень многозначительно смотрит на Хосока. — Чангюн мне приятен ещё и потому, что он сильно отличается не только от своего дяди, но и от отца. В лучшую сторону. Когда смотрю на него, хочу искренне верить, что время его не испортит... нашему миру нужны такие люди.       Не очень то понятно, что конкретно он имел в виду под словами «такие люди», но Хосоку и не хочется, в общем-то, знать. Как и не хочется ему выслушивать эти любовные оды.       — Ладно-ладно, — он пытается перевести разговор в нужное ему русло. — А что именно вас беспокоит в том, что переживает сейчас клуб?..       — И всё-таки... я думаю, что оставаться здесь со своими принципами ему точно не стоит: это место прогнило до самого дна, его уже ничем не спасти, — мужчина, похоже, не совсем понимает его, поэтому продолжает развивать тему про Чангюна: — Дело в том, что «Пьяная вишня» уже знала в прошлом таких вот моралистов, как минимум одного, и ничем хорошим тот не закончил... — Чон Менсу смотрит на Хосока, желая удостоверится, хочет ли тот знать эту историю, и почему-то решает, что да: — Был тут как-то уже один, шибко правильный. Поначалу довольно близкий товарищ и партнёр Бокджу, он долгое время пользовался у босса весьма внушительным доверием... не зря: толковый парень, работал хорошо и много, умел к тому же грамотно вести бизнес. Но в какой-то момент он начал злоупотреблять этим расположением и сам в итоге вырыл себе яму... Его просто опьянило чувство собственной исключительности: он начал с того, что превознёс себя над другими работниками, поставил своё мнение выше мнения всех окружающих, а закончил попытками спорить с самим Бокджу и даже критиковать некоторые его решения. Особый протест у него вызывали как раз-таки все эти участившиеся чёрные делишки: он вечно говорил, мол, «мы достойное заведение, а не какой-нибудь жалкий притон», чуть ли не скандалы закатывал по этому поводу. Всё дошло до того, что он даже пытался намеренно срывать сделки — ничего удивительного, что босса это допекло.       — И что... с тем парнем... в итоге стало?.. — интересуется Хосок осторожно.       — Ты ведь откуда-то знаешь, если не ошибаюсь, Ким Чунёна и историю его печального, бесславного конца?..       Услышав это, Хосок чуть не давится воздухом — ему начинает казаться, что эта таинственная история его преследует, причём буквально везде. Чон Менсу в это же время нервно смотрит себе за спину и оглядывается по сторонам. Вспомнив первый разговор между ними, в котором ещё участвовала пара его товарищей, Хосок догадывается о причине.       — У вас тут рефлекс выработан: начиная говорить об этой теме, вы сразу же смотрите, не проходит ли где рядом Енбин?       — Да... ну да, — тот неловко улыбается. — Он дико бесится, если слышит. Иногда начинает какие-то очень странные и даже... жуткие вещи говорить. Утверждает, мол, ничего мы не понимаем — посвящает нас в свои теории заговора. Каждый раз одно и то же: Чунён не умер, его убили... это начинает напрягать, если честно, чуть-чуть.       — Боже, — Хосок прикладывает ладонь ко рту. — Кстати, я его тут видел буквально только что. Наверное, не стоило бы мне ему на глаза попадаться.       — А, не волнуйся. Он в курсе, что ты здесь.       — То есть?! — от испуга Хосок дёргается, и что-то внутри него по непонятной причине сразу же деревенеет. — Неужели вы называли ему моё имя?..       — Нет... — бормочет мужчина, явно сбитый с толку. — Я просто сказал, мол, сюда подойдёт мой приятель, не сообщай никому, если его увидишь — это секрет. И всё.       «Он точно понял, что это я», — теперь Хосок, почему-то, в этом не сомневается. И даже почти вспоминает выражение того жуткого взгляда на улыбающемся лице, царапнувшего по нему, словно лезвие.       — В общем... — Чон Менсу пытается вернуться к прежней теме: — Касательно Чунёна... этот парень, про которого я тебе сейчас рассказал — он и есть тот самый, с которым они погрызлись насмерть в конце зимы.       — В таком случае, Бокджу-то тут причём?.. — растерянно бормочет Хосок. — Эти двое ведь сами друг друга поубивали.       — Ну... я бы не утверждал, что здесь всё так просто, — загадочно тянет мужчина. — Что Тэгун, что Чунён — они оба попали боссу в большую немилость примерно в одно время, хотя и по разным причинам. По совершенно противоположным, кстати: если Тэгун пытался саботировать сделки, настаивая на своей морали, то Чунён наоборот — вошёл в этом деле во вкус. Он хотел провернуть несколько афер за спиной у Бокджу, чтобы засунуть себе в карман дополнительную прибыль, но по неосторожности попался... в итоге ни тот, ни другой никакого серьёзного наказания за свои проступки не получили, их просто с должностей поснимали и всё. Это казалось странным, потому что Бокджу прежде ошибок не прощал и был очень суров с предателями... все начали думать, что-то тут нечисто. И вдруг — не успел никто опомниться — эти двое встречают внезапную смерть при каких-то очень смутных и жестоких обстоятельствах. У меня что-то слабо выходит верить, что это лишь совпадение...       — То есть, вы хотите сказать, что теории заговора Енбина взяты не из воздуха?.. — ошарашено уточняет Хосок.       — Этот парень всё-таки перегибает кое-где... его подозрения не особо конкретны и направлены на кого угодно, только не на Бокджу — но в остальном да. Я тоже склоняюсь к мысли, что правда скрыта от уха широкого слушателя. Это всё рождает почву для слухов...       — А что-то, кроме конфликта Бокджу и отношения к наркотикам, этих двоих ещё связывало?..       Чон Менсу ненадолго задумывается. Его мрачное, посеревшее на пару тонов лицо за время их разговора, какое-то время остаётся неподвижным — затем вдруг озаряется, не только догадкой, но и каким-то странным сомнением.       — Если подумать, было кое-что, — он неуверенно косится на Хосока. — Но говорить тебе это или нет... я даже не...       — Ох, сонбеним! Вы здесь.       Вздрогнув от окрика за спиной, мужчина оборачивается — а Хосок, в свою очередь, машинально цепенеет. К ним из глубин коридора выходит парень, которого он никогда не видел раньше: ему лет восемнадцать, и кроме этого ничего особенного нельзя сказать — обычный такой паренёк, правда почему-то крайне взволнованный. Подойдя ближе, он на момент мнётся, словно забывает, зачем пришёл, смотрит перед собой, а потом назад — замечает присутствие Хосока и несколько секунд разглядывает его, но не придаёт этому видимого значения.       — Ты разве не должен быть в зале и готовить там всё к мероприятию? — хмурится Чон Менсу, явно раздражённый этой неожиданностью.       — Я был... — тот пытается оправдаться, заикаясь. — Я правда делал то, что вы меня просили... всё было нормально... но потом пришёл этот.       — Кто?.. — наседает он нетерпеливо.       — Ну... этот, — однозначно не самое лучшее объяснение. — Он вдруг ни с того ни с сего объявился и грубо выгнал меня оттуда. Я испугался, поэтому пришёл к вам...       — Чангюн?.. — можно только гадать, как мужчина это понял, но предположение оказывается верным, и паренёк кивает. — Почему он это сделал?.. Что ему было нужно?       Тот тупит взгляд некоторое время, словно в чём-то не уверен до конца, затем нервно сглатывает и бормочет куда тише:       — Может быть, я неправильно понял... когда мне стало интересно, и я попробовал заглянуть в дверную щель... мне показалось, он делал что-то с микрофоном.       — Что он мог с ним делать?.. — окончательно теряется Чон Менсу.       — Разбирал его. Вроде бы, вытаскивал оттуда какие-то провода. Ну, я говорю... мне просто так показалось.       Выражение лица всех присутствующих какое-то время остаётся одинаково недоумевающим — но в отличие от Менсу, который не понял совершенно ничего и продолжает не понимать, Хосоку всё это говорит куда больше. Нет, он пока не готов выдвинуть какое-то смелое предположение, но ему трудно отрицать и то, что его нервы вдруг натянулись сами собой и заискрились, как высоковольтные линии. Что-то непонятное и страшное происходит: пороховая бомба, которая готова вот-вот взорваться — необходимо прямо сейчас помешать этому. Найди его и останови, что бы он ни делал. Что бы он ни задумал и ради чего, это дурно пахнет.       — Идёмте, сонбеним! — паренёк неожиданно хватает мужчину за локоть и тянет в коридор.       — Куда?.. — тот выглядит уже совсем сбитым с толку.       — Ээ... Вас Енбин-хён зовёт! Кажется, у него проблемы.       Хосоку продолжает становиться не по себе всякий раз, когда он слышит это имя. Но впервые за долгое время он может сказать этому человеку спасибо от всего сердца, потому что благодаря ему Чон Менсу исчезает с дороги. Он пытается что-то ещё сказать Хосоку, неуверенно смотрит на него, затем себе за спину — но не может сопротивляться тому, что его так усиленно и резко тянут назад. Наверное, всё происходит слишком быстро, и тот не успевает даже мозги собрать в кучу. А дверь остаётся отперта. Что ж, Хосок и так уже услышал всё, что хотел. Остаётся только действовать.       И ему абсолютно всё в этом благоволит с самого начала, удачи не прекращаются: просто удивительное чувство — Хосок ничего подобного не испытывал уже очень давно. Даже добраться до нужного зала сквозь подсобные и служебные помещения оказывается совсем не сложно: коридор максимально прямой, обозначения на дверях понятны, и по пути даже не встречается никто, кто бы мог остановить его и спросить, что он тут вообще делает. Безлюдность рождает две мысли: во-первых, что-то тут нечисто, а во-вторых — беги как можно скорее, ты должен застать его сейчас с поличным. Ещё одна идея-теория, наверное даже более смелая и безумная, чем все предыдущие, озаряет разум. Правда, времени на то, чтобы как-то вплетать её в общую картину происходящего и смотреть, как она туда впишется, у Хосока нет.       В тот же момент, пока он бежит по коридору, ему кто-то звонит — и в пустых стенах раздаётся эхо приглушенного телефонного сигнала. У Хосока, честно говоря, и на это тоже совсем нет времени, но он вдруг допускает такую возможность, что звонок очень важный. Какова вероятность, что это не Чжухон заскучал и решил поинтересоваться, как дела — а Кихён для чего-то пытается с ним связаться?.. Не думая о том, что это было бы странно, Хосок замирает и достаёт телефон, а его сердце бьётся раз в десять быстрее, чем нужно. Его снова бросает в пот.       В итоге звонящим оказывается человек, которого Хосок ожидал увидеть меньше всего, вернее не ожидал вообще, ни в какой ситуации — он оторопело пялится на знакомый номер, который когда-то не стал забивать в контакты, потому что был твёрдо уверен, что никогда в жизни больше его не увидит. Сынхун, кажется, по жизни человек-внезапность.       — А тебе-то что от меня нужно в такой момент?! — Хосок не замечает, как говорит это вслух, даже кричит, по-настоящему раздражённо. — Номер попутал?..       Они же, кажется, договорились забыть друг о друге. Не вслух, но всё же было и без слов понятно. Хосок не думая сбрасывает вызов: он сейчас вообще мало о чём способен думать, кроме того, что его определённо раздирает изнутри от плохих предчувствий. Слова Чон Менсу о здешней атмосфере были как будто не метафорой, и сейчас Хосок физически чувствует на себе давление во множество атмосфер. Тишина не неподвижна — а нарастает, становится шире и тяжелее с каждым новым мгновением. Что за этим должно следовать, если не взрыв?       Спустя пару секунд телефон трезвонит опять — это значит то, ничего Сынхун не попутал, а ещё то, что это даже может быть важно. Хосок почти нажимает кнопку вызова, но его резко отвлекает кое-что. Воздух разрывается от хлопка: взрыв это, или удар, или же даже крик — он не успевает понять, важно, что тишина ломается. Что-то заставляет Хосока бежать, дрожа от беспричинного, всепоглощающего страха. Теперь он уверен, что-то явно происходит. Что-то, что он обязан остановить прямо сейчас.       Хосок влетает в зал с разбега. Тот тоже оказывается пуст, практически — несмотря на обычное обилие декораций, мебели, каких-то лампочек, гор посуды и расставленных для сегодняшнего мероприятия стульев, Хосок определяет пустоту лишь количеством людей. А человек, как он и думал, тут оказывается один — и он почему-то стоит, испуганно вжавшись спиной в колонну у стены на другой стороне.       — Господи, неужели опять ты?.. — лицо Чангюна сразу же болезненно бледнеет, как только их взгляды встречаются. — Тебе всерьёз настолько нужно из меня весь последний дух вытрясти или что?!.       — Было бы неплохо, — цедит Хосок сквозь стиснутые зубы, медленно и угрожающе направляясь в его сторону. — И всё же, давай сначала поговорим.       — Я должен был догадаться, что это ты... — тот тяжело дышит, бормоча себе под нос, и стирает пот со лба.       — То есть?.. — Хосок в недоумении останавливается.       — Оставь меня в покое! — Чангюн откровенно орёт на него, и это в самом деле куда больше похоже на истошный ужас, чем на злость или раздражение: — Что я тебе такого сделал?! Не буду отрицать, что первый полез — но неужели тебе прошлого раза не хватило, чтобы отыграться?! Чего ты ещё мне не сказал? — он делает глубокий, нервный вздох, после чего с трудом заставляет себя успокоиться и хоть что-то сделать со срывающимся голосом: — Подойдёшь ко мне хоть на шаг, и тогда я охрану позову, обещаю.       «Здесь его территория, — Хосок отдаёт себе полный отчёт в происходящем. — Одно слово, и тебя порвут на части».       — Я не понимаю, что ты вообще несёшь, — произносит он абсолютно спокойно, остановившись между рядами стульев, примерно посередине. — Что тут произошло сейчас?       — А что тут вообще могло происходить? — бормочет тот, всё ещё с напряжением, и на самом деле странно, что он не зовёт на помощь уже сейчас: — Всё было тихо ровно до момента, пока ты сюда бесцеремонно не ввалился.       — Я слышал странный звук, — Хосок стремится надавить на него каждым словом. — Минуту назад что-то хлопнуло.       Чангюн таращится на него в явном смятении. Затем начинает оглядываться, всё ещё нервно, точно он совсем не понимает, что ищет. На первый взгляд, в зале нет ничего такого, что могло бы взять и хлопнуть ни с того ни с сего — Чангюн должен был что-то сделать, а значит, разумеется, он знал, о чём речь.       — Ээм, может быть, это дверь?.. — но ответ оказывается максимально странным, и Хосок даже не знает, шутка это такая или нет. Во всяком случае, Чангюн действительно показывает на железную дверь позади себя. — Слушай, я сам только пришёл... даже если здесь произошло что-то, я без понятия. Ты ведёшь себя странно. Сам же меня...       — Не лги, — он не может сдержать отчаянного, но при этом леденящего возмущения. — Лучше тебе признаться мне в том, что ты тут делал.       Чангюн хлопает глазами, показывая на себя пальцем и будто спрашивая: «я?» — его невинность выглядит до такой степени правдоподобной, что заставляет Хосока растеряться. От этой обнажённой и непосредственно-детской искренности ему становится очень неуютно: Чангюн выглядит (или же очень хочет выглядеть) человеком, совершенно не осознающим, где вообще он очутился и ради чего — всё больше кажется, что это его типичное состояние по жизни. Хотя, вообще-то, похоже на защитную реакцию: вести себя так всякий раз, когда что-то идёт не по плану — разве может Хосок просто взять и поверить, что это не тщательно отработанный способ обводить людей вокруг пальца?       «Не дай себя обмануть. Он ни за что не признается. Ему просто нужно держать свой образ», — Хосок вовремя вспоминает об этом и чувствует, как кулаки сжимаются, а в глазах загорается пламя.       — Слушай... — лицо Чангюна вдруг расслабляется благодаря некой светлой эмоции, которую Хосок с изумлением определяет как беспокойство. Тот ни с того ни с сего смелеет, отходит от колонны и делает несколько шагов в его сторону: сокращает расстояние очень медленно, но при этом упорно, словно имеет дело с каким-нибудь агрессивным раненым зверем. — Ты... а с тобой вообще всё в порядке? Выглядишь... ну мягко говоря, неважно.       — Да какая тебе разница, как я выгляжу, — Хосок одним пристальным взглядом прижигает его к месту. — У тебя не получится перевести тему.       — Ты похож на психа, в курсе, да?.. — тот смотрит на него до неприличия открыто, таращась так, словно демона во плоти увидел.       Хосок не хотел отвлекаться, вслушиваясь в чужие слова не по теме, но эта фраза прошибает его насквозь. Должно быть, и в самом деле видок у него сейчас неважный: он едва спал и мало ел четыре дня подряд, почти не ухаживал за собой, а теперь вот стоит весь на нервах и что-то жуткое говорит с лишённым всяких эмоций лицом. Но к проблеме, впрочем, это не имеет никакого отношения. Неважно, что с ним — важнее, как он может и должен поступить.       — Что ты сделал c микрофоном?! — Хосоку надоедает тянуть резину, он срывается с места и замирает примерно в трёх метрах от оторопевшего Чангюна, чтобы тот не вздумал раньше времени кричать. — Зачем тебе, чёрт побери, это вообще надо?!       — Так, у меня возникает стойкое ощущение, что мы снова в каком-то месте очень друг друга не поняли, — тот инстинктивно пятится и даже наоборот понижает голос. — Какой ещё микрофон?..       — Этот, — Хосок бесстрастно указывает в сторону сцены, прямо у того за спиной. Чангюн растерянно оборачивается. — Тот, с которым примерно через полчаса Кихён будет выступать.       Виснет молчание. Судя по тому, с каким откровенным ступором Чангюн на него косится, Хосок делает вывод: даже если все и всех поняли как надо, кто-то кому-то явно солгал либо даже лжёт прямо сейчас. У него в распоряжении не так много уж способов это проверить.       — Ты ведь заставил Кихёна прийти сюда, верно? — Хосок начинает издалека.       — Чт... — Чангюн от смятения даже кашляет, или может быть он за этим кашлем старается скрыть свой страх и растерянность. — Как, по-твоему, я это сделал?.. Силком его притащил?.. Конечно... это очевидно, я очень хотел, чтобы Кихён пришёл... — он оторопело смотрит на Хосока в упор, — но, честно говоря, я до самого конца не верил, что это в самом деле произойдёт. Я даже до сих пор без понятия, что подтолкнуло его согласиться. И... для меня довольно странно, что ты тоже не в курсе.       Хосок неожиданно отмечает, что Чангюн выглядит всерьёз запуганным. И он даже не уверен, что это из-за него. Просто возникает какое-то странное чувство... что человек перед ним напряжён до предела, каждой частичкой тела и души. Хосок просто не может не видеть на его лице потерянность и отчётливый страх того, что будет дальше. Тот очевидный факт, что Хосок понимает происходящее ничуть не лучше, чем он сам, будто бы толкает Чангюна к ещё большему чувству отсутствия твёрдой почвы у себя под ногами. То ли он очень хороший актёр, то ли у него в голове сейчас ещё более пусто, чем у Хосока в душе.       — Я задумался над тем, какие у тебя могут быть причины срывать выступление Кихёна, — продолжая прощупывать почву на предмет слабых мест и зацепок, Хосок старается невозмутимо продолжить: — И мне пришло в голову то, как ты утверждал, будто бы вместе со мной ему оставаться опасно. И даже если он действительно здесь по своей воле... тебе ведь нужен какой-то повод заставить его остаться, верно?..       — Я вообще не представляю, к чему ты клонишь сейчас... — после этого Чангюн долго смотрит на него, действительно очень долго в полном молчании, и его взгляд неожиданно загорается, — ... — но кажется, что я тоже теперь кое-что понимаю, — Хосоку кажется, что за этим взглядом скрыто нечто такое, о чём ему не хочется знать. — Кихён тебя бросил, верно?..       — Тебе нужно убедить его в том, что он в опасности, — он продолжает: ничего не дрогнуло в его голосе, и даже выражение лица осталось прежним, хотя что-то в груди трескается — это чувства рвутся наружу сквозь стеклянный ящик. — Как же ты можешь убедить его в том, что ему нужна защита... как ты можешь дать ему понять, что его жизнь под угрозой...       Хосок пытается сложить вместе части головоломки, но те упорно не встают на места. Это то же самое, что пытаться склеить разбитую вазу, вставляя осколки перевернутыми: кажется, что всё в его руках, осталось только приложить край к краю — но края просто не совпадают. Хосок уверен, он уже обладает достаточным количеством информации, чтобы понять, где правда, а где ложь, и найти ответы на большинство своих вопросов. События последних минут, нет, дней или даже целых месяцев — одно за другим, проносятся перед глазами. Он уже знает всё. Он понимает, что его теория складывается криво: на каком-то моменте, суждения начнут противоречить сами себе. Что же Чангюн на самом деле испытывает к Кихёну? И чего может хотеть от него? К каким мерам он действительно может прибегнуть, чтобы этого добиться? Как сам Кихён воспринимает это? Хосок предпринимает отчаянные попытки сложить в кучу все слова, которые он слышал, все точки зрения, а также собственные наблюдения и подозрения — но в том-то и дело, что ничего, кроме бесформенной кучи, у него из этого не выходит. Слишком увлечённый рациональным подходом, Хосок стремится упорядочить и объяснить всё с точки зрения логики, но именно предчувствия вдруг подсказывают, что он пошёл по неверной дороге и сильно ошибся в том, в чём не должен был ошибаться.       — Я думаю, ты должен знать, — замечает Чангюн, когда пауза становится слишком долгой, и он догадывается, что Хосок вконец запутался в собственных мыслях. — Хотя я разумеется в курсе, что Кихён пришёл, я ещё ни разу его не видел. Он просил передать, что не хочет встречаться со мной лично, и максимум, на который я вообще могу рассчитывать — это взглянуть на него издалека во время выступления... — голос Чангюна опять меняется, подлетает на октаву выше, он даже не пытается ничего с этим сделать. — Это всё приносит мне боль. Ты, разумеется, не можешь знать ничего, но это приносит мне такую дикую боль, что...       — Я знаю, — бормочет Хосок, неожиданно уловив какое-то странное спокойствие внутри себя. — Минхёк кое-что мне рассказал.       — Вот как, — губы Чангюна трогает неуверенная улыбка, его это почему-то даже не задевает. — Оно и к лучшему. Мне проще, если ты в силах понять меня...       — Я не понимаю, если честно, — убеждённый в своих ощущениях, он говорит это...       ... и тогда всё меняется.       На несколько секунд они встречаются взглядами — вообще, Хосок терпеть не может смотреть Чангюну в глаза, но сейчас всё как-то само собой выходит — в какой-то момент им будто бы удается увидеть друг друга насквозь. Хосок ещё никогда не чувствовал ничего подобного. Для него все люди, как правило, стоят словно за пыльными стёклами: он не проницателен, не всегда может понять даже родных и близких, что те думают или чувствуют — Чангюн тем более был для него совершенно не объясним, ещё необъяснимее, чем многие. Но тут что-то происходит, стекло его души даёт внезапную трещину — просто поймав чужой взгляд на мгновение, Хосок просто с какой-то обескураживающей ясностью видит всё, что лежит за ним. Вряд ли он испытывал нечто похожее раньше: был абсолютно уверен до этой секунды, что с его противоречивыми чувствами к Кихёну уже ничто не сможет сравниться по странности — но нет, это куда страннее и оттого сразу же наводит жуть.       Хосок понял. Неважно каким образом, он просто вдруг понял самое важное — то, что Чангюн ему не лжёт. И это внезапное осознание оказывается настолько абсолютным и не поддающимся сомнению, что он просто не может решиться его оспорить.       — Я не знаю, что произошло там у вас с Кихёном, — продолжает Чангюн, и Хосок не может понять, испытал ли тот сейчас нечто похожее или же это произошло только с ним. — Но... даже и не знаю как сказать... если честно, я не удивлён. А если совсем по правде, что-то мне сразу подсказало, что так всё и будет в итоге, — он вдруг хихикает, закусив губу, но Хосоку кажется, что это его личный способ держать над собой контроль. — Я... если совсем уж честно — давай не будем скрывать этого — я законченный идиот. Не нужно тебе быть таким же, как я. В пути, выбранном мной, нет ни малейшего смысла.       — О чём ты вообще?.. — на этом моменте Хосок тоже перестаёт разбираться в происходящем, и почва также уходит у него из-под ног: их обоих бросает в некий сумбурный водоворот.       Чангюн смеется. Тихо, сдавленно, безысходно. Его лицо становится испуганным и неподвижным, прямо как у Чон Менсу, когда тот говорил о своей паранойе. Хосок не особо понимает, что всё это значит вообще — но догадывается. Где-то в глубине души он о многом догадывается сейчас, к своему же собственному шоку, вплоть даже до тех вещей, которых в принципе знать не может — например, о том, как Чангюн с Кихёном расстались больше двух лет назад... он практически уверен, что в силах, просто подумав над словами и прочитав по взгляду, схватившись за остатки своего странного прозрения, угадать, что тогда произошло между ними. Если бы Хосок знал, что уже очень скоро вся эта ясность ума и эти страшные, но безусловно важные осознания его оставят — он бы попытался поговорить с Чангюном об этом прямо сейчас. Он бы не просил никаких дополнительных подтверждений.       Но он идёт на поводу у своей гордости. Или у своей любви... почему, даже закрытая за толстыми стенками, эта любовь продолжает так влиять на него? Почему он не может взять себя в руки до конца и принять правильное решение?       — Я... я совершенно не понимаю, что происходит, — бормочет Чангюн отчаянно, опять кусая губы. — И не только сейчас... вообще. Если честно, я вообще ничерта в этом мире не понимаю: почему вещи случаются, почему люди по-всякому ведут себя... но я хочу разобраться, — он смотрит на Хосока совершено беспомощным, но пылающим надеждой взглядом. — Прошу тебя, давай поговорим. Давай успокоимся и просто всё обсудим. Всё то, что мы сделали не так и всё, что неправильно поняли... я уверен, нам обоим это поможет. А то иначе всё становится как-то странно... и страшно.       Хосок смотрит на Чангюна и видит в нём того же человека, что и пять минут назад. Но нечто в восприятии этого самого человека коренным образом меняется: он просто не может поверить, что знает его всего лишь каких-то пару месяцев, причём едва-едва и в основном не с очень хорошей стороны. Ему кажется, что они должны быть знакомы уже в течение многих лет. На него находит ощущение, странное до откровенного безумия, как будто он знает Чангюна лучше, чем знал самых близких своих друзей, видит сейчас буквально насквозь: он прекрасно понимает всё, что тот чувствует и по какой причине. Это похоже на то, что кто-то соединил их души невидимой нитью — странное чувство и очень пугающее. Нет, Хосок всё ещё не испытывает к Чангюну никакой симпатии, даже начинает напрягаться от его присутствия ещё сильнее, чувствует отторжение и даже лёгкое отвращение к нему — но больше не может отрицать, что тот, судя по всему, очень напоминает ему кого-то. Кого-то очень близкого и родного. И Хосок переносит на Чангюна весь опыт, связанный с этим человеком в своих представлениях.       — Значит, ты говоришь, что не притрагивался к микрофону? — подаёт он голос, наконец. Тот молча спрашивает: «даже сейчас, ты серьёзно?» — Хосок читает по глазам каждое слово — но всё же, смирившись, кивает. — Хорошо. Тогда... я сейчас подойду и проверю его. И если всё окажется в порядке, сойдёмся на том, что я верю тебе и мы поговорим.       — Да пожалуйста, — фыркает Чангюн, нахмурившись. И вдруг усмехается. — Что я мог с ним сделать, по-твоему? Бомбу, что ли, подложить?       Хосок не слушает его и уверенно идёт к сцене. Тишина снова приходит в движение, и что-то опять меняется: они не могут точно знать, но успевают ощутить — в момент, когда напряжение достигает наивысшего пика, их предчувствия кардинально трансформируются и буквально замещают друг друга. Когда Хосок подходит к микрофону, он уже твёрдо знает — никакой бомбы там нет. Чангюн не сделал ничего плохого и даже не собирался. Он пока не знает, как объяснить это себе и заставить себя в это поверить — а пока просто знает и всё. Он хочет просто подойти, положить руку на микрофон, взглянуть на него для галочки и вернуться к Чангюну, чтобы получить заслуженные ответы на свои вопросы.       А в душу Чангюна проникает страх. Без всякой причины, вслушиваясь в напряжённое молчание, он испытывает приступ странной паники. Что-то вдруг заставляет его дёрнуться и вбежать по ступенькам следом за Хосоком — в любой другой ситуации тот бы подумал: «ага, значит, тебе есть, чего бояться» — но сейчас ему это даже не приходит в голову, может быть очень зря.       Когда Хосок подносит руку к микрофону, что-то случается. Очень странно, наверное, говорить в подобной ситуации «что-то» — но он действительно не успевает понять. Воздух неожиданно искрится, расплывается и буквально расходится на части прямо перед его глазами, как прозрачное и тонкое полотно, а из разрывов тут же вырывается нечто белёсо-серое — едкий запах ударяет в нос, запястье пронзает жгучей болью так, словно его стегнули кнутом со всей силы. Повисает настолько абсолютная тишина, что требуется время, чтобы понять — это грохот. До Хосока слишком поздно доходит: что-то взрывается перед его лицом с ослепительным снопом искр.       — Осторожно! — он слышит перепуганный вопль Чангюна и чувствует сильный толчок в плечо.       Мягко говоря, сильный — на самом деле, неизбежно сбивающий с ног. Ведомый импульсом, Хосок делает несколько шагов в сторону и за что-то цепляется ногой, наверное, за провод на полу. Он спотыкается — и мир превращается в хаос. Тогда к нему неожиданно является озарение, где-то на грани этого мира и иного: такие озарения часто случаются с людьми перед смертью или перед тем, как из-за какой-нибудь очень внезапной мелочи их жизнь вдруг кардинальным образом меняется навсегда. Честно говоря, Хосок боится знать, что из этого ждёт его, но он ясно чувствует наступающий хаос и знает откуда-то, что конец ему придёт ещё очень не скоро — гораздо позже удара об пол. Падая, он как будто цепляется за последние мгновения кристальной ясности в сознании, которую успел полюбить. Несколько секунд Хосок чётко видит картинку перед глазами — понимает, что неведомая вспышка погасла так же быстро, как и взметнулась. Ничего не сломано и не разрушено. Только в воздухе стоит дым и сильно пахнет горелым. Чангюн выглядит гораздо бледнее, чем всегда.       Хосок ударяется в первую очередь головой и вовсе не об пол. Это, наверное, колонка какая-то — он не знает, даже не хочет знать. Весь его мир: внутренний и внешний — сразу же бьётся на куски. И осколки сломанного мира пронзают череп насквозь, возможно, вязнут в мозгах — Хосок никогда не испытывал такой страшной боли, он просто не уверен, что пережить её вообще в его силах. В глазах встают слёзы. Он ничего не понимает, совершенно. Всё просто ломается, крошится, трещит.       Дверь распахивается, и вбегают люди. Много людей. Все они перепуганы и растеряны.       Звуки выворачиваются наизнанку и звучат задом наперед. Запах напоминает вкус. Хосок забывает, что такое звук и что такое запах — для него сейчас существует только боль и больше ничего.       Чангюн всё ещё самый растерянный. Он сбит с толку и шокирован до глубины души.       А время идёт как-то не так. Как-то совсем не так. Что-то подсказывает Хосоку, что прямо сейчас, по всем разумным понятиям, от удара он должен отключиться. Его ведь били уже по голове раньше, и тогда он практически сразу терял сознание. Но сейчас всё совсем по-другому. Кажется, что очень много времени проходит с падения, и в некий момент этого странного периода Хосок почти успевает поверить, что он в порядке. Боль меркнет, как бы отходит на второй план — осколки, которых на самом деле нет, которые он сам придумал, не проникают глубже. Он даже различает голоса, лица... но кому они принадлежат, понять не может. Нет, он ещё осознаёт, что случилось, даже различает какие-то отдельные детали, но цельная картинка в его голове начинает неизбежно рушиться. Хотя перед глазами всё страшно плывёт, он садится, затем даже пытается встать, но, как это ни смешно, забывает именно в эту секунду, что надо делать, чтобы шевелилось проклятое тело.       — ... просто какая-то пиротехника... — доносятся до него обрывки фраз незнакомого мужчины, который бросился осматривать место происшествия. — ... будто кто-то решил подшутить.       — Ничего себе, шутка!       С каждой секундой Хосок всё сильнее и сильнее вязнет в чём-то страшном и смертоносном. Это как будто зыбкая прозрачная вуаль медленно накрывает его, заставляя задыхаться. Ему кажется неясным одно: почему никто не помогает? Почему никто из всех столпившихся людей не хочет спасти его от этого? Хосок начинает думать, что он просто обратился в призрака, взирающего на происходящее из другого мира. Хотя — до него вдруг каким-то образом доходит — чего же тут странного? Никто ведь не в курсе, что он упал, один только Чангюн, но Чангюн всё ещё стоит в крайнем оцепенении и молчит. Его пытаются привести в чувство расспросами, но он слишком захвачен шоком.       И всем почему-то плевать, что другой человек сидит на полу и таращиться пустым взглядом в никуда. Очень уж избирательное человеческое безразличие.       — Эй... ты в порядке? — чьё-то лицо вдруг маячит перед ним и тут же расплывается.       — В... порядке... — Хосок не понимает, для чего солгал. А солгал ли? Наверное, нет, если может говорить и помнит вообще, как это делается.       Потом он слышит крик. Нет, даже не крик — а вопль, жалкий и перепуганный. Даже при всей мутности своего сознания, он не может не узнать этот голос — Хосок узнал бы его даже в крайнем бреду. В это время толпа от испуга расступается, и вперед выходит Кихён. Хосок сначала подумал, что тот закричал, увидев его, — но похоже, с ним это никак не связано, и даже Чангюн тут совершенно не причём. Кихёна приводит в ужас что-то иное, что-то ему одному понятное — никто другой не знает этого, все замирают, когда видят его искажённое лицо. Хотя для Хосока сейчас все лица искажены до невозможности, он может и ошибиться — но люди пугаются, верно?.. Кихён разрывается между плачем и криком: это странно, это совершенно необъяснимо — Хосок чувствует в этом звуке безысходность и отчаяние, такие же, как и в его прощальном письме.       Хосок ясно видит, как Чангюн выходит из оцепенения — крик Кихёна бьёт по нему и переключает что-то в его застывшем сознании. Он хватает того за плечи и прижимает к себе очень машинальным движением: как будто делал так уже сотню раз и сейчас сделал просто по привычке — хотя явно не осознаёт ни одно своих действий. Кихён что-то кричит ему в лицо, а может быть безудержно рыдает у него на груди — Хосок не может сказать точно. Каждое движение Чангюна преисполнено спокойствием и нежностью, но при этом можно сказать, что в душе у него сплошное онемение и острые углы. Возможно, что он даже на грани некого шокового помешательства.       — ... я никогда не просил тебя об этом! — в какой-то момент Хосок опять начинает отчётливо слышать звуки. — Я не хотел тебя больше видеть... так зачем ты пришёл?! Ради чего и ты теперь ввязался...       Он понимает, что это слова Кихёна, чисто по логике: голоса все становятся похожи один на другой, следить за движениями губ слишком сложно, да и вообще каждая попытка сконцентрироваться на чём-то подобна удару молотом по затылку. Что говорит Чангюн в ответ и говорит ли вообще что-нибудь, не слышно — вместо этого сплошной рыхлый шум.       — ... да за кого, чёрт побери, ты меня принимаешь?!       Хосок слышит эти слова и машинально запоминает, но извлечь из них какой-то смысл в своём состоянии он уже не способен. Ему только одно очевидно на уровне таинственной интуиции — они значат нечто болезненное для Чангюна и ударяют по нему сильнее, чем в череп Хосока врезается пульсирующая боль. Это, в общем-то объясняет, почему до него никому нет дела, ведь теперь, по сравнению с Чангюном, вид у него, должно быть, ещё вполне сносный.       — ... это было так жалко! Ты всерьёз думал, я могу сделать это только из-за... — обрывки фраз звучат отрывисто, как звуки кардиограммы, — ... меня тошнит от твоих попыток быть таким добрым!       Что-то со звоном разлетается на куски, и Хосок не может понять, в ком именно — наверное, во всех сразу. Не снаружи, а глубоко внутри. И становится ясно, что взрывом, к которому всё упорно шло, был даже не жалкий хлопок пиротехники, а то, что происходит сейчас.       Хосоку становится по-настоящему плохо. Кихён так увлечен своим яростным криком, что не замечает ничего вокруг — а Чангюн уже забыл про него начисто. И его это внезапно веселит: давайте, выясняйте сколько угодно свои отношения, а я тут может быть в сторонке помру пока — Хосок серьёзно смеётся, буквально хохочет, если вовсе не ржёт, когда думает об этом. Что-то ему подсказывает, что в происходящем нет совершенно ничего смешного, но он уже не в силах осознавать уместность тех или иных эмоций, они просто существуют и всё, а как и что ими выражать — без разницы. Наверное, Хосоку хочется плакать, но он не может вспомнить, как это делается.       Тут-то на него ожидаемо обращают внимание. Напуганные дикими звуками люди начинают оборачиваться, и даже Кихён вдруг замолкает. Один только Чангюн стоит в прежней позе, вцепившись в рукава его рубашки, словно для него весь мир перестает существовать.       В глаза ударяет вспышка света — Хосок жмурится и хватается руками за голову. Чувствует с левой стороны что-то липкое. Кровь. Он наклоняет голову набок, и ощущает, как тёплая липкая струйка стекает вниз по виску. Нет, он не в порядке, он совершенно не в порядке.       Накрывает внезапная рыхлая темнота, словно кто-то набрасывает ему на голову тонкий мешок. Хосоку впервые становится чертовски страшно за себя. Нет. Так не должно быть. Он слышит голос, который не ожидал тут услышать. Я не хочу. Нет, стойте, я не хочу этого. Ещё ему кажется, что кто-то убегает. Кто-то начинает рыдать снова. Всё смешивается.       Он чувствовал: что-то почти сложилось. Осознание, мощное и стремительное, оно было прямо в его руках — хватило бы только дотянуться. А теперь всё снова сломалось и безнадёжно спуталось. Осколки разлетелись по полу, смешались с пылью, в панике он пытается собрать их, заставить хоть какие-то крохи остаться, но всё тщетно — ничего уже не спасти. Осколки превращаются в песок, они уносятся прочь, подхваченные сильным ветром. Хосок сколько угодно может бежать за ним, но проклятый ветер перемены всегда был быстрее него.       На мгновение часть обзора проясняется, он выхватывает взглядом чьё-то лицо в толпе и знает, что ненавидит его обладателя всей душой — тот улыбается. Чьё это лицо?.. И почему Хосок от одного лишь его вида испытывает такую страшную ярость?       Ещё он по-прежнему слышит очень знакомый голос над ухом и изо всех сил старается вспомнить, кому тот принадлежит: кажется, что если получится сделать это, то тогда и все остальные знания тоже останутся с ним. Хосок не знает, чего именно он вскоре лишится — но понимает, что безнадёжно упускает нечто очень важное. Последнее, что он считал себя способным контролировать и за что пытался держаться, предает его. Мир продолжает вертеть им как хочет.       Заставляя проваливаться во мрак.