Sick Boy

      В подсобном помещении подвальной студии, которое представляет собой захламлённую комнатушку два на два метра по размеру, воздух тяжёлый от сырости и клейко-вязкий, как всегда в это время года (какое?) да впрочем и в любое другое; под размытым покровом полумрака неряшливо разбросаны вещи: одежда, стопки журналов, полотенца, посуда и ещё всякие бытовые принадлежности — куда не глянь, всюду клочья пыли, несёт застарелыми запахами пота и грязи (кто принёс весь этот хлам сюда?); время от времени с надземных этажей доносятся приглушённые звуки (что же там такое?), а общий звуковой фон составлен из монотонного гудения старого холодильника с периодической дробью капель по поверхности ржавой раковины в углу.       Хосок сидит на неудобном, продавленном до досок кресле с жёсткой влажноватой обивкой, скрестив ноги и сгорбившись; его усталые от сумрака, воспалённые глаза перебираются по размашистым чёрным строкам на грязно-жёлтом листе тетради, а пальцы с опозданием следуют за ними. Бумага шершавая. Откуда-то сверху тянет сквозняком — прохладно. Из-за того что кресло отсырело, на одежде появились влажные пятна, и она начала липнуть к телу. Мерзко.       Подташнивает. Хосок знает, отчего это. Дело не в сырости, не в затхлом воздухе и даже не в том, что на обед он снова наелся гадости, которую нашёл в местной морозилке — его выворачивает от слов, от этой бесформенной чёрной кучи перед глазами, омерзительно растёкшейся перед ним по разлинованным строкам. С каждым новым штрихом или очередной дописанной буквой чернила в дурацкой гелевой ручке норовят смазаться, испачкав кляксами лист и пальцы. Иногда Хосок рьяно зарисовывает то, что уже написал, поэтому некоторых местах бумага умудряется почернеть сразу с обеих сторон. Куски забракованных фраз выглядывают из каракулей, раздражающе о себе напоминая — а свежие мысли на фоне всего этого безобразия выглядят убого, как-то тоскливо и совсем не убедительно.       Хосок не выдерживает и переворачивает несколько листов за раз почти к середине тетради, чтобы начать снова там, где не видно никаких следов его прежних неудач.       Стержень ручки упирается в начало строки, но не двигается дальше. Новая клякса.       Хосок не знает, почему он до сих пор не перешёл на электронные текстовые носители. Нажал на кнопку, стёр строку в «Заметках» — и никаких тебе следов, никаких проблем и нервов. Привычка, наверное. Одна из тех привычек, которым он от души верен из-за того, что любит бессознательно портить себе жизнь.       Хосок всегда работает очень кропотливо и методично: подцепив удачное слово, он, подобно какому-нибудь искусному ювелиру, пробует помещать его в окружение других, как будто вставляет драгоценный бриллиант в ячейки ожерелья и смотрит, где сияние ярче — и так до тех пор, пока оно не войдёт куда-нибудь идеально, раскрываясь во всей полноте своего смысла. Таким образом, за финальным вариантом каждой, даже самой крошечной фразы зачастую стоит по несколько десятков черновых — таких вот безобразных пятен в тетрадном листе. В отдельных случаях поиск нужной вариации одной коротенькой строки может длиться часы непрерывной работы, что временами изматывает до головной боли и страшно бесит. Но пока Хосок не добьётся совершенства во всём, он не успокоится. Если каждая, даже самая крошечная деталь в хитроумном механизме не будет помещена на своё место и тщательно отлажена, тот не заработает — то же самое и в тексте. Множество аналогий можно провести с этим, бессчётное количество, но если Хосок продолжит размышления в таком духе, скоро он напишет песню про творческий кризис.       Основная сложность в том, что ему необходимо не просто довести до идеала каждый элемент в отдельности, отполировав все слова и фразы, но и грамотно соединить их, даже скорее переплести между собой: все задуманные образы, идеи и посылы так, чтобы те грамотно дополнили друг друга и смогли сложиться во что-то завершённое и цельное. Готовый текст, тем более если речь идёт о поэзии или песенной лирике — это сложный орнамент, в котором каждый узелок причудлив сам по себе и при этом тесно связан с другими в общей композиции.       Но сегодня выходит так, что нити, за которые Хосок должен ухватиться, чтобы сплести из них некую историю, или детальки затейливого устройства, слова в образе драгоценных камешков — сейчас всё это резко принимает вид клочков разноцветного дыма. Завороженный яркими туманными фигурами, Хосок протягивает к ним руку — но его пальцы неизменно вязнут в пустоте. Идея вроде бы есть: живая, яркая в голове — но словами она не оформляется, вообще ни в какую. И так уже очень давно. Несколько дней, возможно, недель. Или ещё дольше. Почему-то Хосок плохо осознаёт в этот момент, как вокруг него двигается время.       Образы такие настоящие и яркие — чёрт — эмоции поразительно мощные и многогранные — но их невозможно передать — в своей фантазии он уже имеет готовый текст на руках — а на самом деле перед ним всё ещё пустой лист. Он сидит, скрючившись, в облаке эфемерных чувств, и знает, что чувства, не имеющие воплощения, — бесполезны. Какая разница, насколько прекрасно звучит сочинение внутри его головы, если никто другой всё равно не может его ни увидеть, ни услышать? Сейчас... нужно только зацепиться за нечто конкретное, хотя бы начать...       И тут, в некий момент, случается озарение: фигуры наплывают друг на друга, и связи образуются в голове — неясные образы как бы очертились, легли в узор. Ощущение вот-вот превратится в замысел. Если не упустить этот мимолётный шанс, получится найти отправную точку, выдавить на лист первую фразу, хотя бы первое слово. Хосок чувствует себя так, словно должен сейчас голыми руками поймать крохотную изворотливую рыбку в мутной воде — задержав дыхание, он снова протягивает руку и...       — Пожалуйста, прошу, перестань так себя вести!..       По воде идет рябь, поднимается ил со дна — всё опять становится мутным, рыбка исчезает. Хосок заторможенно моргает и оглядывается. Где я? Никакой реки, никаких колец — снова один сплошной вонючий подвал. Странно.       — А что, по-твоему, я делаю не так, а? Я всего лишь хочу, чтобы ты съебался с дороги.       — Но тебе нельзя сейчас уходить! Мы должны ещё поработать сегодня все вместе...       — Да какой толк от этого, твою мать?!       Кому принадлежат эти голоса? Хосок растерянно морщится. В любом случае он чертовски раздражён из-за того, что его так нагло прервали в решительный момент — готов буквально рвать и метать. Ладонь импульсивно сжимается, пальцы комкают бумагу. Неужели нельзя выяснять отношения где-нибудь в другом месте?..       Распахивается приоткрытая дверь. Хосок вздрагивает, но подняв голову и увидев, кто вошёл, опускает плечи. С отстранённой, но искренней улыбкой он бросает, нервно чёркая ручкой по корешку тетради:       — Пожалуйста, прикрой за собой. Слишком громко. Мне мешает.       Ответа не следует. Но судя по тому, что не слышно скрипа, а те два голоса — непреклонно-жёсткий и надрывно-беспомощный — всё ещё раздирают на части воздух в соседней комнате, руша ход мысли, просьба пролетает мимо.       — Неужели тебе настолько плевать, что ты даже не хочешь знать, из-за чего они ругаются?..       От решительного осуждения в тоне, которое ближе к концу вопроса приобретает ядовитый привкус и становится чуть ли не омерзением, Хосока пробирает холодом до костей. Его далёкие фантазии о всяких рыбах, реках и нитях рушится окончательно — остаются только тесная грязная комната, грязная тетрадь, грязные пальцы. В слишком ясной и осязаемой реальности с резкими краями, в которую Хосока вдруг выдернуло, как из-под воды, прочь от волн творческого потока, он ощущает всего себя каким-то ужасно жалким и мерзким. Чувствует проходящий через всё тело ужаснейший стыд, но не может понять, из-за чего. Тогда один из криков снаружи внезапно переходит на визг, и приступ тошноты усиливается.       Бросив последний выворачивающий наизнанку взгляд — Хосок вжимается спиной в спинку кресла, его желудок прилипает к спине — Сынхун разворачивается и срывается назад в репетиционную комнату.       — Я говорю, в этом всё равно никакого нахрен проку! — один из голосов приобретает звучание твёрдого баса, хотя в нём тоже слышны нотки истерики. Как бы до кулаков не дошло.       — Не произноси таких слов. Не смей.       Хосок сглатывает и не может понять, почему ему так хреново. Он машинально встаёт, и тетрадь падает с колен на пол. Не выходит сдвинуться с места. Духота сворачивается удавкой на шее.       — Да что с вас, клоуны, строите из себя непонятно что! Ну а ты так вообще, — можно догадаться, что он обращается к подошедшему Сынхуну, — до сих пор не могу взять в толк, нахуй ты вообще тут нужен. Мы тут все ничего в сущности не стоим — но у тебя ведь даже лицо уродливое! Единственное, что в тебе значительного вообще есть, так это твоя упругая задница. Временами я думаю, только поэтому местные пидоры держат тут кого-то настолько бесполезного, как шлю...       Фраза обрывается на середине громким хлопком — звуком смачного удара. Хосок не знает точно, чьего удара, но скорее всего, Сынхуна. Сынхун в силах за себя постоять — за себя и ещё за маниакально доброго Енбина, которому наверняка не хватило бы духу распустить руки даже в подобной ситуации. На самом деле, Енбин совсем не слабак: не просто же он на людях строит из себя холодного мачо — но очень немногие знают о его трепетном отношении к дружбе. Сильнее конфликтов с друзьями его полностью дезориентируют и превращают в беспомощного ребёнка только ссоры между ними. Енбин скорее навредит самому себе, чем кому-нибудь, к кому испытывает искреннее чувство близости.       — А тебя природа всем наградила: и айдольской мордой, и голосом, только вот, — омерзительные насмешки продолжают выливаться, как дерьмо из канализации, — знаешь, нет, кое-чего тебе всё-таки недостаёт. Таланта. Ты просто глупый позёр, один из тысячи — блестящая обёртка, но пустая сердцевина...       — Хватит! — Енбин почти визжит, задыхаясь от резкого всхлипа.       Вообще-то, Хосок тоже с чувством врезал бы — за Сынхуна, за Енбина — за честь их обоих, только если бы был там. Но он здесь. За дверью. И почему-то не может заставить себя шевельнуть ни одной конечностью. Яростные крики и агрессия, наполнившая липкий воздух, что-то провоцируют в нём — ядом проникают под кожу и запускают внутри самоуничтожающую программу: сердцебиение нездорово учащается, в горле становится сухо, и на шее тяжёлыми каплями собирается леденящий пот.       Вдох-выдох. Всё хорошо. Вдох-вдох. Не допусти, чтобы голова закружилась. Вдох-вдох-вдох. Ты ведь даже не рядом с ними, ты в безопасности, ты один.       Он трудом объясняет себе происходящее. Хотя знает, что Сынхун прав — надо вмешаться — но собственное тело совсем не слушается. Нужно оставаться здесь, быть как можно дальше от всех проблем и конфликтов. Потому что он всегда страдает сам, когда вмешивается. Он никогда ничему не помогает, а только делает хуже. Он умеет только писать песни, мало что другое — уж точно не общаться с людьми, тем более не решать чужие споры, которые не имеют к нему никакого отношения.       — Честно сказать, Хосок — единственный, кому из нас светит вообще хоть что-то. Ума не приложу, с чего он завис в этой обречённой компании. Из жалости? Потому что тоже понимает, без его таланта мы ничего не стоим?       Сердце замирает, а вместе с ним и дыхание — воздух, попавший через рот в глотку, камнем падает вниз. Почему в этом разговоре звучит его имя? Хосок делает над собой огромное усилие, доходит до двери и хватается за косяк. Что это всё значит? «Жалость»... «Талант»... чушь. Даже болезненной тревоге не остановить его от того, чтобы выйти и опровергнуть эти мерзкие слова.       Дверь приоткрывается без всякого скрипа. Сынхун стоит к нему спиной, приняв агрессивную позу и крепко сжав дрожащие кулаки. Енбин цепенеет у дивана, закрыв руками лицо: конечно же, он не плачет — но наверняка мечтает прямо сейчас куда-нибудь испариться. Думает, как бы сделать так, чтобы происходящее обернулось ночным кошмаром: пусть настанет время просыпаться, и тогда они все с облегчением поймут, что по-прежнему добрые друзья. Подумав об этом, Хосок соглашается про себя: может быть, не совсем такое, но пробуждение скоро и в самом деле наступит. Только вот, кто же должен проснуться? Где, в каком времени и месте? Его ошарашивает и пугает собственная мысль.       Нет, это не сон — а его безумная жизнь. И никто не заберёт его отсюда. Он должен через это пройти.       Подобные стычки в их команде уже случались, но никогда ещё не были такими жёсткими. Зачинщик стоит у двери, победоносно ухмыляясь и вызывающе держа руки в карманах: наверняка он собрался смыться по своим делам раньше времени с репетиции, как любит это делать, несмотря на вечные просьбы Енбина практиковаться всем вместе после обеда — но теперь не спешит, подумав, что не должен останавливаться и может высказать на задоре всё, что накипело. Но несмотря на насмешку в словах, его слегка косоватый взгляд не пылает злобой, как можно было подумать, а скорее медленно заполняется токсичным осуждением и... обречённостью?       Хосок давно уже предчувствовал душой, что в какой-то момент у Тэджуна всё-таки сдадут нервы. Ведь этот человек буквально живёт тем, что разочаровывается, а затем бросает. Дела. Увлечения. Даже друзей. Он ничего и никого не ненавидит с самого начала. Скорее всего, когда Тэджун впервые встретил Сынхуна, то посчитал его весьма симпатичным, а Енбина — талантливым. Просто у него в голове есть планки, слишком идеализированные, удержаться над которыми дольше определённого времени не способно практически ничто и уж тем более никто в этом мире. Он ещё более отвратительный тип перфекциониста, чем Хосок. Когда что-то перестаёт соответствовать ожиданиям — даже если речь идёт о том, что совсем не зависит от него — он предпочитает выкинуть это из своей жизни, причём обязательно со скандалом.       Хосок чувствует, что Тэджун перегорел. Не в смысле, что ему резко надоело быть в группе и всё такое — просто он наконец понял: это всё вовсе не праздная прогулка. Не будет никакого лёгкого пути к вершине, ровного восхождения без падений — им придётся испытать и лишения, и разочарования, возможно даже переломать кости и душу на пути к тому, чтобы завоевать крохотное местечко под солнцем. Ничто не гарантирует им успеха. В каком-то смысле они ставят всё на кон: забивают на учёбу, на друзей и семью, временами даже на самих себя — ради какой-то призрачной надежды, которая может никогда не воплотиться.       Возможно, всеми этими мерзкими словами Тэджун по-своему пытается их спасти. Заставить их задуматься, что они делают и чего ради, и попросить не пускать под откос собственные жизни, зная о том, какие мизерные шансы для кого-то вроде них достигнуть успеха в музыке. Одумайтесь, ведь вам же всё равно ничего не светит — так не проще ли сдаться и убежать? Хосок солжёт, если скажет, что не понимает его. Никому никогда в голову не сможет прийти, насколько тошнотворные у него иногда возникают мысли по отношению к себе и к товарищам, ко всем их наивным стремлениям и мечтам. Просто, в отличие от Тэджуна, он никогда не позволяет всему этому вырываться и, морщась, переваривает в себе.       Удивительно, но сегодня они удержат Тэджуна. И даже более того, каким-то невероятным образом они удержат его до самого конца школы: будут терпеть вспышки агрессии, резкие перемены настроения, оскорбления в свой адрес — из-за его навыков барабанщика, которые вовсе не такие посредственные, даже как он сам считает, и из-за Енбина, который до последнего будет умолять всех «дать ему шанс». Но после выпуска, когда их пути разойдутся, всепоглощающее разочарование этого человека достигнет немыслимых пределов: он разочаруется в собственной стране и уедет учиться в Америку. Но вряд ли что-то изменится даже там.       Хосока снова пугает ход собственных мыслей: почему он произнёс это всё про себя сейчас с такой обречённой уверенностью? Откуда ему знать, как всё сложится? Они же не обязаны вечно терпеть боль, страдания и ненависть, ссориться, уж тем более расходиться разными путями. Нет. До конца школы ещё много времени. Всё ещё можно будет исправить.       — Неужели вы вправду думали, что он болтается тут потому, что мы ему интересны как музыканты, хотя бы как личности?.. — Хосок не уверен, Тэджун собирался продолжить с самого начала или сделал так потому, что заметил его. — Очень уж сомневаюсь. Потому что, будь это правда так, Хосок не был бы так зациклен на самом себе и на своих личных трудах над текстами, а уделял куда больше внимания командной работе... но мы все ему нужны лишь как инструменты для воплощения своего таланта. Он нас просто использует.       Хосок делает судорожный вздох и закашливается. Что за чушь? Полный вздор... Всё совсем не так! Он яростно мотает головой, даже не осознавая, что из присутствующих только Тэджун его и видит. Сынхун с Енбином остаются на своих местах, глядя на барабанщика, и молчат. Верят ли они?.. Хосок чувствует сердцем испуг, смешанный с яростью.       — Я... — он набирает воздух в лёгкие и пытается оправдаться, справляясь с сильной одышкой, но не успевает.       Входная дверь вдруг распахивается, пронзительно заскрипев и даже почти затрещав — не зависая в проёме, высокая мощная фигура зловещей тенью вырастает за Тэджуном, на что тот оборачивается: затем никто не успевает ничего сообразить, все только слышат утробное, почти животное рычание и испуганный писк следом — всё обрывается, когда кулак врезается в переносицу. Хосок готов поклясться, что слышит хруст хрящей.       — Нет сил больше тебя слушать! — над лежащим навзничь, оторопевшим и совершенно пришибленным Тэджуном, припадочно дрожа и разминая свой кулак, возвышается Чунён.       Не говоря больше ни слова и даже не глядя ни на кого — пока тот недолго пытается остановить кровь, но теперь в ужасе закрывает лицо, раскрасив щёки красными разводами — хватает его за воротник рубашки и изо всех тянет вверх, встряхнув, как жалкую половую тряпку. Бьёт несколько раз, затем ещё и ещё — не слишком сильно, но с такой жуткой и ослепляющей яростью, что вытянувшиеся лица всех, кто вынужден наблюдать это, мгновенно белеют. Раздаётся очередной пронзительный вскрик Енбина. Тэджун несколько раз стонет, постоянно на разный лад, но на его исказившемся лице не читается сожалений — только боль. Чунён заканчивает тем, что швыряет его на пол у своих ног. Хосок ожидает увидеть яростный пинок напоследок, но тот почему-то сдерживается.       — Отродье хреново! — сплёвывает Чунён. — Ты должен сказать нам спасибо, что мы дали тебе шанс!       Тот что-то с трудом выплёвывает в ответ, из-за носа выходит сплошное «буль-буль-буль» — в любом случае, едва ли это извинения. Енбин продолжает стоять, закрыв по возможности ладонями глаза и уши, словно спрятавшись от всего; лица Сынхуна Хосок не видит, но нутром чувствует, что тот очень даже доволен подобной расправой. Это подтверждает и то, как он удовлетворённо кивает почти каждому слову Чунёна, которое тот произносит следом:       — Можешь говорить что угодно, — сделав свой сипловатый голос по максимуму звонким и раскатистым, он делает шаг назад. — Но только тебе одному от этого будет хуже. Ведь в конце концов мы станем великими и известными, а тебе придётся жалко загнивать в до конца жизни во всей ненависти и зависти, которую ты из себя выблевал. Ничто не сможет сломить нашу уверенность, уж тем более твои паскудные насмешки... и вообще для нас одна из причин продолжать стремиться вперёд, несмотря ни на что — так это желание утереть нос тварям вроде тебя.       Тэджун таращится на Чунёна снизу вверх маленькими злобными глазками, сморщив лицо и скрючившись. А тот, со своей крепкой и гордо выпяченной грудью, с широко расправленными плечами и высокопарными словечками напоминает какого-нибудь героя из эпических мифов, сразившего змеиного демона. Прямой, несокрушимый силуэт — буквально живое воплощение решительности и достоинства.       — Теперь прочь! — Чунён замахивается кулаком в последний раз. — Вали, куда хотел! А если вздумаешь вернуться... лучше бы тебе перед этим хорошенько подумать над извинениями.       Натурально извиваясь, тот с трудом опирается на четыре точки и, кое-как добравшись до двери, прижимая одну свободную руку то к окровавленному лицу, то к ноющим рёбрам, с помощью косяка принимает вертикальное положение. Чего никто не ожидал увидеть теперь на его искажённом лице, так это насмешку.       — Ты просто не хочешь видеть и признавать правду, — даже после такого из него лезет наружу всякая мерзость, — оглянитесь и взгляните на себя: честно говоря, проблема даже не в таланте и не в навыках — всё в вас... в нас самих. Мы не команда. Даже не друзья. Всего лишь кучка людей, которых свёл вместе случай и эгоистичные амбиции: только подвернётся повод, как мы сразу же начнём друг друга предавать. Мы делаем что-то вместе пару-тройку часов в день, но в остальное время каждый из нас существует в своём мире, — Тэджун внезапно замолкает и смотрит на Чунёна в упор. — Думаешь, что я не в курсе, насколько твой мир прогнил? И какими грязными вещами ты занимаешься, пока никто не видит? Да если что-то вдруг случиться, из всех нас ты первым отправишься в ад.       С очередным грозным рыком схватив со стола подвернувшийся под руку микрофон, Чунён зашвыривает его в Тэджуна — но тот на, своё счастье, успевает укрыться за дверью. Под пронзительный звук отлетевшей в стену детали Хосок всё ещё стоит и не может пошевелиться, признать себя частью всего этого безумия — зато Енбин внезапно оживает и кидается к Чунёну, пытаясь его успокоить. Мягко поглаживает по плечу. Умоляюще шепчет, что не нужно, оно того не стоит. Сынхун издаёт короткий презрительный звук.       Когда в воздухе воцаряется обманчивое спокойствие, и Хосок решает, что Чунён расслабился, происходит внезапность — ещё секунду назад не показывая ни капли агрессии, он резко дёргается и хватает Енбина за руки, которыми тот его ласково обнимал за плечи, тянет к себе — лицо у того вытягивается, он чуть не падает, и в беззащитных кроличьих глазах загорается паника.       — Ну ты же лидер, — цедит Чунён с укором, буквально нанизывая его на острый взгляд. — Но ведёшь себя как тряпка.       — Прости... — Енбин только и может, что невнятно оправдываться. Он никогда не противоречит Чунёну, всё время послушно растекается перед ним.       И неожиданности на этом не заканчиваются. Молча отпустив Енбина, Чунён стремительно поворачивается, и Хосоку требуется секунд пять, чтобы понять — на этот раз он сам стал мишенью. И примерно столько же ему нужно на осознание того, что он вообще-то не призрак в этой комнате и не постороннее лицо. Хотя Енбин с Сынхуном, кажется, немного удивлены его видеть.       — А ты, — Чунён резко сокращает расстояние между ними, и Хосок инстинктивно подаётся назад, споткнувшись об оставшийся позади порог и чуть не свалившись навзничь. — К тебе у меня тоже есть серьёзный разговор.       Разве я что-то сделал?.. Хосок таращится вперёд изумлёнными и расширенными глазами, замечая на зардевшемся лице напротив очередную ярость и видя как в замедленной съемке тянущиеся к себе руки. Хосоку не особенно страшно (или может, он просто не успевает испугаться), но его переполняет искреннее недоумение.       — Считаешь себя особенным? — крепко схватившись за ворот его рубашки, Чунён наваливается и прижимает Хосока к стене. Тот оказывается зажат между её холодом и жаром, обволакивающим с ног до головы после каждого слова: — Думаешь, что лучше нас, да?..       Почему вы продолжаете говорить об этом?.. В каком месте это написано на моём лице?       — Так вот что я тебе скажу, — Чунён усмехается, слишком близко — из чужого рта мерзко воняет соусом барбекю и луком — он не пытается придушить, а скорее давит несуществующим моральным превосходством. — ... нифига ты не особенный. Все твои хвалёные таланты, особенно умение хорошо писать стишки — на самом деле ничто из этого не делает тебя человеком, которому стоит собой гордиться. Не надо задирать подбородок и снисходительно глядеть со стороны, воображая себя здесь незаменимым, и приписывать себе все основные наши заслуги. Хочешь сказать, что мы без тебя словно велосипед без колёс, совсем не справимся?.. — что бы Хосок ни ответил ему, это будет звучать как вызов. — Лучше бы поблагодарил нас за то, что мы вообще нашли для тебя какое-то место с твоей отвратительной игрой.       Чунён замолкает и смотрит на него выжидающе — Хосок пассивно смотрит в ответ, гадая, когда же этот дёрганный отстанет; потом до него внезапно доходит, что он ждёт благодарности прямо сейчас, вслух. На самом деле, Хосок совсем не против сказать что угодно, просто чтобы тот наконец успокоился. Но он соображает слишком туго — Чунёну надоедает ждать, он разжимает руки и, выйдя в центр комнаты, хватается за очередную спонтанную мысль.       — Мы все собрались здесь не для того, чтобы потешить свою гордость, — воодушевлённые слова разносятся, чтобы найти отклик в душах, но отдаются эхом от стен. — Нас собрала вера в одну и ту же мечту, в самое искреннее желание наших сердец — так позвольте же им биться в такт! Давайте идти вперёд, не зазнаваясь и не слушая ничьи злые языки — будем просто работать, день за днём делая крошечные шажки, становясь всё лучше и лучше, искренне поддерживая друг друга на этом непростом пути! — сложив руки, он окидывает всех пристальным и одухотворяющим взглядом. — Не волнуйтесь: даже если нам сломают ноги, мы оправимся. Если нас ослепят — продолжим идти на свет.       Тирада Чунёна затягивается минут на пять, но Хосок сильно не вслушивается в содержание слов — вместо этого пристально разглядывает его сжатые кулаки: он просто не может думать о вере, которую ему пытается внушить человек, чьи руки покрыты кровью, которая даже ещё не успела высохнуть. Хосок опускает голову и видит кровь Тэджуна на своём воротнике, бледные коричнево-красные отпечатки. Ему хочется раздеться прямо сейчас.       Уходя, Чунён извиняется. Даже, кажется, искренне. Говорит, мол, он просто не хочет, чтобы возникали какие-то недопонимания в команде — Хосок не слушает. Он думал, что сорвётся в подсобку сразу же, как только останется один, но находит в себе силы лишь на то, чтобы сползти по стенке и присесть на пол. Сынхун увязывается за Чунёном, как собачка.       — Да не загоняйся ты так, — услышав голос над ухом, Хосок с изумлением понимает, что Енбин всё ещё здесь, зачем-то остался поддержать его. — Чунён не святой, он большой любитель произносить всякие глупости на нервах. Да и Тэнджун тоже... хаха, да уж, чего только не скажешь, когда ты не в духе, — он улыбается, немного потерянно, и на его неподвижном лице очень хорошо читается страх, который трудно понять и объяснить. — Они не считают так, как сказали. Нет. Ведут себя подобным образом лишь из-за неуверенности в нашем будущем... Чунён ведь искренне хочет, чтобы у нас всё сложилось. Он верит в нашу команду и её потенциал, но боится чьего-нибудь предательства. Ему просто нужна поддержка: он должен поверить для начала, что на нас можно положиться. А Тэджун... он просто трус и лентяй, верно?.. Ему проще рассориться с нами и сбежать, чем прилагать усилия ряди общего успеха.       Хосок поднимает голову и смотрит на Енбина в упор. Пытается понять, действительно ли тот так считает или же просто пытается себя в этом убедить. Непонятно. Светлое лицо омрачено неуверенностью, но в голосе не чувствуется лжи.       — В конце концов, мы ведь начали совсем недавно, — Енбин кладёт ладонь на его плечо, и Хосок вздрагивает, не привыкнув чувствовать тепло человеческого тела. — Ты ещё полюбишь их всех, и они тебя полюбят, вот увидишь. Просто на это нужно время. Такое чувство, что мы все здесь собрались немного не в ладах с собой, — нервная улыбка закрадывается в уголки его губ, — но всё поправимо. А когда с людьми вообще бывает легко?..       — Ты слишком добрый, — Хосок физически чувствует, как под ненавязчивым давлением Енбина его дурные предчувствия рассеиваются, и не может сказать, нравится ему это или нет. — Вот почему ты не презираешь меня.       — Ай, хватит болтать глупости! Вот после такого... слова Тэджуна звучат глупо. Ты не просто лишён всякой гордыни, временами ты себя даже незаслуженно принижаешь.       Хосоку хочется сказать, где-то в глубине души он считает, что Чунён прав: нет в нём ничего особенного, и уж тем более в его «стишках» — он чувствует, что изо дня в день жертвует чем-то важным ради того, чтобы, сидя в одиночестве, выдавливать из себя нескладные строки. Посредственный лирицист, никудышный друг, безголосый человек-невидимка — вот кто он такой. Но подумав, Хосок всё-таки сдерживается. Они с Енбином просто сидят некоторое время в тишине, прижавшись плечами друг к другу.       — Чунён классный, да? — ни с того ни с сего произносит тот.       — Классный?.. — Хосок даже ежится. — Вот уж не знаю... — да он же псих.       — Ну... я не спорю, что у него есть проблемы с контролем агрессии, и всё же при этом, знаешь, в отличие от всех остальных из нас, Чунён, он... уверен в себе и точно знает, чего хочет, поэтому никому не позволяет помыкать собой. Такие люди невольно привлекают. У него есть мечта, и он верит в неё — думаю, это то, чего мы с тобой лишены сейчас. Мы делаем вид, будто действительно верим: нас что-то ждёт впереди — но на деле просто плывём по течению... куда нас занесёт, туда и занесёт. А Чунён выбрал себе цель и стремится к ней. Он всегда знает, как поступить правильно. Он и нас может повести за собой.       «Я думаю, ты всё же слишком его идеализируешь», — этого Хосок тоже не говорит вслух. Он не любит спорить.       — Хотя для лидера Чунён, наверное, слишком вспыльчивый, — пробормотав это, Енбин неожиданно замечает: — Мне не хватает некоторых его качеств, а ему — моих. Конечно же, лидер должен быть твёрдым, но ещё тактичным и понимающим... — он прикрывает глаза, задумавшись, затем ловит озадаченный взгляд Хосока. — Знаешь, иногда я думаю, что такая роль могла бы очень хорошо подойти тебе. Ко всему прочему, ты очень ответственный, разбираешься во многом и можешь внушить уважение. Можешь, вот только не хочешь... возможно, только пока... — повисает долгая и даже в чём-то сокровенная пауза. — Иногда мне кажется, что тебе суждено стать очень хорошим человеком в будущем. На самом деле, у тебя есть всё для этого.       Хороший человек. Хосок произносит про себя эти слова практически по слогам, даже не представляя, насколько сильно они западают ему в душу. Прозвучавшее в них благоговение искренне завораживает.       — Темнота не будет длиться вечно, — наконец Енбин протяжно вздыхает и щёлкает пальцами у него перед носом. — Давай взгляни на меня и послушай. Хосок-а: тебе же сейчас только шестнадцать лет. Всё ещё образуется, обязательно. Впереди у тебя целая жизнь! С каждым годом ты будешь становиться всё лучше и лучше... преодолеешь все свои страхи, приобретешь новые достоинства. Да наверное лет через шесть тебя уже будет не узнать! Всех нас будет не узнать...       Хосок щурится и наконец может быть уверен: Енбин говорит всё это от самого чистого сердца. До сих пор он остаётся единственным человеком, не считая матери, который правда верит в него. И в других тоже. В Чунёна, в Тэджуна, в Сынхуна — во всех. Наверное, даже в самого себя, хотя и говорит обратное. В нём в избытке живёт то самое чувство поддержки и сострадания к другим, которого так не хватает этому миру. Того, которое Хосок так отчаянно ищет всюду с самого детства.       Хосок, должно быть, впервые думает об этом: он искренне счастлив, что Енбин — его друг. Несмотря ни на что, он хочет остаться с ним друзьями. С таким человеком рядом, наверное, всё по плечу.       — Шин Хосок, которого я знаю, пишет хорошие песни, — произносит Енбин напоследок, прежде чем уйти. — Так что не раскисай, хорошо? Всё ещё наладится. Всё будет хорошо.       Хосок с тёплой улыбкой провожает его удаляющуюся спину. Да. Всё верно. И чего он только дёргается?.. Вот идиот! Толком ещё не пожил на свете, а уже обвиняет себя в том, что ничего не добился. У него всё ещё впереди, ведь так?.. Начинать тяжело всегда — но он обещает найти в себе силы, чтобы стать лучше со временем и превратиться однажды в «хорошего человека». Сейчас он ещё совсем юн, но, повзрослев, обязательно научится жить по-настоящему.       Хосок решает, что продолжит упорно развивать свои навыки и в то же время постарается понять этих сложных людей, которые его окружают. Ему ведь ещё кучу времени проводить с этими людьми. В какой-то момент они точно найдут поход друг к другу и станут настоящей командой.       Вместе они докажут миру, на что способны. Станут знаменитостями. А Хосок всё-таки воплотит в жизнь кое-какую эгоистичную мечту: докажет самому себе, что чего-то стоит. Тогда мерзкие голоса, раздирающие череп — те самые, что оскорбляли его из-за ошибок отца много лет назад, наконец заткнутся. И ему больше не придётся слышать, как навязчивое эхо из прошлого втаптывает его в грязь.       Думая об этом, он почти готов заплакать. Время — самое дорогое, что у него есть. Время, чтобы не наделать ошибок и заполнить его самыми светлыми воспоминаниями... взять себя в руки и постараться. Он ни за что не должен упустить этот шанс.       Шанс... неожиданно вздрогнув, Хосок замолкает на полуслове. Он замечает, что против всякой воли в его мысли, вместо ожидаемого воодушевления, проникает что-то болезненно тоскливое. Нет, всё же что-то не так. В горле опять становится сухо, Хосок сглатывает и нервно оглядывается. Всё же что-то не так с этой комнатой. В ней есть нечто странное, чему он умудрился как-то не придавать значения до нынешнего момента. Это ведь репетиционная комната, но в таком случае... где же все инструменты?       До него только теперь доходит, что вокруг него нет ничего, кроме дивана, пола, входной двери и той стены, к которой он прижимается. Хосок пытается разглядеть всё, что ещё должно тут быть, но его всюду окружают тёмные расплывчатые пятна: словно кто-то просто зарисовал гелевой ручкой ненужное, так же как он зарисовывает неудавшиеся строчки в тетради.       Хосок умоляет себя не паниковать и подумать головой. Это место — подвал, но под каким зданием? Сейчас у комнаты нет даже потолка, только ведущий никуда зияющий проём. Она будто бы повисла в абсолютной пустоте, посреди совершенного ничего.       Бред. Тяжело дыша, Хосок подскакивает на ноги. Затем оглядывается назад, на тесную комнатку, в которой сидел не так давно и писал песню. А что было до этого?.. Он приходит в ужас, когда осознаёт, что не помнит. Какую песню он писал, о чём она была?.. Можно пойти и проверить, поднять с пола тетрадь и просто прочесть, вот только Хосока обуревает панический ужас перед тем, чтобы оказаться сейчас одному в замкнутом пространстве. Он буквально видит, как мир рассыпается на части вокруг него. Словно весь этот мир — иллюзия.       «Нет. Такого не может быть. Это ведь моя жизнь: я знаю этих людей. Я знаю это место. И я знаю, кто я такой, чёрт возьми... — тишина ничего ему не отвечает. — Это потому что Енбин ушёл?.. Потому что я остался один? Может быть, у меня едет крыша на нервной почве?..       — Енбин! — Хосок кричит, срывая голос. Он должен ещё что-то сказать этому человеку.       Подгоняемый ужасом, Хосок выскакивает в коридор. Когда он догонит его, бросится со спины и крепко-крепко обнимет. Скажет, что с ним что-то не так — тогда они вдвоём пойдут в медпункт, и там медсестра даст ему какого-нибудь сильнодействующего снотворного. Он хорошенько отдохнет и... проснётся.       Проснётся. Да, непременно проснётся — вот только где и кем?..       — Енбин, стой, подожди! — разглядев впереди неясный силуэт, Хосок чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Нет, пожалуйста, нет...       Хосок останавливается и понимает, что даже никакого коридора нет. Одна сплошная пустота, в которую он проваливается. Безнадёжно. Он делает последний рывок, стремясь ухватить рукой рассеивающий образ — но его словно что-то подталкивает сзади, затем насильно бросает через огромное закрытое окно. Он чувствует удар и слышит звон осколков повсюду. После нескольких секунд полного вакуума лицо оказывается в потоке обжигающе-холодного воздуха, и тогда Хосок делает вздох. Его тело перестаёт быть призрачным, с ног до головы каждую клеточку наполняет тягучая, давящая боль. Сквозь голову проходит импульс, словно её резко сплющили.       Хосок открывает глаза и садится — но не видит ничего из-за ослепляющего света и сразу же падает назад из-за навалившейся тяжести. Почему его тело такое грузное и неповоротливое? Через несколько секунд рассеивается пелена, и тогда он отчётливо видит перед собой потолок — белый такой, с крошечными трещинками. Никакого чёрного провала над головой, и это немного успокаивает. Ощущения возвращаются постепенно, одно за одним, будто по очереди включают рычажки центров восприятия у него в голове. В какой-то момент Хосок осознаёт, что лежит на чём-то мягком, предполагает, что на кровати. Сплющенная голова раскалывается. Очень хочется пить.       Хосок машинально поворачивает голову набок, чтобы осмотреться, но из-за того что органы чувств не успели ещё скоординироваться как следует и связаться с мозгами, он видит пространство очень искажённо: кругом всё в основном белое — единственный конкретный вывод. Сразу же срабатывает автоматическая ассоциация с больницей, и Хосоку кажется, что она не должна быть ошибочной. Он даже не представляет, каким образом мог очутиться в больнице, но по крайней мере это объясняет боль и туман в голове. Так или иначе, здесь всё настоящее. Хосок не знает, с чего вдруг он так уверен на этот раз, но не возникает даже мысли сомневаться, что теперь он — это действительно он, кем бы он, впрочем, ни был.       В глазах собираются слёзы. Ужасная боль утраты раздирает Хосока изнутри. Сцена в репетиционной комнате была такой отчётливой — и она остаётся такой, просто становится очевидна её нереальность, как у красочного сна — а реальность, в свою очередь, пугает и шокирует. Хотя, если быть точным, увиденные только что события Хосок и в самом деле проживал... по меньшей мере, часть из них: он не уверен, что из всего сумбура было его фактическим воспоминанием, а что лишь наложившейся сверху фантазией — только всё случилось не сейчас, а когда-то очень давно. И Хосоку требуется немало душевных сил, чтобы это признать. Он понимает, что каким-то странным образом смог переместиться чувствами в прошлое — а теперь пришло время встречаться с настоящим лицом к лицу. И ещё даже не успев разобраться толком, что это настоящее из себя вообще представляет, Хосок осознаёт, что он не хочет этого. Не хочет знать, сколько лет прошло и что с ним стало.       Хосок с усилием отрывает от одеяла руки и несколько секунд смотрит на них. Его ладони широкие и немного грубые: с того момента, как ему было шестнадцать, прошло много времени, но вряд ли слишком много. На ум внезапно приходит та фраза Енбина: «через шесть тебя будет не узнать» — но почему же именно шесть?.. Даже не пять... какое-то неокруглённое число. Хотя в действительности Енбин мог сказать и про десять и про пятнадцать лет в том разговоре, разум Хосока просто должен был вставить иронию во время этого наваждения, чтобы осознавать обман было потом больнее. Вероятно, с того дня и в самом деле прошло около шести лет.       Хосок наконец решает проверить, что там у него с головой, раз уж на её месте ощущается скорее мятое железное ведро, в которое кто-то засунул его мозги по ошибке. К счастью, оказывается, что голова вполне себе нормальная, типично овальная. Разве что, сильно перевязана бинтами — оттуда и давление. Хосок начинает догадываться о причине своего попадания в больницу, но никаких конкретных обстоятельств по-прежнему не может вспомнить. В момент, когда он касается ладонью влажноватой повязки на затылке, мелькает вспышка — какие-то смазанные образы, как отрывистые картинки из-за помех, и крики — неразборчивые, словно белый шум. И всё. Кромешная пустота. Хосок догадывается, почему в своём «сне» он постоянно чувствовал озноб, спутанность сознания и тошноту. Именно таким оказывается его текущее физическое состояние.       В какой-то момент Хосок понимает, что его зрение сфокусировалось и тело в конце концов осознало себя заодно с разумом — благодаря этому он делает новое, легка пугающее открытие. Точнее, для начала он убеждается уже окончательно, что находится в больничной палате, судя по всему одиночной — а открытие заключается в том, что он здесь, тем не менее, не один.       Около кровати, шагах в двух от изголовья, стоит невысокий растрёпанный парень. Его тёмные, полные слёз глаза пристально смотрят на Хосока с оторопевшего лица, губы слегка приоткрыты, словно в желании что-то сказать, но неспособные схватить и удержать ни одного слова; вероятно, в какой-то момент он подскочил с находящегося рядом стула да так и остался стоять. Оттенок его кожи нездоровый: серый какой-то, словно слепок из извести, с волосами непонятного цвета тоже какой-то хаос. Ещё в глаза бросается сильно осунувшееся лицо, острые скулы. На тыльной стороне ладони хорошо заметна багровая полоска свежего шрама. Кажется, Хосок только что перечислил целый ряд крайне невзрачных признаков, и оттого ему так странно, что в итоге он как-то сходится на общем определении «красивый». Хотя, конечно, это неправильная красота. Вернее — обезображенная. Незнакомец производит впечатление потрескавшейся и запылённой вазы из царского дворца эпохи Корё, которая когда-то представляла собой изысканное произведение искусства, но с течением времени сохранила лишь память о былом величии.       Вообще, в этом человеке чувствуется что-то до боли жалкое и даже презрительное. Он словно запачканная тетрадь, в которой слишком много всего перечёркнуто. На лице отпечатана усталость, явно не соответствующая возрасту, или даже можно сказать, изнурённость. Вот что Хосок чувствует, мельком взглянув на него. А когда случайно ловит застывший влажный взгляд, это вызывает в его душе ещё чувства, но он не в силах пока разобраться, какие именно. Впрочем, главное, это даёт ему понять, что они знакомы с этим человеком, наверное даже близко, раз уж тот из-за его пробуждения ударился в слёзы. Да уж.       Никаких вариантов. В смысле, когда просыпаешься, не зная кто ты и где, смотришь на человека и по тому, как сжимается твоё сердце, догадываешься, что он занимает очень важное место в твоей жизни, — можешь попробовать включить логику. Например, если бы Хосок увидел перед собой плачущую женщину средних лет, он бы решил, что это его мать, даже не помня её лица. Ну а кем ему приходится этот парень, Хосок не представляет — мог бы попробовать, но не решается. Возможно потому, что интуитивно чувствует, насколько его отношение к этому человеку противоречиво. В его сердце загораются два совершенно противоположных центра эмоций — любовь и ненависть — это, чёрт возьми, пугает.       Парню надоедает таращится: он быстро моргает, порывисто ведёт по лицу рукой и наконец подходит ближе. Хосок продолжает вглядываться в его тёмные глаза, не в силах от них оторваться, и почему-то цепенеет всем телом. Матрас рядом немного проминается под тяжестью. Ожившее лицо, потерявшее часть своей бледности, приближается, и у Хосока не возникает никакого желания отшатнуться.       — Узнаёшь меня?.. — наконец спрашивает тот тихим, нетвёрдым голосом.       Хосок не узнаёт — но ему стыдно в этом признаться. Он чувствует себя конченым идиотом. Очевидно, что он болен, наверняка он ударился головой, и из-за этого ему отшибло память. Но ощущение такое, словно Хосок забыл то, что не должен был забывать. Наверняка он забыл и много чего другого. Это просто отвратительное чувство. Хосок помнит Енбина, Чунёна, Сынхуна так хорошо, словно разговаривал с ними вот только что... такими, какими те были шесть лет назад. А в своём настоящем он не знает ничего и никого. Удивительно, что он своё имя помнит — впрочем, скорее это потому, что оно всегда было одним и тем же.       — Ничего страшного, — тот вздыхает, с явным разочарованием, но выдавливает из себя ободряющую улыбку. И отстраняется.       Хосок не считает это чем-то нормальным. Ему не понравился этот секундный взгляд — смесь жалости и снисхождения. Если он сейчас не вспомнит, к нему начнут относиться, как к больному. Хосоку очень не нравится чувствовать себя жалким и неправильным, так что он усиленно напрягает мозги. Вспоминай. Чёрт возьми, вспоминай! Мозгам явно не нравится напрягаться, и они дают понять это вспышками пульсирующей боли, отдающейся даже в плечах.       Он смотрит на человека перед собой, буквально пожирает его глазами и продирается сквозь целую бурю смешавшихся, оглушительно вопящих чувств, которые пытаются что-то сказать ему. В этом вопле он отчётливо слышит предостережение, но не обращает внимания на него и с упорством продолжает пересекать клубящийся мрак забвения к своей потерянной памяти. Такое чувство, словно кто-то крепко хватает его за руки и не даёт идти дальше. Кто-то пытается не позволить ему ничего вспомнить. «Кто-то»?.. И почему же «кто-то»?.. в его собственной голове разве кому-то ещё под силу делать подобное, кроме него самого? Возможно, бессознательной части его личности известно, что Хосок точно не обрадуется тому, что увидит. Должно быть, его утраченная память содержит в себе что-то страшное — то, от чего бы он хотел избавиться. Ну ему всё равно.       Вспоминай. Ну же, вспоминай!       — Не насилуй себя, — произносит парень, заметив его отчаянные потуги. В его голосе всё ещё заметно звучит сочувствие, которое Хосок считает унизительным, хотя и понимает, что скорее всего тот просто хочет его успокоить. — Врач сказал, у тебя может случиться кратковременная амнезия. Это значит, какое-то время ты будешь испытывать сложности с тем, чтобы вспоминать лица, имена, адреса, телефоны и всё прочее в таком духе... но память постепенно восстановится. Спустя несколько дней, недель, в худшем случае — месяцев, — его абсолютно будничное отношение к чему-то подобному повергает Хосока в лёгкий шок. — К счастью, в нашем возрасте шанс полностью оправиться от черепно-мозговой травмы даже средней степени довольно высок. Да и радоваться можно уже тому, что на фоне этого у тебя не произошло заметного ослабления когнитивных функций, — он вдруг задумывается, вздрогнув от поразившего его сомнения. — Нет же?..       Хосок судит о состоянии своего интеллекта и вообще разума, основываясь на том, что во всяком случае может осознать смысл словосочетания «когнитивные функции» и ему не надо прикладывать больших усилий, чтобы получать и обрабатывать информацию, поступающую ко всем органам чувств. Он ощущает слабость, лёгкую туманность в голове, мутность перед глазами и слышит отдалённый шум в ушах — но всё это проявляется по чуть-чуть и не мешает адекватно воспринимать мир. Это как если бы он вдруг заболел сильной простудой, перед этим отравившись и упав с лестницы. В теле приятного мало, но мозги, как ни странно, в порядке, не считая конечно того, что они лишены знатной доли воспоминаний.       — Мне кажется, всё нормально, — произносит Хосок и прислушивается к собственному голосу. Речь, кажется, внятная, хотя голос и хрипит. Язык слушается неплохо.       Парень кивает, хотя кажется не верит ему на слово: берёт со стола кувшин, доверху наполненный водой, чтобы отлить немного в кружку — затем возвращается, но, вместо того, чтобы сразу протянуть её, задаёт вопрос:       — Сколько будет тридцать семь умножить на шестнадцать? — голос звучит вполне серьёзно.       — Да я тебе этого даже в трезвом уме без бумажки не посчитаю, — вырывается у Хосока раздражённо. Он понимает, что даже недооценил себя, раз может сходу бросаться такими длинными фразами. Собственный голос, правда, слышится как бы с задержкой. — Издеваешься?..       — Ты, между прочим, учился на экономическом.       — Прости, но этого я тоже не помню.       Теперь Хосок становится уже убеждён, что из него делают дурака. Он бесится, но ничего не может с собой поделать. Ты должен вспомнить. Ты должен вспомнить всё прямо сейчас. Он крепко жмурится, комкает ладонями одеяло, по-прежнему сражаясь с вязким туманом в собственной голове. Пока что-то продолжает активно его предостерегать, поселяясь безмолвным чувством ужаса под рёбрами, Хосок начинает видеть всё более отчётливые картинки, но только на долю секунды. Теперь он как будто несётся по скоростной автомагистрали и пытается разглядеть, что написано на проносящихся мимо красочных билбордах. Что практически нереально.       — Да я сказал тебе, не торопи собы...       И вдруг, совершенно ни с того ни с сего, происходит озарение. Судя по тому, какой взрыв раздаётся в его голове: воспоминания не просто всплывают, а вырываются из глубин сознания фонтаном, перемешиваясь и сияя красочными вспышками — можно представить аварию. В какой-то момент Хосок протягивает руку к хранилищу памяти, и оттуда ему навстречу врывается что-то обжигающее, не способное больше себя удерживать. Искрящийся поток накрывает с головой, оставляя его в глубочайшем шоке. Несколько долгих секунд Хосок неразборчиво таращится в пустоту, чувствуя всем телом отторжение. Он лежит посреди дороги в луже собственной крови, в груде покорёженного металла, и раз за разом прочитывает надпись на этом воображаемом билборде, где написана вся самая ужасная правда о его нынешней жизни.       Нет, это не могу быть я. Со мной такого не могло произойти.       Чунён мёртв. А остальные из их пятёрки, кто остался в живых, погрязли в ненависти друг к другу. Он сам едва не бросил дело, которое так любил, и к тому же потратил несколько лет своей жизни впустую. У него серьёзные проблемы с нервами, сном и множество мерзких воспоминаний, а ещё больше самых отвратнейших чувств на душе. Друзей почти нет, а с теми, что остались, сложились довольно странные отношения. Мать ничего о нём не знает уже несколько недель: даже то, что он бросил университет и работу. Ко всему прочему, он неоднократно ввязывался в жуткие разборки каких-то жестоких людей, из-за чего его уже не раз пытались убить.       Хосок продолжает перечислять то, что приходит в голову, и чувствует, что это даже далеко не всё. Когда просыпаешься с такими осознаниями, думаешь, что лучше бы вообще не просыпаться. Но самое ужасное ведь не это, да? Он резко подскакивает в постели, от навалившейся слабости тут же сев обратно, и инстинктивно хватается за чужой локоть. Он смотрит в глубокие тёмные глаза, загоревшиеся недоумением, и с чистым сердцем хочет произнести перед ними наивную, до смеха глупую фразу: «Прошу, просто скажи, что ты ненастоящий».       — Вспомнил?.. — но Кихён бесчеловечно рушит надежды так же, как разрушил уже многое в его жизни.       — На это потребовалось на удивление много времени...       Хосок не отдаёт себе отчёт в том, как быстро в его душе разгорается ярость. Множество смазанных воспоминаний, объединённых присутствием в них одного и того же человека, наслаивается друг на друга — и все они сквозят теперь душераздирающим отчаянием, искренней злобой. Самое страшное вот это. Каким бы сильным ни было отчаяние Хосока из-за того, что все светлые надежды шестнадцатилетнего мальчика обернулись в итоге кошмаром, ничто не сравниться с той болью, которую он испытал на себе в двадцать два.       «Кихён тебя бросил, верно?..» — эти слова Чангюна врезались в голову особенно сильно. Он вспоминает их ещё прежде, чем лицо наследника семьи Им.       «Ты бросил меня, а теперь делаешь вид, будто ничего не было».       Время с их расставания и момента, когда он увидел Кихёна снова — незадолго перед тем, как провалиться в забытье — почти не оставило после себя никаких конкретных воспоминаний. Он просто знает, что искренне верил в Кихёна, даже был готов обвинять другого человека без доказательств в ужаснейших грехах, защищая его перед самим собой и приписывая ему жертвенность, которой он никогда, возможно, не обладал — только для того, чтобы осознать в конце концов, что он жестоко обманулся.       «Я не знаю, что произошло там у вас с Кихёном... но... даже и не знаю как сказать... если честно, я не удивлён», — Хосок не придал этим словам особого значения, когда их услышал, но теперь, выскочив в памяти из полнейшего месива несвязных обрывков, они обретают для него какой-то жуткий смысл.       К своему удивлению, он хорошо помнит эти странные смазанные эпизоды: как Кихён кричит на Чангюна, пока тот пытается его успокоить. Как до глубины души задевает его жестоким пренебрежением. Он помнит, какой разбитый и потерянный у Чангюна тогда был вид. Нет, дело не в жалости: делать ему нечего, испытывать сочувствие к этому человеку — но он с лёгкостью ставит на его место себя. В конце концов, их очевидно объединяет эта глупая и искренняя любовь, а ещё, судя по всему, то, что она безответна. Он слышит, как наяву, что Кихён кричит Чангюну в лицо: «меня тошнит от твоих попыток быть таким добрым!» — и с лёгкостью представляет, что то же самое он мог сказать и ему. Хотя, нет, ему и говорить ничего не надо было. Он всё показал своим поступком.       Несмотря на всю бесконечную слепую веру, пронзительные надежды и старания на грани с риском и даже на попытки Хосока вложить свою искреннюю любовь прямо Кихёну в ладони, в конце концов тот показал, что не просто не в силах принять её — он даже буквально не в состоянии осознать, как же много она значит. Умеет ли он вообще кого-то любить? Теперь Хосок даже в этом не уверен. Речь не о том, что если бы Кихёна волновали его чувства, он бы не сбежал. Если бы Кихёна волновали его чувства, он бы не вернулся. Или во всяком случае сделал бы попытку объясниться, но этого Хосок никогда не мог получить от него, поэтому не ждёт и теперь.       Кихён просто приходит и уходит, когда ему вздумается. Играется, не воспринимая ничего всерьёз. Ранит людей с обескураживающей лёгкостью. Вот какой он, получается, человек. И Хосок укрепляется в своей решимости перестать делать вид, что всё так и должно быть. Он больше не в состоянии продолжать это.       — Убирайся, — цедит он, разглядывая узор на пододеяльнике. Сейчас он даже смотреть на Кихёна не в силах.       — Вот так.. сразу?.. — ответ обескураживает и приводит в бешенство. Кажется, что тот ожидал чего-то подобного.       — Я сказал, свали прочь отсюда, видеть тебя не хочу!       Большую часть страданий, которую Хосок был вынужден перенести за последние полгода, принёс в его жизнь человек по имени Ю Кихён. И даже тот факт, что он лежит сейчас в больнице, страдая от растерянности, страха, боли — лишь его вина.       — Что ж, с моей стороны было бы глупо надеяться на другую реакцию, — произносит Кихён, всё ещё улыбаясь. Это определённо не та улыбка, которая выражает что-то светлое, скорее уж страдальческая гримаса, но на Хосока она всё равно действует как красная тряпка на быка.       Честно говоря, наверное, это была его последняя надежда. Если бы Кихён хоть попытался оправдаться — если уж не кинулся в ноги с извинениями, то попросил выслушать хотя бы — показал, что отношение Хосока для него что-то значит, а не смирился бы молча с ненавистью к себе, это бы хоть слегка успокоило боль. Но Кихён просто печально хмурится и отходит к двери. В его взгляде мечется боль, но её для Хосока недостаточно, чтобы затронуть хоть что-то.       — Тебе придётся провести в больнице несколько дней, — произносит тот совершенно спокойно, переключившись на насущные бытовые вопросы. Затем тычет пальцем куда-то на пол возле кровати. — Я взял из твоей квартиры некоторые вещи, которые подумал, что пригодятся, кинул их все в твою любимую сумку...       — Как ты попал в мою квартиру?.. — Хосок машинально стервенеет.       — Неужели забыл, что дал мне дубликат ключей?.. — удивленно бормочет Кихён, а потом прикрывает рот ладонью, осознав всю нетактичность вопроса. — Ащ, прости, я не имел в виду...       — Лучше исчезни, пока я тебе что-нибудь не сломал.       Кихён смотрит на него ещё несколько секунд прежде чем выйти, будто бы ему правда нравится чувствовать на себе дух испепеляющей ненависти. Сквозь слёзы он снова улыбается. Хосок никогда не поймёт, о чём он думает.       — Я позову врача, — бормочет Кихён, хотя в этом нет надобности. И добавляет уже из-за двери: — А ещё я рад, что с тобой всё в порядке.       Хосока пробивает на нервный смех, и он падает на подушку, морщась от болезненной вспышки в затылке. Это отвратительная мысль, но он действительно жалеет, что проснулся. Был ли у него шанс остаться?.. Там, в этом сне... навечно. Даже рядом с Чунёном, который совершенно не контролировал себя, и с Тэджуном, бросающим всюду оскорбления, было гораздо лучше. Хосок бесконечно писал свои песни: мог делать это сколько и когда угодно, не волнуясь больше ни о чём в этом мире. Но главное, там у него была хоть какая-то надежда на будущее. А здесь ничего нет. Как говорится, лишь его одинокое и преданное сердце.       Впрочем, ничего не поделаешь. Да, ничего не поделаешь — Хосок доходит до этой мысли на удивление легко. Жизнь не выбирают. В смысле, может и выбирают, но раз он уже докатился до чего-то такого, значит, придётся мириться. Он слишком много времени провёл в страданиях и унынии — это не помогает. Надо просто жить, как получается. Вот и всё. Жить даже если ты просто задыхаешься в душевной боли. И это тоже пройдёт. Всё когда-нибудь пройдёт, как прошло его светлое подростковое время, которое он совершенно не ценил.       Хосок думает о способах заглушения этой проклятой боли. Он не уверен, что та уйдёт даже если Кихёна рядом не будет. Скорее всего, боль продолжит оставаться с ним вплоть до тех пор, пока он способен помнить и чувствовать. Голоса и образы, прочно отпечатавшиеся в памяти, станут его доканывать — а он обязательно будет их слышать. Злоба и сожаление выгрызают под рёбрами пустоту. Хосок думает о том, что, возможно, амнезия была некой защитной реакцией. Какая-то часть него не хотела, чтобы он вспоминал — и не зря. Он сам лишил себя шанса избавиться от памяти. Значит, остаётся лишь сделать что-то с чувствами.       Так... неужели ему нужно найти способ жить, не испытывая эмоций?.. вряд ли такое возможно, хотя... есть одна вещь, которая всегда помогала поймать пустоту в душе. Хосок не уверен, что эта хорошая идея, но ему уже всё равно.       Кихён сказал, что взял его любимую сумку. Вряд ли перед этим он обшаривал карманы и проверял, что там лежит. А значит, в боковом отделе с молнией должно лежать то, что поможет. Хосок свешивается с постели и опускает руку вниз, внимательно прислушиваясь к шагам в коридоре — выйдет плохо, если сейчас войдёт врач.       В его ладони лежат три крошечные таблетки. Хосок помнит, что когда-то начинал с одной, но не помнит, когда такая доза перестала быть достаточной. Так ведь даже эти успокоительные ему изначально Кихён посоветовал — хотя, наверное, уже пожалел об этом сотню раз. Кихёну не нравилось, что Хосок часто принимал таблетки, ему самому, если честно, тоже — но они оба ничего не могли поделать с этим. Вернее, когда-то Кихён ещё мог дать Хосоку то, чего он требует от таблеток, но теперь, наверное, нет. Теперь, наверное, он уже ничего не может дать, а только высосать всё, что осталось.       Даже успокоительное напоминает ему о Кихёне! Со злости Хосок хочет швырнуть его куда-нибудь, но вместо этого отправляет себе в рот и залпом запивает водой из кружки. Ощущение гадковатое, но так всегда поначалу. Главное, что уже очень скоро пеленой навалится покой... подумав об этом, Хосок ловит себя на мысли: «Так вот чего мне не хватало». Во время панической атаки и вообще всякий раз, когда он чувствовал грызущую пустоту в душе. Возможно, изначально там было что-то другое, но таблетки хорошо справляются с тем, чтобы её заполнить.       Окончательно прополоскав рот и избавившись от неприятного привкуса, он кое-как садится, чтобы упереться взглядом в зеркало, висящее на стене. И внезапно видит там вовсе не двадцатидвухлетнего Шин Хосока — а своего преждевременно постаревшего отца. Его лицо, покрытое волдырями. Помутневшие глаза, из которых исчезло всё человеческое. А ещё растянутые в улыбке чёрные губы с уродливо торчащими между них осколками ржаво-жёлтых зубов.       «Мне потребовалось семь лет, чтобы убить себя, — произносит отражение. — А за сколько управишься ты?»       Вскрикнув, Хосок дёргается назад и снова падает на спину, закрыв ладонями уши. Теперь он знает одно — голоса в голове всегда были правы.       Он ничем не лучше своего отца.

***

      Просыпаясь день за днём одним и тем же человеком, Хосок никак не может избавиться от гнетущего чувства разочарования. И хотя ему больше не снятся сны — по крайней мере, внятные, хоть сколько-нибудь реальные — каждое утро он неизменно ловит себя на мысли, что открывает глаза не в том месте, в котором бы хотел их открывать. Поэтому когда отступает ночное забвение и тени рассеиваются, фрустрация продолжает оставаться первым и единственным чувством, сжимающим его душу. Никак не меньше часа он лежит в постели, таращась то ли в потолок, то ли в мерцающий экран смартфона, размышляя о вещах, которых у него никогда не было, но которыми он хотел бы обладать.       Затем, обычно, приходит пустота. По утрам она сама заполняет душу, даже без помощи препаратов — это вечером довольно трудно своими силами унять внутренний хаос — но Хосок всё равно глотает одну таблетку из лежащей на тумбочке пачки, просто по привычке. Только когда он убеждается, что превратился в живую статую, у него появляются силы на то, чтобы встать. Несмотря на это, необходимость всякий раз проделывать одну и ту же утреннюю рутину всё равно жутко угнетает. Одеваться, тащиться в ванную, чистить зубы — всё это жутко надоело. Иногда Хосоку настолько всё надоедает, что он остаётся в кровати до завтрака.       Сегодня что-то сгоняет его с постели аж в десять утра. Голова как обычно болит, хотя повязку уже сняли. В горле всё равно першит, хотя Хосок теперь пьёт больше воды за день, чем раньше выпивал за неделю. Он стал много пить и много есть, но ничто не способно заглушить сосущее чувство в его желудке.       В ванной опять чисто. Эта картина бесит Хосока и заставляет раздражённо скалиться: каждый вечер он упорно наводит тут бардак, иногда неосознанно, а временами и вполне нарочно — но каждое утро, чёрт возьми, всё снова оказывается на своих местах. Зубные щётки, баночки, мыльницы — все эти вещи, многими из которых он даже забыл как пользоваться, расставлены чуть ли не по цветам, блестят и действуют на нервы своей картинной идеальностью. Хосока трясёт, когда он в очередной раз видит это. Что-то находит на него, и он срывается.       Умывальные принадлежности летят к чертям на пол. Стеклянный стакан для зубных щёток падает и с оглушительным звоном разбивается о пол. Всё это назло. Хосок думает так, но не ощущает ни грамма удовлетворения — даже наоборот, ему становится только хуже. Передумав чистить зубы, он умывается ледяной водой и смотрит на себя в зеркало.       Можно подумать... будто он не понимает, что своими же собственными руками убивает себя. Но ирония в том, что он прекрасно понимает. Каждым своим действием, каждой вспышкой агрессии, которую мог бы подавить, но отказывается, каждой принятой таблеткой — Хосок толкает себя на край. Его мозги, как ни странно, совсем не помутились. И какая-то часть сознания, как бы отделившись, с укором глядя со стороны, постоянно спрашивает одно и то же: «Этого ли ты хотел?.. Собираешься себя уничтожить?» Но ему нечего ответить. Он смотрит на свои бледные руки. Понимает, как страдает его несчастное тело от того, что он не может наладить отношения с самим собой.       Коротко рявкнув от безысходности в пустоту: на себя ли, на своё слабое тело или на осколки стакана — он выходит из ванны и тащится на кухню. Там его ожидает неприятный сюрприз.       — Не слышал, как я пришёл?.. — спрашивает Кихён очевидную вещь, когда Хосок испуганно замирает на пороге, таращась на него во все глаза. На Кихёне фартук, и он стоит у плиты, держа в руке кастрюлю.       — Как давно ты здесь? — он расслабляется, но машинально напрягает голос. Не то что бы ему и правда важно это знать, просто нечего больше ответить.       — Минут двадцать, наверное.       Хосок выдыхает сквозь стиснутые зубы. Вообще-то, появление Кихёна утром на кухне не должно его удивлять. Тот постоянно приходит к завтраку, а вечером уходит — Хосок не пробовал пока отбирать у него ключи. Вот только до этого дня Хосок всегда слышал, как скрипела дверь, и в присутствии Кихёна хоть немного себя сдерживал. Странно, что всё время, пока он оглушительно громил ванную, Кихён стоял здесь, как ни в чём ни бывало — хотя, конечно, вряд ли ему хотелось попадаться под горячую руку.       — Иди отсюда, я не голоден, — бросает Хосок, резко отпихнув его в сторону.       Вообще-то, он чертовски хочет есть, но что-то заставляет его отказаться сегодня от помощи в грубом тоне (других причин огрызнуться пока не было, а раздражение всё ещё не выплеснулось до конца) и наполнить ноющий желудок своими силами. На полке в настенном шкафчике он находит какую-то подсохшую булку — сойдёт. Плевать, чем именно питаться, лишь бы заглушить голод.       — Тебе сегодня на осмотр ехать в больницу, помнишь? — спрашивает Кихён, отойдя от него подальше к дверному проёму.       — Да, — Хосок мучается с целлофановым пакетом.       — Ещё завтра срок вноса аренды за квартиру.       — Я в курсе.       Кое-как освободив булку от упаковки, Хосок некоторое время крутит её в руках, словно забыв, что делать дальше. Затем тянется к шкафчику со столовыми приборами. Он так редко бывал на своей кухне за те несколько месяцев, пока в ней орудовал Кихён, что совершенно отвык чем-либо здесь пользоваться.       — Ты пьёшь лекарства? — а тот всё не унимается.       — Слушай, если я вдруг начну ставить под сомнение собственную способность удерживать в голове простейшие вещи, тогда просто начну ставить уведомления на телефон, — Хосок отвечает так, но в ту же секунду понимает, что совсем забыл про утреннюю дозу всего того, что выписали ему в больнице.       — Я не говорил, что ставлю что-то под сомнение.       — Тогда перестань донимать меня тупыми вопросами!       Хосок продолжает шарить рукой в шкафчике, натыкаясь то на ложки, то на вилки — никаких ножей, другой рукой машинально сжимает булку и хочет уже просто порвать её пополам; и в нём опять вскипает эта неконтролируемая ярость — он не выдерживает и вопит, с треском задвинув шкафчик, надрывистым голосом:       — В этой квартире вообще есть хоть что-нибудь острое?!       Кихён молча отходит со своего места, плечом просит его подвинуться, опускается на колени и из ниши под плитой вынимает деревянный футляр с защёлкой. Достаёт оттуда продолговатый предмет, обернутый в тряпку, не глядя убирает ткань в сторону и мягко кладёт перед ним нож со сверкающим острым лезвием, всё ещё устремив глаза куда-то в потолок.       — Зачем так сложно? — Хосок с недоумением морщится, хватаясь за рукоять.       — Это просто мера предосторожности... вдруг кто-нибудь случайно порежется.       — Ты что, вообще за дурака меня держишь?!       Какое-то время Кихён молчит, щуря глаза и разглядывая пылинки в воздухе. Затем морщится с коротким нервным смешком, и на его губах проступает кисленькая ухмылка.       — Да причём здесь ты, — с этими словами Кихён выходит из кухни, хлопнув дверью.       Хосоку становится не по себе. Вся его злоба мгновенно утихает, скопившись где-то в районе желудка и крепко увязнув там — её место занимает тошнотворный ужас. Аппетит мгновенно пропадает. Хосок кладёт булку на место, затем убирает нож туда, где он лежал. Долго полощет рот водой, но не может заставить себя сделать ни одного глотка.       Он долго таращится в пустое пространство, опершись спиной на плиту. Думает о том, что с ним происходит и почему. Окунается в свою рваную ненадёжную память, выясняя, не появилось ли в ней чего нового. Кихён был прав, она постепенно возвращается: иногда маленькими крупинками, а иногда — накатывает волнами. И всё равно Хосок не может отделаться от мысли, что есть какие-то вещи, которые остаются для него покрытыми тёмной вуалью до сих пор. Самое ужасное то, что он, понятное дело, не знает, что именно забыл и как много. Возможно, он забыл что-то важное и даже никогда не узнает об этом. Возможно, в потерянной части его памяти осталось нечто такое, что придало бы ему хоть какую-то ясность и силы.       Например, он ведь ещё до таблеток пытался заглушить свои чувства, погрузив их воображаемый стеклянный куб — должно быть, на то была веская причина, вот только какая?.. Хосок не помнит. Знает только, что это как-то связано с мыслью, которая прочно засела на подкорке его сознания и постоянно всплывает теперь, какую бы глупость он ни вытворял. Ты должен жить. Несмотря ни на что, ты должен жить. Возможно, в отказе от эмоций действительно кроется ключ к его выживанию. А может быть и нет. В любом случае, ничто не помогает ему побеждать клокочущую ярость.       Но что касается восприятия — отношения Хосока ко всему, что окружает снаружи и что живёт в нём самом — то здесь кое-что переменилось с момента пробуждения. Какие-то воспоминания, казавшиеся живыми и яркими в больнице, теперь внезапно помутнели. А что-то другое наоборот всплыло, приобрело куда большее значение. В общем палитра его чувств осталась прежней, просто сместились акценты. Разум Хосока сейчас нестабилен, и из-за того, что в его голове вечно подсвечиваются то одни, то другие воспоминания, он частенько противоречит сам себе. Утром он думает одно, а вечером — совсем другое. Сначала он глубоко убеждён в каких-то вещах, а потом начинает сильно в них сомневаться. Это показывает ему, насколько мир относителен и какое значение в нём имеет призма собственного восприятия.       Очень ясно это проявилось на его отношении к Кихёну. В больнице Хосоку казалось, что он готов на полном серьёзе того придушить: ненависть была такой сильной, что сносила крышу, а ведь он даже не мог сказать, что конкретно его так взбесило. Хосок был уверен, что он никогда больше не сможет смотреть на Кихёна и даже просто терпеть его рядом с собой — каждая фибра его души отвергала этого человека. На какое-то время он с головой погряз в отчаянии и горечи, искренне убеждённый в том, что только Кихён во всём этом виноват.       Но спустя какое-то время его отпустило. Может быть, благодаря таблеткам или потому что психические последствия травмы начали отступать — он успокоился. Теперь Хосок думает о Кихёне по-другому: помнит, что тот причинил ему боль, и даже в силах объяснить, какую, — не знает только, почему всё время прощал его до сих пор. На самом деле, он Кихёна совсем не ненавидит и уж тем более не испытывает желания мстить. Ему вообще не хочется причинять Кихёну боль каким бы то ни было образом или видеть, как тот страдает. Хосок не хочет больше подпускать его к себе, вот и всё.       Подумав об этом и тяжело вздохнув, он выходит из кухни. Кихён стоит на коленях в ванной с открытой дверью и собирает осколки. Хосок не видит его лица, зато видит, как трясутся его руки. Он не слепой и замечает, что Кихёну всё-таки приходится страдать из-за всего, что происходит — но ему нечего сказать или сделать на этот счёт. Он помнит, что давал уже слишком много шансов и слишком часто жалел его. Вот чем это кончилось. Хосок не хочет ещё раз допускать ошибку, которая уже слишком много для него стоила. Хосок больше не верит в Кихёна, пускай даже ему и больно наблюдать за тем, как тот мучается, день за днём возвращаясь в этот дом. Но почему же тот сам истязает себя?       — Перестань, я сам уберу потом, — Хосок хватает Кихёна за локоть и рывком ставит его на ноги. Тот отводит глаза. — Ты не обязан за мной прибираться.       Он мягко, но настойчиво отводит его в коридор. У Кихёна совершенно нечитаемое лицо. Ему не нужны никакие успокоительные, чтобы оставаться спокойным, когда он хочет. Хотя, если честно, спокойствием это всё можно назвать с натяжкой — скорее уж, омертвением. Хосок снова не может подавить в себе вздох.       — Почему ты продолжаешь здесь оставаться? — наконец, спрашивает он. — Ты же прекрасно видишь, что я готов сорваться на тебя в любой момент. Даже если я пообещаю этого не делать, всё равно... это не отменяет того факта, как я теперь к тебе отношусь.       «А как я к тебе отношусь?..» — Хосок изумлённо хмурится. Честно говоря, хотя он вроде проанализировал свои чувства, однозначно ответить на этот вопрос ему по-прежнему не удаётся. Это ни обида, ни отвращение и ни жалость в полной мере. Что-то совершенно непонятное. К счастью, Кихён не требует ответа, а видимо молча делает какой-то вывод про себя.       — Прекрати уже эти мучения. От того, что ты тут торчишь, настроение портится у нас обоих. Ты чувствуешь себя виноватым, да?.. Осознаёшь ответственность за то, что случилось? Не нужно. Так выйдет только хуже.       — Дело не в этом, — Кихён неожиданно подаёт голос. — Я буду оставаться здесь до тех пор, пока не буду уверен, что ты в состоянии сам о себе позаботиться.       — С чего ты взял, что я не в состоянии?..       — Ха, — у него вырывается смешок. — Прости, я говорю это ни в коем случае ни с целью тебя принизить или оскорбить... но ты сейчас не в состоянии сделать практически ничего. Ты даже не пытаешься следить за собой. Без посторонней помощи ты и нескольких дней не протянешь.       Хосок хотел бы огрызнуться, но он чувствует, что Кихён в общем-то прав. В эти дни Кихён был тем, кто постоянно напоминал ему про еду, про лекарства и кто наводил за ним порядок. Кто банально заставлял его вставать с кровати и хоть что-то делать. Конечно, сейчас Хосоку уже куда лучше, чем когда он только выписался — и всё равно что-то ему подсказывает, что он себя забросит, если останется один. В каком-то отношении, ему даже удобно держать Кихёна при себе, чтобы тот избавлял его от лишних бытовых беспокойств — но в то же время он понимает, что это неправильно и даже мерзко. Кихён ему не сиделка и не домработник, он тоже человек в конце концов. Да и это всё не может продолжаться вечно.       — Ты зашёл за черту, за которую не должен был, — произносит Хосок, наконец. — И я больше не позволю тебе вернуться. Даже если физически ты продолжишь оставаться рядом, на самом деле мы теперь ужасно далеко друг от друга.       — Ничего страшного, — произносит Кихён всё с тем же нечитаемым выражением. — И если это большее, что я могу сделать... мне хватит и этого. Если я хоть как-то смогу помочь тебе напоследок, это уже делает меня благодарным и счастливым.       — Сначала ты причиняешь мне боль, а потом пытаешься её загладить. И так всегда.       — Я ничего не пытаюсь загладить. И не прошу извинений ни за что. Я просто предлагаю помощь, потому что не могу иначе. Потому что мне ничего больше не остаётся.       — И снова ты говоришь так, словно чем-то мне обязан...       — И в самом деле обязан, — неожиданно произносит тот. Но быстро переводит тему: — Если хочешь, я уйду. Только, пожалуйста, не забудь про поход к врачу и про таблетки.       Хосок смотрит на него несколько секунд — Кихён разглядывает собственные ботинки — затем вздыхает и машет на всё рукой. Впрочем, к чёрту. Какая разница?       — Делай то, что хочешь сам, — бросает он. — Можешь уходить или оставаться... Но если останешься, просто сиди тихо и не мешай.       Даже не став дожидаться его решения, Хосок разворачивается и уходит вглубь комнаты к столу с ноутбуком. Он снова каждую свободную минуту, какую только может, проводит за работой. К сожалению, после травмы у него повысилась общая утомляемость, да и глаза стали быстрее уставать — но Хосок благодарен тому, что жуткое душевное опустошение не свело на нет его способность и желание творить. Если бы из-за своего угнетённого состояния он потерял способность создавать музыку, это был бы конец. Тогда бы у него точно не оставалось совсем никакой причины вставать по утрам. Ну а так, всё ещё не настолько кошмарно. Когда Хосок занят работой, он практически успокаивается. Особенно если всё складывается хорошо, он чувствует себя почти что неплохо.       Хосок всё-таки отправил Чжухону несколько своих наработок, правда пока не получил ответа. Из всех он особенно гордится одной, которую создал в последние дни перед тем, как попасть в больницу. В её основе лежит невероятно красивая мелодия на пианино: Хосок не помнит, как придумал её, но чувствует, что за этим стоит нечто важное — ещё он уверен, что раньше мог сыграть её, но сейчас, конечно, не помнит ни аккорда. Впрочем, если Чжухон даст добро, он твёрдо решил, что хочет записать живой инструментал, а не оставлять искусственные звуки из программы, как сейчас. К счастью, наработанные годами навыки остались при нём, поэтому скорее всего он сможет вспомнить схему игры на слух. Кроме того он может поспрашивать Чжухона насчёт знакомых музыкантов, чтобы добавить к основной мелодии гитару или ещё что-нибудь.       И всё-таки, эта песня... есть в ней нечто особенное. Хосок чувствует, что он не просто много работал над ней — а преследовал какую-то цель. Он писал её для чего-то, возможно даже, для кого-то. В неё должна была лечь некая сильная идея, находящаяся за пределами текста, который он тоже, к счастью, успел вовремя дописать. Печальная история о любви, слишком красивой и чистой для этого мира... Песня-извинение, песня-раскаяние... но было что-то ещё! Что-то, что Хосок собирался вложить между строк. Но он не помнит, и в этом проблема — казалось бы, почти всё готово, но он не может избавиться от чувства, будто бы упустил нечто важное. И поэтому он не уверен, что сможет сделать эту песню такой, какой изначально задумал. Воплотить всю её потенциальную красоту.       Зато Хосок кое-что другое вспомнил: тогда, шесть лет назад, он писал песню для Енбина. Она выходила просто отвратительной по всем пунктам, и Хосок ненавидел каждое слово в ней. Сколько бы он ни собирался с мыслями, ничего не выходило. Возможно из-за того, что это была сольная песня. Своего рода ответный подарок за то, что именно Енбин первым поверил в него и открыл ему глаза на собственные способности, даже предложил применить их. Хосок был так благодарен Енбину, что страшно хотел что-нибудь для него сделать, а написание песен было единственным, что он в принципе тогда умел. Вот только... писать что-то для группы у него ещё более или менее получалось, но вот сочинить что-то именно для Енбина Хосок так и не смог, несмотря на своё искреннее желание. Ему казалось, что он не мог создать ничего, что бы именно Енбин мог спеть. Того, что подошло бы его голосу.       В Енбине было что-то такое, чего Хосок так и не смог понять за всё время знакомства с ним. Что-то таинственное — такое, что не получалось уловить ни в лирике, ни в нотах.       Конечно, нынешняя песня с ним никак не связана. Да и Хосок совсем не знает его теперь, чтобы что-то для него писать. И всё-таки он не может избавиться от чувства, что Енбин ему для чего-то нужен. Даже в своём сне он бежал за ним скорее всего потому, что хотел что-то сказать ему в реальности. Есть нечто очень важное, имеющее отношение к этому человеку. Но что?..       Хосок вздыхает и берёт в руки телефон. Чисто машинально. И с недоумением замечает два пропущенных вызова с какого-то незнакомого номера. Он проверяет журнал звонков и видит, что оттуда ему звонили и раньше, причём это было прямо в тот день, когда он ударился головой. Почему-то тогда он не стал отвечать. И что же это всё значит? Сейчас он не знает, кто это — но знал ли тогда?.. Почему-то Хосоку не хочется выяснять. Если бы номер был важен, он забил бы его в контакты. Ему не очень нравится перезванивать на незнакомые номера.       — Мне в последнее время очень часто снится один и тот же сон...       Хосок вздрагивает и от неожиданности даже роняет телефон на стол. Кихён не ушёл. Он остался в квартире и лёг на кровать ногами к подушке, распластавшись и глядя в потолок. Хосока не напрягает, что Кихён валяется на его постели, между прочим не заправленной — куда больше его напрягает то, что тот делает это не молча, как он его попросил.       — Я же вроде сказал тебе не мешать.       — Всякий раз... одна и та же картина... — но Кихён продолжает, проигнорировав эти слова и по-прежнему глядя в потолок, будто разговаривает не с ним, а с самим собой или с каким-то невидимым слушателем: — Мы идём вдоль течения реки — я и ещё один мальчик. Ослепительно светит солнце, а под ногами россыпь из острой сверкающей гальки. Река очень бурная, спускается откуда-то с гор и дальше уходит вниз водопадом... такое захватывающее зрелище. Мы бредём, не прекращая восторженно ахать, и я крепко держу мальчика за руку. Он над чем-то смеется, и я тоже смеюсь... ну что за странный сон, — Кихён вдруг улыбается, но Хосоку в этой улыбке чудится что-то истерическое. — В какой-то момент я поворачиваю голову и замечаю, что прямо из реки торчит продолговатый блестящий предмет: течение бьётся об него, во все стороны летят брызги. Я останавливаюсь и щурю глаза. Потом понимаю, что хочу рассмотреть это поближе. Замечаю рядом с берегом в воде несколько плоских камней... я уверен, что смогу пройти по ним, но этот мальчик рядом со мной вдруг хватает меня за руки и изо всех своих силёнок тянет назад. Он начинает громко плакать и умоляет, чтобы я туда не ходил... честно говоря, я тут же злюсь на него. Это становится вопросом гордости — я должен доказать, что мне по силам встать туда и не сорваться. Я кричу, чтобы он оставался на берегу, если уж ему так страшно, и отпускаю его руку. А он всё равно хватается за меня, тянет назад за футболку, и я пинаю его по ноге, чтобы отвязался. Не оглядываясь, бегу к реке. Запрыгиваю на первый камень... и чувствую себя превосходно. Вода шипит и бурлит вокруг: такая громкая, такая опасная и живая... Я перешагиваю на второй камень и слышу шаги позади себя. Думаю, вот идиот, сказал же ему остаться. Но всё равно не оборачиваюсь... всё из-за той же гордости. Шагаю дальше и наконец встаю прямо напротив блестящего предмета. Это оказывается всего лишь потерянное весло... от какого-то каноэ. Немного расстраиваюсь, хотя и не знаю, на что надеялся. Наконец оборачиваюсь, чтобы поделиться своим разочарованием... и натыкаюсь взглядом на пустоту. За мной нет никого. Никого.       Кихён ненадолго замолкает. Если в начале Хосок хотел прервать его и даже открыл рот, то теперь у него будто ком встал в горле. Это слово «никто» будто бы обрело весомое воплощение в пределах этой комнаты, заполнило её собой до краёв. Гнетущей пустотой. И даже тишина стала бездонной.       — Я стою на этих камнях, а вокруг меня только бурлящая вода да раскаленный воздух. Ни души вокруг. Берег пустой. Мальчик пропал. Растворился, словно его и не было. Самое странное, что я даже не слышал вскрика или плеска — слишком уж был занят своими мыслями. В панике оглядываюсь, а в воде тоже пусто... течение быстрое... я даже не думаю о том, что могу упасть в него, если побегу. Не знаю, как целым возвращаюсь на берег... Но потом я всё ношусь и зову его. Туда-сюда по гальке до тех пор, пока у меня не пропадает голос... пока кто-то не прибегает на мой крик... он не мог просто пропасть... словно его кто-то стёр из этого мира... в конце я всегда теряю сознание, понимая, что теперь я один, один, один... и всегда так было. Повторяющийся сон.       Кихён откашливается и садится, поджав под себя ноги. Закусывает губу, словно заставляя себя говорить. Запускает пальцы в волосы и массирует виски.       — А сегодня что-то изменилось... точнее, сначала всё было по-старому. Вплоть до момента, когда я повернулся. Потому что тогда я вдруг осознал, что это вовсе не я — а тот самый мальчик. Это он посмотрел назад, чтобы понять — меня нет. А я настоящий падал. Падал в бурлящую воду, глядя на его спину. Я поскользнулся на камнях, и вода тут же поглотила меня. Понесла меня так быстро, что я даже не успел ничего понять. Я никогда не думал, что вода способна обладать подобной силой... она уносила меня от всего, что я знал и любил. Она уносила меня от жизни. А тот мальчик остался на камнях в безопасности. И мне вдруг показалось, что это правильно.       Сказав это, Кихён замолкает. По его лицу ясно, что он больше не собирается ничего говорить. Хосоку хочется спросить: «Ну и что это было?» — но он не успевает. Телефон на столе вдруг вибрирует из-за нового сообщения. Хосок отвлекается, сам не понимая почему на подсознании он хочет отвлечься, чтобы не обсуждать услышанное — снова видит на экране незнакомый номер, но не тот, с которого ему звонили до этого, а какой-то другой. Его Хосок явно не знал даже до амнезии, потому что сообщение начинается с фразы: «Не спрашивай, где я взял твои контакты».       Хосок точно не знает, но он почему-то уверен, что из всех внезапных «приветов» с незнакомых номеров этот — самый странный, даже наверное шокирующий.       Тем более, что его отправитель соизволил подписаться.

***

      — З-зачем... мы сюда пришли?..       Кихён боится. Он уже сейчас о чём-то подозревает? Вполне возможно. У Кихёна довольно хорошая интуиция. Только вот он слишком старается угодить, чтобы прислушиваться к ней. Хосок сразу знал, что тот пойдёт за ним куда угодно, даже если он не скажет, куда они идут и зачем. Услышав просьбу о некой услуге, Кихён даже не стал ничего спрашивать — хотя определённо хотел — сдерживал себя. Наверное, его обрадовала возможность помочь хоть чем-то: побыть не просто навязчивым, а полезным. Это первый раз, когда он не выдерживает и всё-таки задаёт вопрос — уже в тот момент, когда они оказываются на месте. Хосок ничего ему не отвечает и толкает дверь.       Он всё ещё не уверен, что поступает правильно. Отчётливая настороженность Кихёна, бегающий взгляд... Хосок чувствует лёгкий укол вины в душе, когда смотрит ему в лицо. Машинально берёт Кихёна за руку, но, опомнившись, тут же отпускает. Всё это как-то странно. Поступая так, совершает ли он предательство?..       Хосок не хотел причинять Кихёну боль. И до сих пор не хочет. Но есть и какие-то более важные, более значимые вещи, несравнимые с его желаниями. Возможно всё то, чего Кихён так боится, не такое уж и страшное на самом деле. А то, что он отрицает — правда, которая поможет им двоим и даже кому-то ещё, если выйдет в свет. Так или иначе, Хосок должен что-то сделать. Он чувствует, что не может оставлять всё как есть. Судя по тому, что он помнит, правда должна прозвучать, а иначе недопонимания никогда не кончатся. И боли в сердцах станет только больше.       Они оказываются в коридоре «Серой лошади». Теперь всё здесь выглядит ещё более пыльным и жалким, чем Хосок запомнил с прошлого раза. Пустой, спёртый воздух. И одна-единственная горящая лампочка. Это атмосфера не умирающего места, а уже мёртвого. В конце концов, Хёну так и не согласился продать клуб. Он позволил ему умирать на своих руках. Он решил стать свидетелем кончины того, что любил, вместо того, чтобы дать этому новую жизнь под чужим руководством.       Возможно, оно и к лучшему.       — Быстро вы, — навстречу им выходят Хёнвон с Чжухоном, и последний подаёт голос. Хосок морщится: он подозревал, что кто-то из них должен быть здесь — но не ожидал увидеть сразу обоих. Кихён растерянно цепенеет, после чего бросает на него несколько перепуганных взглядов. Даже пятится назад.       — Хёна нет?.. — не обращая на него внимания, задаёт Хосок вопрос.       — Разумеется, нет, — фыркает Чжухон. — Он в городе, общается с братом. И ещё не скоро вернётся.       С братом, значит... ну хоть не с судебными приставами. Хотя Хосок не удивится, если узнает, что и они приходили. Он не представляет, чтобы Хёну смог вовремя раздать все долги.       — Минхёк тоже здесь? — спрашивает он, обращаясь преимущественно к Хёнвону.       — Да... ходит где-то тут в округе. Испарился по своим делам незадолго до вашего прихода, но твёрдо сказал, чтобы мы ни в коем случае не оставляли вас. Контролировали обстановку. По его словам, если вдруг что-то произойдёт, и дело зайдёт за рамки...       Кихён вздрагивает, видимо начав о чём-то догадываться. Но теперь он уже не решается ничего спрашивать или сообщать о своих предчувствиях. Хосок замечает, как сильно напрягает его отказ встречаться взглядами. Он понимает, что если Кихён прямо посмотрит ему в глаза, то сразу всё поймёт, — и тот скорее всего тоже это чувствует.       — Как ты сейчас?.. — возможно, Кихён бы всё-таки начал паниковать вслух, если бы Хёнвон внезапно не нарушил тишину, выйдя вперёд. Беспокойство в его голосе слышится самое искреннее. — Я имею в виду, что с твоей головой...       — С моей головой и до травмы не всё было в порядке, как ты не уставал мне намекать, — замечает Хосок, не сумев подобрать какого-нибудь не язвительного ответа. — В этом смысле вряд ли что-нибудь изменилось, так что спешу тебя разочаровать, — и, после короткой паузы, он добавляет: — Ащ, вот чёрт...       — Что?.. — Хёнвон замирает в нескольких шагах.       — Я ведь, кажется, собирался сделать вид, будто не помню, кто ты такой...       Хёнвон раздражённо и разочарованно морщится. Хосок не уверен, что у него есть причина обходиться с бывшим другом подобным образом — но сейчас он просто говорит, не думая. Его мысли заняты совершенно другим.       — Прости, — выдавливает он, заметив, что его шутка Хёнвона всё же нешуточно обидела. — Но наверное всякий раз, когда меня сильно бьют по голове, моя сущность немного... очень сильно портится. Ещё раз, и я пожалуй превращусь в конченую тварину.       — Ты просто слишком устал, — бормочет Хёнвон и отходит.       Хосок пожимает плечами и поворачивается к Чжухону. Он чувствует, что тот хочет сказать ему что-то — возможно даже то, чего он жаждет услышать (даже если к текущему делу это никак не относится), и уже почти готов открыть рот, когда происходит кое-что странное. Дело в том, что, оставив его, Хёнвон подходит к Кихёну. В смысле, Хёнвон всегда просто терпеть не мог Кихёна (Хосок абсолютно уверен, что здесь память его не подводит), даже при том, что практически с ним не общался — а теперь он вдруг встаёт напротив него, наклоняется и, стремясь поймать явно избегающий взгляд, громко спрашивает:       — Как ты себя чувствуешь?..       Хосок недоуменно хмурится. Почему, собственно, Кихён должен чувствовать себя как-то не так? Нет, важнее... с какой стати Хёнвону есть дело до этого?       — В порядке. Спасибо, — Кихён всё ещё упорно старается смотреть в землю.       — Я сейчас серьёзно, — произносит Хёнвон каким-то нехорошим, леденящим тоном и резко хватает Кихёна за запястья. В глазах у того загорается испуг, и он пытается выдернуть руки. — Не смей лгать мне.       — Да всё со мной хорошо уже, отвали! — неожиданно громко вопит тот. Затем всё-таки вырывается и отскакивает на несколько шагов назад, судорожно натягивая рукава толстовки.       Хёнвон с Чжухоном машинально поворачивают голову назад, в сторону зала. Это значит, что Кихён по неосторожности дал знать о своём присутствии и даже не оставил Хосоку времени подготовить его к тому, что будет дальше. Хотя он всё равно без понятия, что может тут сказать. Пусть всё идёт как идёт. Он решает потратить оставшееся время на то, чтобы спросить у Чжухона:       — Почему, чёрт возьми, именно это место?.. — он не может избавиться от нервной дрожжи, которая сама собой находит на него здесь. С «Серой лошадью» связано слишком много неприятных воспоминаний.       — Он сказал, что здесь тихо, мы никому не помешаем и никто не помешает нам.       — Он что, пришить кого-то из нас собрался?..       — Да кто его знает, — пожимает плечами Хёнвон. — Ещё речь была о том, что это якобы хорошо знакомое тебе место, и ты не будешь испытывать подозрений, придя сюда...       — Глупо предполагать, будто после всего, что со мной было, я в силах пойти хоть куда-то без подозрения.       Кихён громко выдыхает в воцарившейся тишине. Судя по всему, он наконец догадывается, что происходит. Но это больше не имеет значения. Поворачивать назад уже слишком поздно. Кихён наконец осознаёт, в какую ситуацию Хосок его поставил. По степени паники в глазах и по тому, как он резко оцепенел, будто готовый сорваться с места и рвануть на выход, даже зная, что ему всё равно не дадут сбежать, Хосок думает, что не оценил, насколько ужасной ему представлялась эта ситуация. Он знал, что Кихён придёт в ужас — но не представлял, что разозлиться. Он уже очень давно не видел Кихёна злым. Настолько злым Хосок не видел Кихёна никогда. В его глазах загорается такая бешеная ярость, что она должна за мгновения сжечь всё у него внутри. Всё, что не было мертво и до этого.       — Зачем?.. — спрашивает он, и раскалившийся от напряжения воздух вздрагивает.       — Прости, но ты не оставил мне выбора, — Хосок не смотрит на него, поэтому умудряется сохранить голос спокойным. — Я уже устал блуждать в темноте, Кихён. Мне нужно знать, что происходит. Хотя бы что-то.       — Сегодня утром ты практически прямо говорил мне, чтобы я исчез из твоей жизни! — вопит он, повысив голос ни от ярости, а от чистого страха. — С какой стати тебе резко стали интересны подробности моей?!       — Потому что, думаю, меня это тоже теперь касается, — он машинально проводит ладонью по затылку в том месте, где теперь можно нащупать выступающие края шрама. — Насколько бы мы ни хотели прекратить это, боюсь, наши жизни крепко между собою связаны.       Кихён хочет сказать ещё что-то, но судя по всему понимает, что это бесполезно, и в конце концов только выдыхает от напряжения, сгорбившись. Бешеный страх в его глазах сменяется явной обречённостью. Хосок думает о том, что ещё он должен сказать. Для чего использовать эту затянувшуюся паузу?..       — Ты меня толком... ни о чём никогда не спрашивал... — вырывается у Кихёна вдруг. И Хосок едва ли не задыхается от нахлынувшего возмущения. — Конечно, были такие вещи, о которых я просто никак не мог тебе сказать, но... также и много всего... чего ты даже не пытался понимать, хотя мог бы! — он резко выпрямляется, впившись в него потерянным и воспалённым взглядом. — Временами, когда я всерьёз думал поделиться с тобой чем-то важным, чувствовал, что ты занят только самим собой и совершенно меня не слушаешь!       — Вот как, — бормочет Хосок. Честно говоря, он даже не знает, обвинять сейчас себя или возмущаться ещё сильнее. Он не может с уверенностью отвечать за своё поведение до потери памяти: происходило то, о чём Кихён говорит, в действительности или же тот просто ищет себе оправдание?.. — Хорошо. В любом случае, сейчас я вполне готов тебя выслушать. Так, ответишь мне на один вопрос?       — Какой?.. — тот настороженно и напряжённо морщится.       Вопрос, вернее даже вопросы которые Хосок подготовил, сначала звучали примерно так: «Ты знаешь, что случилось в «Пьяной вишне»? Происшествие с микрофоном, конечно же, не было случайностью, и тебе известно что-то на этот счёт, верно?..» — но в самую последнюю секунду что-то заставляет его передумать. Об этом ему, возможно, скажет другой человек. А от Кихёна он хочет услышать другое. То, о чём вплоть до этого момента даже не думал, но что в глубине души навязчиво его беспокоило.       — Что удерживает тебя рядом со мной?.. Утром ты упомянул, будто якобы чем-то обязан мне. Что ты имел в виду? Если ты меня всё равно не... — но проглатывает конец фразы, не найдя в себе сил произнести это. — В чём же причина?       Не очень понятно, ожидал Кихён чего-то подобного или нет. Ему нужно время, чтобы ответить, но Хосок и не торопит. Он готов ждать сколько угодно, хоть до самого вечера. Им некуда торопиться, тем более он чувствует, что их и не поторопят. Раньше времени.       — Ты занял в моей жизни место, которое ещё никто до тебя не занимал, — произносит Кихён, наконец. — Ты показал мне то, что я даже и не надеялся когда-либо увидеть. Ты... ты правда самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал. В общем-то... кроме этого... мне больше нечего сказать.       Хосок замирает, оторопело хлопая глазами. Вот это да. Так как он придумал вопрос в самый последний момент, не успел представить, каким может быть ответ на него. Получив в итоге что-то такое... Хосок просто не уверен, как ему следует реагировать. Но об этом он тоже не успевает задуматься, потому что размышления рвёт пронзительный голос со стороны:       — Нравится же тебе лгать людям в лицо.       Хосок невольно закатывает глаза, увидев в конце коридора Чангюна. Он что, специально простоял там полчаса, чтобы эффектно появится? Вот же придурок...       Но Кихёну не до того, чтобы рассуждать, тянет ли эта сцена на умопомрачительный сюжетный твист или нет. В последний раз нервно вздохнув, он выпрямляется и снова украдкой смотрит на Хосока, испуганно и беспомощно.       Лишь поняв, что его слова ничего в сущности не изменили и тот по-прежнему решительно намерен не дать ему избежать этой встречи, Кихён наконец вынужден смириться и осознать, в какой ловушке он оказался.