Sick Boy

      …в судьбоносный момент Хосока пронзает озарением: он забыл, что в принципе это значит — «жить». И тогда же становится очевидным: всё то, что с ним творилось день за днём с самого момента травмы, вообще нельзя было называть «жизнью». Чем угодно — только но не ей.       Куда сильнее его состояние в течение пары недель после выписки из больницы напоминало собой глубокую кому с обилием болезненно ярких, осязаемых галлюцинаций. Или нет, даже не совсем так: ведь события, свидетелем которых ему ему пришлось стать за это время, были однозначно реальны — поэтому наоборот скорее: сложилось ощущение, что это как раз сам Хосок был галлюцинацией для всего остального мира. Неспособным ни на что существенно влиять, пустым образом самого себя. Он создавал видимость собственного существования, пытался убедить окружающих и даже своё эго в том, что он правда здесь — но на деле не переставал ощущать какую-то странную оторванность от жизней людей, которые его окружали.       На глазах разворачивалась драма ничем не хуже театральной: Хосок видел, как мучается Кихён рядом с ним, как жестоко судьба обходится Чангюном, Хёну и не только — вид чужих страданий отзывался в сердце печалью и болью, иногда даже страхом; но всё же Хосок находился как бы «по ту сторону» от всего этого, то есть не чувствовал себя полноправным участником событий, которые так сильно влияли на других. Он будто стоял за тонким, но прочным стеклом, откуда до ушей долетали крики и откуда хорошо просматривался каждый момент спектакля — его сердце сжималось, но что в сущности он мог cделать?.. Даже когда его посещали мимолётные мысли о том, что нужно вмешаться во все эти душераздирающие события, решиться в полной мере на это… он так и не смог.       Хотя его и выписали из больницы, может быть, в действительности Хосок не был здоров. Когда врачи вытаскивали из забвения его разум, а затем ставили ослабленное тело на ноги, кажется, они о чём-то забыли. Проигнорировали нечто очень важное, может быть, саму его душу — так что та продолжала дремать, не зная о том, что пора пробуждаться. И всё это время Хосок, наверное, просто не был жив в полном смысле этого слова: очнулся только наполовину, так что бродил потерянный и толком не осознающий происходящего, словно лунатик. Он заставлял себя встречать день за днём и не знал, для чего или для кого это вообще нужно; наплевал на то, что должен следить за собой, за своим домом, и слепо положился на Кихёна, который безвозмездно и не жалея сил заботился почти о всех его нуждах.       Но потому, что Кихёна больше нет рядом, и потому, что разговор с Минхёком подарил Хосоку стремление не сдаться во что бы то ни стало в борьбе за счастливую жизнь, к нему само собой пришло и осознание того, что настало время пробудиться во всех смыслах.       В конце концов, Хосок нашёл способ вывернуть свою оцепеневшую душу наизнанку: целиком, без остатка — и выложить всё, что в ней есть, отыскав внутри себя самое светлое, что ещё не было задавлено отчаянием, даже если это тлеющая на глубине искра. Он должен прорваться сквозь туман этой смертельной дремоты. Он должен напомнить этому миру, что он ещё жив — и осознать себя живым, нужным, услышать собственный громкий голос. Только так он может осознать себя кем-то. Только так он снова вспомнит, почему настолько сильно хочет бороться за эту жизнь.       Всё то, что с ним происходит в течение нескольких последних дней, стоило бы сравнить с ударом дефибриллятора — это как прямой удар током в онемевшее сердце. Реанимация для его души.       Собираясь с силами, вкладывая всё, что он пока ещё способен пробудить в себе, в то ценное и светлое, что ему удаётся найти в отвергающей его реальности, Хосок учится дышать заново.       — Ну, как ощущения?.. — Чжухон не скрывает довольной улыбки, которая всё лезет ему на лицо, и наверное эта улыбка в точности выражает то дурацкое настроение, которому Хосок тоже не может не поддаваться.       У него пересохло в горле, так что он порывисто хватает со стола бутылку и за раз делает несколько громких, очень жадных глотков. Нервное возбуждение и неловкость одновременно пожирают с ног до головы. Рука дёргается, и на пыльном линолеуме студии остаются мокрые пятна.       — Почему… — Хосок захлопывает за собой дверь в комнату звукозаписи. После нескольких часов, проведённых в ней, голос отказывается ему повиноваться и выдаёт какие-то совершенно непредсказуемые интонации. — …почему я был обязан своим голосом записывать этот чёртов гайд-вокал?..       — Ты ещё спрашиваешь, зачем?.. — щелчком по специальной панели Чжухон выключает за их спинами свет. — Разве не очевидно?.. Тому человеку, который в итоге будет исполнять твою песню, следует иметь представление, как именно она должна звучать: какому ритму подчиняться, где прилегать к мелодии сильнее, а где слабее, в каких местах в ней должны стоять паузы, в каких наоборот — акценты. Ты всех этих вещей просто не объяснишь по бумажке… если попробуешь, это займёт много времени, и — как пить дать — тебя всё равно где-нибудь поймут неправильно, и придётся потом ещё всё переделывать. Как мне кажется, лучше показать однажды, чем объяснять на словах раз десять: в итоге это сэкономит всем и нервы, и время.       — Да я понимаю… Но почему именно мне надо было это делать? Всё-таки я пою просто отвратительно.       — Кто представляет себе, если не ты, что должен из себя представлять конечный результат? И какая вообще разница, как звучит твой голос, красиво или нет? Всё равно кроме меня и того, кто на эту запись будет потом ориентироваться при записи финальной версии, её никто на всём белом свете не услышит, обещаю.       Хосок не удерживается от того, чтобы отвернуться от него и скривиться. И он даже не может объяснить, что именно во всей этой ситуации так его напрягает. В школе, когда они записывали песни, Енбин почему-то всегда знал, как исполнять тот или иной текст, даже если видел его впервые в жизни. Это первый раз, когда Хосоку приходится не прочитывать — а по-настоящему петь свою лирику для кого-то, пока ещё непонятно для кого, и, как минимум, это смущает.       — А вообще-то, на мой взгляд, ты очень хорошо постарался, — следом за ним Чжухон возвращается в переднюю комнату. Как и в первое посещение Хосоком этого места, здесь в всё тонет в сумасшедшем творческом беспорядке: в растянутых кругом проводах можно увязнуть, а количество пустых кофейных чашек на пыльном столе явно множится день ото дня по законам геометрической прогрессии. — Сегодня я в который раз имел шанс увидеть… понять и оценить то, какую большую и тщательную работу ты над всем этим проделал. Даже если сравнивать с тем, что было в первом демо… кажется, выслушав мои мысли по его поводу, ты прошёлся по каждой мелочи. Сейчас буквально любое слово в песне звучит именно так, как должно звучать, потому что ты серьёзно задумался над тем, каким оно должно быть и что доносить до слушателя. Если сравнивать музыку с вышивкой, в твоём случае это было бы идеальное полотно, в которым ниточка стоит к ниточке. И… — он выразительно смотрит на Хосока в упор. — Не говори, что у тебя плохой голос.       — Не пытайся успокоить меня, — Хосок обиженно хмурится. — Как будто я своего голоса в записи никогда не слышал.       — Ты путаешь голос и технику, — Чжухон решительно мотает головой. — Тебя никогда в жизни не учили, как надо петь, поэтому разумеется у тебя как следует не получится! Но твои способности сами по себе достойны большой похвалы, Хосок-хён, — Хосок хотел возразить и даже рот раскрыл для этого, а теперь резко передумал. Чёрт знает сколько времени минуло уже с тех пор, как Чжухон в последний раз по доброй воле называл его хёном. — Не пойми неправильно, но кажется… после сегодняшнего я снова стал уважать тебя. Я наконец вспомнил, настолько ты всё-таки удивительный человек и что выходит из-под твоих рук, когда ты всерьёз берёшься за дело. У тебя… есть некая способность обращать чувства в музыку, не искажая их. Честно, я этому даже завидую.       Хосока так давно ни за что не хвалили, что он просто разучился реагировать на похвалу адекватно — предпочёл вместо этого отвернуться, разглядывая потускневшие стикеры из жвачек, которые кто-то налепил на дверцы шкафа. «Чья бы корова мычала» — хочется ему сказать. Чжухон довольно успешный продюсер, и зависть с его стороны, если честно, больше похожа на прикрытие для жалости.       — Даже не владея до конца голосом, ты всё равно умудрился ясно выразить всё, что хотел бы видеть в своей песне, — Чжухон, впрочем, продолжает настаивать на своей честности, его глаза завороженно мерцают в полумраке. — Я подумал о том, что воплотить в реальность твой замысел будет довольно сложно.       Не объясняя, что он хотел сказать этими словами и только попросив какое-то время подождать, Чжухон удаляется в другую комнату. Судя по всему, решил сразу, не сходя с места, заняться сведением трека. Хосок мог бы сделать это и сам, ему ведь ничего не стоило, даже нет — это его работа! — но Чжухон даже не потрудился спрашивать, а просто начал делать то, что посчитал нужным. Как и всегда, взял на себя роль подкованного во всём профессионала.       Хосок хотел возразить — но замолк: и не потому что не успел ничего сказать перед тем, как дверь захлопнулась, просто ощутил ни с того ни с сего в себе полное отсутствие желания что-либо делать. Вообще, в последнее время с ним часто подобное случается. И уже то, что он почти довёл работу над одной-единственной песней до конца — просто изумительное достижение. Во всём же остальном Хосок по-прежнему остаётся почти что овощем. Когда он лишился удобной помощи со стороны Кихёна, ему пришлось вспоминать все эти банальные, кажется, вещи: как самому готовить еду, умываться, ходить в магазин… поначалу было тяжко, но он подбадривал себя мыслью, что это всё нужно хотя бы ради этой самой песни. Сейчас Хосок вынужден — и главное хочет — жить для того, чтобы ожила она и переместилась в конце концов из его головы в реальность.       Песня пробудила его. С того момента, как Чжухон произнёс: «Я послушал твои демо, и среди них есть кое-что, насчёт чего у меня крайне хорошее предчувствие…» — после этих самых слов Хосок перестал спрашивать себя, что он вообще делает днями и ночами, и снова нашёл себе осмысленное занятие. Он вспомнил, что значит целенаправленно что-то создавать, стараться изо всех сил и быть в мире не просто так, а ради чего-то. И пускай сейчас он понятия не имеет, что произойдёт потом, когда работа над этой песней будет завершена, в его душе лежит чувство, что именно она — его обратный пропуск к счастью.       Хосок совсем не удивился, что Чжухону пришлась по вкусу именно та самая песня, в которую он вкладывает всего себя буквально по крупице с тех самых пор, как в однажды в тёмном чулане «Серой лошади» случайно написал несколько первых её строк. Сюжет как раз этой песни он однажды обсуждал с Кихёном на речном берегу, а её мелодию сочинил случайно за один очень неспокойный вечер. А ещё это именно та песня, что до сих пор кажется ему лишённой чего-то важного. В любом случае, Хосок с самого начала знал, что по сравнению с этой работой, какой бы она ни была, все, что выходило у него до этого, и яйца выеденного не стоит. Если эта песня будет закончена, тогда он, должно быть, уже не забудет, что значит «жить», больше никогда — потому что воплотил в ней всё то, что это слово в принципе для него значит.       Проходит довольно много времени, прежде чем Чжухон возвращается, но Хосок не замечает этого. Его целиком захватывает желание посидеть, ничего не делая, и наконец-то поблагодарить себя хоть за что-то: «Ты хорошо постарался, ты действительно молодец» — он говорит себе это и ощущает, как сердце оттаяло. Хосок давно не слышал от себя таких слов, и они его радуют в сотню раз сильнее, чем чужая похвала, даже самая искренняя.       Чжухон тыкает его в плечо острым уголком упаковки от диска.       — Это всё ещё грубое демо, — он активно машет прозрачной плоской коробочкой у него перед лицом. — Твоя задача сейчас — это немного отвлечься, отвыкнуть от звучания. А через несколько дней обязательно переслушай запись, внимательно проверь, всё ли тебе и правда нравится, не нужны ли исправления. Уже после этого будем вместе решать, что делать дальше.       Хосок принимает диск из рук друга бережно, словно хрупкое сокровище: смотрит, как скользят по пластику яркие блики — сейчас у него ничего нет, кроме этого, и он просто обязан это сохранить. Хосок смотрит на матовую поверхность диска, прочитывая на ней гораздо больше, чем просто своё имя и слово «Истина» — это не название, а просто кодовое слово для трека. Он выбрал его, потому что лирический герой в тексте открывает человеку, которому причинил боль, свои истинные чувства. Несмотря на то, что песня по всем пунктам грустная, у Хосока она вызывает, в первую очередь, чувство надежды.       — … я имел в виду, будет достаточно трудно найти вокалиста, который бы смог удовлетворить твои запросы, — Чжухон напоминает о себе, выразительно откашливаясь и повысив голос. — В этом сложность того, чтобы писать песни не для себя. Нафантазировать можно всё что угодно — но найдёшь ли ты того, кто воплотит твои фантазии в жизнь? Когда ты сочинял текст, у тебя был кто-то на примете?       С течением времени память Хосока постепенно возвращается. Раньше он не помнил практически ничего: для чего начал писать эту песню, что хотел выразить ей и почему вообще так важно, чтобы она увидела свет — но с каждым днём он понимает всё больше, от каждого нового осознания ему становится легче и вместе с тем — больнее. Теперь Хосоку ясно, почему вдруг тщательно продуманная, сделанная с душой композиция кажется ему лишённой чего-то важного и, может быть даже, теперь уже невозможно заполнить эту брешь в ней.       — Да, я должен хорошенько подумать об этом, — он тактично уходит от ответа. — В конце концов, ты прав, это крайне важно…       — Ну если что, обращайся: среди моих знакомых есть и такие, с кем бы я мог тебя свести с этой целью. Уверен, если мы покажем демо, многие согласятся поработать над этой песней, не требуя особо большого гонорара, — Чжухон ободряюще хлопает его по плечу. — Не забывай, у тебя теперь есть я, который устроит всё лучшим образом, если будет нужно.       Глядя на его картонную улыбку и упорно косящий вбок взгляд, Хосок приходит к мысли, что Чжухон, должно быть, тоже всё понимает — но молчит из вежливости. Тот знает о событиях его жизни в течение последних месяцев вполне достаточно, чтобы догадываться, о ком Хосок думал всё время, пока писал эту песню. Возможно, он даже осознаёт, что она была создана настолько персонально лишь для одного конкретного человека, что кто бы другой не попытался теперь её исполнить — вероятно это будет красиво, но совсем не то, что нужно. Это может быть красиво для кого угодно, но точно не для Хосока. В его воображении у этой песни уже есть свой голос. И он просто не представляет, как может доверить её чужому.       … стоит задуматься об этом, и сразу же веет безысходностью. Где-то в глубине души Хосок чувствует: всё, чем он сейчас занимается и в чём ищет смысл жизни, на самом деле обречено на провал по этой самой причине. Если ему не удастся выполнить главное условие, чтобы эта песня стала тем, чем она должна быть, зачем вообще он тратит время на всё это? Однако, смирившись с таким положением вещей, Хосок ничем себе не поможет. Так что он понимает проблему — но не признаёт её.       Возможно, вот тут в нём и оживает крохотная, странная надежда.       — Слушай, — положив диск в передний карман небольшой сумки-планшета из искусственной кожи — чтобы в любой момент легко можно было достать и полюбоваться на него — Хосок поднимается с места, но не спешит уходить. — У меня к тебе есть один вопрос… скажем так, не совсем по теме.       — Что такое? — Чжухон заинтересованно наклоняет голову.       — Ты же общаешься… с Енбином?..       Хосоку потребовалось как следует собраться, чтобы заговорить об этом. Те несколько раз, что он уже был у Чжухона за последнюю неделю, в голову постоянно вонзалась мысль, что он не должен просто оставлять всё… так и делать к тому же вид, словно это вообще не имеет к нему отношения. Разумеется, Хосок вполне мог бы отмахнуться от внезапного зова совести и делать дальше свои дела, волнуясь только о собственных проблемах — но он всё чаще и чаще стал возвращаться мыслями к образу отчаянного человека, возможно, ещё более отчаянного, чем он сам.       Енбин. Когда Хосок впервые встретил его этой весной спустя долгое время разлуки, он почувствовал отторжение: сначала потому, что не хотел встречаться лицом к лицу со своим прошлым, а затем уже из-за того, как странно, агрессивно и даже жутко этот человек себя с нм повёл. Он… сразу было ясно, что Енбин избит жизнью и замучен — судьба точно его не пожалела; Хосок мало чего о нём знает со школьных времён: только то, что, несмотря на природный вокальный талант, он не нашёл себе достойной работы, а ещё то, что он очень скорбит о смерти Чунёна даже теперь, когда прошло уже больше полугода с похорон.       Теперь Хосок понимает, почему. Вспоминает, вернее — в школе Чунён был для Енбина буквально ролевой моделью. Образцом того, каким нужно быть и как вести себя, если хочешь добиться успеха. Неважно, как сильно он ошибался, не видя за внушительной оболочкой всей жестокости и злости, которой обладал этот человек — главное, что в Чунёне для Енбина воплощался идеал. А как известно, если идеал рушится, бывает трудно самому устоять на ногах. Тут могут быть и другие причины, конечно: Хосок не уверен наверняка ни в чём, кроме одного — Енбин тоже страдает по-своему, Енбину нужна помощь.       А почему именно он обязан помогать ему? Вообще-то не обязан. Но… одно видение в больничном бреду, которое оказалось очень ярким воспоминанием из прошлого, пробудило в нём давно забытые чувства. Ко всему, от чего он когда-то отрёкся. И к людям, которых однажды оставил. Хосок внезапно вспоминает, как Енбин единственный слушал его, когда все другие отворачивались, и всегда упорно внушал ему мысль о том, что он нужен и ценен в команде, что он обязательно справится со всеми трудностями — а ещё однажды назвал его «хорошим человеком». Енбин не просто любил его песни, но ещё и не забывал напоминать об этом всё время. Он был тем, кто верил во всех, был готов выслушать, понять и принять каждого. Енбин просто любил людей.       Хосок вспоминает неловкую, застенчивую улыбку: обкусанные губы и белые зубы — блеск в глазах и вечно мельтешащие пальцы. Постоянное нервное напряжение, которого никто не замечал. И при этом — бескорыстное, искреннее желание делиться теплом с другими. Хосок теперь уже не узнает, что творилось у Енбина в голове в то время. Может, протягивая руку помощи другим, он искал способ помочь самому себе?..       В любом случае, нынешний Енбин не имеет практически ничего общего с невинным ребёнком, которого Хосок когда-то знал. Нынешний Енбин ненавидит Хосока. Он стал ещё более нервным, и все вокруг смеются над ним из-за веры в теории заговора и буквальную одержимость тем, чтобы отомстить за смерть Чунёна хоть кому-нибудь. Едва теперь в нём осталось что-то от прежней доброты или желания помогать людям. Хосок даже не уверен, что в нём есть желание помочь себе — понимает это, но не останавливается. Несколько лет назад Енбин протянул ему руку в момент, когда он был готов разочароваться себе. И Хосок просто должен сделать для него то же самое.       … и не только в этом дело. Когда они встретились несколько месяцев назад и сидели друг напротив друга в забегаловке, когда Енбин вдруг закричал на Хосока, что якобы тот желал Чунёну смерти — Хосок ещё не имел понятия о том, что такое настоящая душевная боль. Тогда он бескомпромиссно ограждал себя от всего, что его пугало. Как наверное и любой здоровый человек, он неосознанно держался подальше от людей с хаосом в голове. Но сейчас, после того как он сам буквально познал бездну изнутри, ему нечего бояться. Хосок знает, как это больно. И понимает, до чего ослабленный, ослеплённый горем человек может довести себя, если никто ему не поможет.       — … я давно с ним не разговаривал, — слова Чжухона доносятся до слуха издалека, с трудом пробиваясь сквозь водоворот мыслей и чувств. — Возможно, ты в курсе, у него тяжёлый характер… да и в принципе, не то что бы у нас когда-либо было особо много тем для разговора. Насколько я понял, как-то раз он нагло использовал меня, чтобы собрать информацию о «Серой лошади» для Бокджу — думаешь, я бы стал с ним общаться теперь, как ни в чём ни бывало?       — Да… я понимаю, — Хосок вздыхает, вспоминая об этом неприятном эпизоде. Он мог бы возненавидеть Енбина за его ошибки и бросить, но не сделает этого. — Тем не менее, у тебя нет хотя бы его номера, какао или почты?.. Хоть какого-нибудь контакта… я ведь не могу просто прийти в «Пьяную вишню» и начать искать его там..       — И не найдёшь, — замечает Чжухон. — Енбин недавно оттуда уволился, это я знаю.       — Как давно?..       — На следующий день после того, как ты головой стукнулся.       Хосок хмурится. Даже если совпадение заставляет его о чём-то задуматься, он не даёт мыслям воли. Зато вспоминает теорию Минхёка насчёт того, по какой причине тот жуткий инцидент вообще мог случиться.       — Какие отношения у Енбина были с Чангюном, ты не в курсе?..       — Какие отношения… да чёрт знает, я что, следил там за ними всеми, по-твоему?.. — Чжухон в ответ только хмурится. — Я перестал быть частым гостем в «Пьяной вишне» ещё пару месяцев назад, а после приключившегося с тобой вообще себе путь закрыл в этот гадюшник.       — Енбин плохо относился к Чангюну, как думаешь?..       — Енбин плохо относится ко всем, за исключением Чунёна, я думаю, — холодная усмешка срывается с его губ. — Редкостный тип.       «Мог ли он… если Минхёк прав в своих подозрениях, мог ли он участвовать в подставе Чангюна с микрофоном или даже организовать её?..» — Хосок на мгновение задумывается об этом. Но потом приходит к мысли, что если бы Енбину в самом деле не нравился Чангюн и он хотел избавить «Пьяную вишню» от его присутствия саботажем мероприятия, вряд ли бы он стал бы уходить из клуба сразу, едва добившись своего. Это просто лишено смысла.       — В общем, сам я с ним контактов не имею и не хочу, — заключает Чжухон. Но тут же даёт надежду: — Знаю, правда, человека, который был с ним близок какое-то время. Я уверен, они тоже теперь не общаются… но думаю, он-то должен знать номер телефона или адрес…       — Спасибо, — Хосок не скрывает своей радости. Хотя всё ещё слабо представляет, что собирается делать.       — И на кой чёрт оно тебе вообще сдалось…       Перестать быть «за стеклом», ощутить себя частью происходящего вокруг — значит делать первый шаг в отношениях с людьми. Менять что-то своими силами. Конечно, Хосок мог бы на всё плюнуть и оставить как есть. Внутренний голос по-прежнему шепчет ему сделать это. «Ты ничем не поможешь. Это бесполезно. Ты только наживёшь себе новых проблем», — вот что он слышит. Но не поддаётся.       Если ничего не делать, ничего не изменится. Он начнёт с малого. Попробует там, где не боится ничего потерять. И когда найдёт в себе силы разобраться с этим, то возможно сможет наконец-то набраться смелости заняться тем, что пугает его гораздо сильнее. Да, это правда добровольное и целиком искреннее желание помочь — но с другой стороны, это что-то вроде тренировки. Испытание для самого себя. Хосок знает: если он отвернётся от Енбина, если бросит его — будучи таким неуверенным в себе и слабым, как он может давать надежду… Нет. Нельзя думать об этом.       «В первую очередь, то, чему ты должен научиться — так это не давать никакой ложной надежды себе».       С этой мыслью, крепко прижимая к себе сумку с диском, Хосок покидает студию, которая стала для него первым за долгое время местом, где он чувствует себя счастливым.

***

      Встав посреди оживлённой улицы, названия которой он не знает, прямо напротив дверей какого-то дорогого мола, где целые толпы хорошо одетых людей то и дело снуют взад-вперёд, Хосок подпирает спиной первый попавшийся столб и впивается взглядом в экран телефона — при этом собственный вид со стороны довольно мало его заботит.       Мир крутится вокруг со своей обычной скоростью: то есть, очень быстро — а его мысли замерли, приклеившись к цифрам. Он смотрит на этот номер, продиктованный ему Чжухоном полчаса назад, уже так долго, что умудрился выучить его наизусть, хотя в этом нет смыла: ведь всё, что ему нужно, так это парочка сообщений, один-единственный вопрос — он ведь даже не собирается звонить этому человеку, о котором не знает ровным счётом ничего и скорее всего никогда не узнает, а просто напишет ему в kakao talk, благо мессенджер мгновенно синхронизируется с телефонной книгой.       Но… что же он должен написать?.. Кажется, здесь вообще ничего сложного. «Привет. Понимаешь, мне нужно как-то связаться с Кан Енбином, с которым, я слышал, вы знакомы. Не мог бы ты помочь?» — вот и всё. На самом деле, проще простого. Но пальцы, бьющие по экранным клавишам, всё равно не слушаются. Что такое с ними?.. Без всякой причины пробирает лихорадочная дрожь.       Кажется, я не готов, у меня сейчас просто не то настроение, приходит ему в голову. Впрочем, как говорил однажды Кихён: «То настроение у тебя появится когда-нибудь, скорее всего, никогда». Другими словами, он станет искать отговорки вечность, поэтому так и не решится — ни сейчас, ни завтра, не на следующей неделе. Но что же так пугает его? Хосок и сам без понятия. Может быть, необходимость войти в контакт с незнакомым человеком (и когда это в нём проснулась такая социофобия?), хотя скорее всё завязано на причине этого контакта.       Хосок всё ещё сомневается в своей затее. С чего это вдруг Енбин должен быть рад его внезапно проснувшемуся пониманию и желанию помочь? Ведь даже если он объявится перед бывшим товарищем с самыми искренними намерениями, хорошо объяснив своё беспокойство и расставив руки в примирительном жесте, где гарантия, что тот не пошлёт его в ту же секунду к чёртовой матери? Совершенно никакой. А даже если и не пошлёт, вдруг всё равно будет зол? Может, ему вообще не сдалась эта помощь! Наверняка он считает, что сам прекрасно справляется. А если нет, не взбесит ли его всё это ещё больше? Не накинется ли он на Хосока с криком, что тот всего лишь лицемер, который просто хочет заработать прибавление к карме или что-то вроде того?       Хосок продолжает вытирать пыльный столб уже не менее пыльной курткой, как будто у него какой-то приступ чесотки — но что окружающие люди об этом думают, плевать; у него проблема, у него неразрешимое противоречие.       И с чего я вообще решил, что Енбин нуждается в какой-то помощи? Может быть, он в порядке! — с каждой секундой сомнения становятся всё отчётливее. Хосоку стыдно. А ещё он боится. — Я давно не его друг, даже не товарищ; мы совершенно чужие люди друг другу, нас не связывает ничего, ну так и почему я должен лезть в это? Каким боком это меня вообще касается? Он не маленький, он сам как-нибудь разберётся с собой…       В голове встаёт образ: не человека — покорёженной куклы; запрокинутая к небу голова, улыбка на совершенно неподвижном лице. Плечи, сгорбленные под грузом, который нельзя увидеть, но возможно ощутить. Мгновение, когда Хосок вскользь встретился с этой куклой глазами. Что он увидел в этом чёртовом взгляде, который привёл его в ужас, что?!       Рука Хосока быстро перемещается на нужный контакт. Подходящие слова всплывают в голове, но… так и не появляются на экране. Почему-то. Почему?! Он не знает, не знает! Просто не может понять. С какой-то неясной стати находит мысль: реши для начала другую свою проблему… даже не проблему, задачу — это ведь быстро, дело двух минут. Сейчас на раз-два разделаешься с ней, а потом возьмёшься за более серьёзную вещь. Ведь всё очень логично: раз она требует полной сосредоточенности, надо избавить себя от груза других беспокойств — чем меньше всего будет висеть над душой, тем проще окажется справиться с тем, что кажется таким важным.       Не отдавая себе отчёта, Хосок переходит обратно в список контактов и звонит по номеру, который собирался набрать только вечером. Зачем он делает это сейчас, зачем? Словно не понимает, как сильно может изменить и перекосить весь его план на сегодня это спонтанное решение! Он просто трус, который не может собраться с силами и выйти из зоны комфорта.       — А?.. — Мин Чоён никогда раньше не отвечала на звонки так небрежно. Никогда. Что случилось?..       — Нуна, это Шин Хосок, — он представляется, несмотря на то, что имя должно было высветиться у женщины на экране: просто что-то подсказывает, она даже туда не взглянула.       — Ааа… — без всякого сомнения, что-то не так. Та собирается с мыслями довольно быстро, но её голос продолжает звучать отстранёно. — Это ты… Как твоё здоровье сейчас? Ты уже вылечился?       — Уже всё в порядке, не беспокойтесь, — нельзя не услышать и не почувствовать, что прямо сейчас её волнует вовсе не его состояние, а нечто другое — но что? — Собственно, я и звоню вам в связи с этим. Так как мне теперь лучше, я хотел спросить: могу ли я вернуться на работу?..       Музыка, разумеется, музыкой — но кушать-то хочется. И сейчас Хосок может только гадать, что быстрее опустеет: его кошелёк или холодильник. Даже по части песни, Хосок не надеется, что Чжухон благородно избавит его абсолютно от всех трат на её производство. Стоило бы хоть за использование студии платить самому…       Чон Миён молчит довольно долго. Хосок не удивился бы, узнав, что всё это время она силится вспомнить, кем вообще он у неё работал. Но как выясняется чуть позже, она кое-что продумывает и цепляется за мысль. Судя по изменившемуся тону голоса, мысль почему-то оказывается спасительной. Хосок не видит, но слышит, как она улыбается.       — Конечно, разумеется, — голос по ту сторону спешно тараторит, — И… — тут воцаряется пауза. — Но не мог бы подойти прямо сейчас?       — Для чего?..       Весьма сомнительный ответ начальству, но Хосок просто не может не растеряться: ведь дело идёт уже к концу рабочего дня, так что начинать смену прямо сейчас нет смысла, кроме того никаких вопросов, которые нельзя обсудить по телефону, между ним и Мин Чоён вроде как быть не должно. В чём же тогда дело?.. Что-то тут явно нечисто. Чуйка подсказывает, что это «дело двух минут» на глазах становится чем-то большим. И Хосок, вообще-то, рад, хоть и не признаётся себе в этом. Проблемы надо решать по мере их поступления, правда же? — оставшееся может и подождать.       — Давай, жду тебя, — и никаких объяснений. Только смутный привкус надежды в голосе.       Наконец отлипнув от столба, Хосок разминает затёкшую спину. Затем он бездумно запускает руку в передний карман на сумке и нащупывает там свой драгоценный диск. На него это действует почти как антистресс — напоминание о том, что надо держаться. Собравшись с силами, он очень быстро, не оглядываясь, идёт к станции метро. Против всякой воли находят плохие мысли: «Снова нет денег на бензин для мотоцикла. И даже баланс на транспортной карте, кажется, близок к нулю». Плевать, что там Мин Чоён взбрело в голову — Хосок согласен на любое, если после этого ему продолжат платить.       На самом деле, он боится потерять эту работу. Кихён был тем, кто устроил его туда — а значит, теоретически с его подачи может произойти и обратное. Но Кихён не станет так поступать, что бы к нему сейчас не чувствовал, и Хосок это знает — но всё равно боится. Скорее его пугает мысль именно о Мин Чоён, которая наняла его к себе работать не более чем из желания угодить Кихёну — других причин не было, не стоит себя обманывать — как же она поведёт себя, если поймёт, что они с ним теперь… что?.. В каких они с Кихёном сейчас отношениях? Что это между ними, ссора? Ах, если бы всё было так просто! Всего, что теперь происходит, не объяснить. Но попытаться предугадать… можно. И Хосок предугадывает в дороге.       Ещё на подходе к ресторану, он складывает два и два. И чувствует, что уже знает, для чего начальнице так срочно потребовалась его помощь.       И решает зайти, почему-то, с парадного входа. На самом деле, Хосок не любил пользоваться этой дверью после вечера, который в его памяти навечно окрашен бордово-кровавым оттенком ужаса, истерики и паники; того вечера, когда он впервые испугался за кого-то сильнее, чем за себя — и вечера, который теперь можно было отбросить далеко в прошлое, но… несмотря ни на что, он сам всегда будет отбрасывать глубокую тень на задворках его сознания.       «Мы очень рады приветствовать вас в…»       Как и в тот самый вечер, сегодня его никто не встречает. Холл пуст, ни единой души. Но Хосок, на удивление, не чувствует паники. С порога к нему в душу пробирается какая-то тягучая, тяжёлая и холодная тоска.       Из окон бьёт ослепительный дневной свет. И из-за сияния, которое заглядывает в каждый угол, помещение кажется больше — Хосок и не думал даже, что оно такое широкое, хотя бывал здесь не раз — дорогой линолеум оттенка спелого кедра как-то слишком бледен, глаза сразу цепляются за трещины на стенах и за кривые вешалки. Но особо печально в это время суток смотрится пустой гардероб. Казалось бы, время рабочее — но в ресторане будто бы нет никого: ни работников, ни посетителей. Неужели этот холл всегда был таким невзрачным?       Сбитый с толку, Хосок возвращается на крыльцо и с изумлением обнаруживает приколотое к двери объявление, которое до этого не заметил: «Приносим искренние извинения всем, кто собирался провести у нас вечер, но по техническим причинам сегодня мы вынуждены закрыться раньше обычного. Будем рады видеть вас завтра!»       Теперь Хосока посещают небольшие сомнения касательно его догадки. Ведь не могла же нуна лишь из-за… или всё-таки могла? Невольно начиная нервничать, Хосок заглядывает в зал — тоже пусто. И у него есть только один способ удостовериться наверняка. В ближнем помещении для персонала, прямо около двери, стоит низкая тумбочка. По правилам каждый работник оставляет там свой персональный бейдж перед уходом из ресторана, чтобы все точно знали, кто сейчас на смене, а кого нет. Как Хосок и предполагал, он находит все имена до единого, кроме имени Кихёна.       Кабинет администратора закрыт наглухо. Хосок готов поспорить, он сейчас никого не найдёт, кроме охранника, Мин Чоён и, разумеется, Кихёна. Догадка снова подтверждается. И хотя это вроде как напрягает, даже приводит в лёгкий ужас — но Хосок расслабляется. Всё не могло иначе закончиться. Это вполне закономерное развитие событий. Напрягает только одно: о чём начальница, собственно, собралась просить его в сложившейся ситуации? Что, она надеется, ему под силу тут сделать?       Хосока буквально подмывает развернуться и уйти, но он сопротивляется порыву. Он уже здесь и дал, к тому же, женщине тень надежды. Нельзя теперь просто махнуть рукой и бросить всё идти своим чередом. Даже если он уже ни на что не повлияет, может хотя бы пробовать поддержать — вот только, кого: Мин Чоён или всё-таки Кихёна? Вздохнув, Хосок поворачивает в коридор, в конце которого расположен кабинет начальницы. И ещё издалека начинает слышать её голос: но не привычный и не тот, что был по телефону — а тот которого никогда до этого не знал. Тот, которым люди не разговаривают с кем попало, такой у каждого есть: слабый, надрывный, зажатый где-то в самой глубине глотки; таким голосом люди разговаривают только в голове с самими собой, когда пребывают на грани отчаяния, и с теми, кто им по-настоящему дорог. Внутренний голос Мин Чоён оказывается неровным и слегка дребезжащим, совсем не под стать её безупречному виду.       — … нет ситуаций, в которых ты бы не мог положится на меня!.. — ко всему прочему, сейчас он ещё и скачет с высоких тонов на низкие: — … совершенно не важно, что происходит: я помогу тебе, подержу тебя — всё сделаю, только скажи. Почему ты не доверяешь мне? Почему не даешь протянуть тебе руку?       Ответ оказывается слишком тихим, так что Хосок не может его разобрать. Он встаёт возле двери, положив руку на косяк, и не сразу заставляет себя сдвинуться с места. Хотя его прихода вроде как ждут, то есть его появление не будет здесь лишним — всё равно, вмешаться в такой момент… достаточно непросто.       — …когда я отворачивалась от тебя?! Когда обманула твои ожидания? Я… ведь делаю буквально всё, защищая каждого члена коллектива, словно свою семью… И никого не брошу в беде, что бы ни случилось, так почему… почему после этих лет ты так со мной поступаешь? Почему ведёшь себя так, словно это всё ничего не значит?!       — Это не семья, — в этот раз голос Кихёна звучит уже громче. — Вы не моя сестра и не мать, так что не указывайте мне, как поступать.       Хосок интуитивно улавливает: прямо тут проходит черта, которую переступать бы не стоило — поэтому решает вмешаться сейчас. Когда от слов тянет душащим жаром, и между двумя сторонами разгорается пламя, появление кого-то третьего — это словно порыв свежего воздуха. Увидев его в дверном проёме, раскрасневшаяся от эмоций женщина хватает воздух губами и вздыхает. Не облегчённо, а скорее истощённо. Ей нечего больше сказать. Кихён смотрит на Хосока широко распахнутыми глазами, но всё-таки молчит. В коридоре, судя по голосу из-за двери, казалось, что он совершенно спокоен — но на самом деле у него тоже потемнели щёки, и он дышит так, словно пробежал стометровку.       — Я здесь, как вы просили, — а что Хосок ещё может сказать?.. Из приличия он делает вид, что не заметил присутствия Кихёна, и выжидающе смотрит на Мин Чоён.       — Помоги мне, — та выдаёт прямо, без всяких предисловий.       Не меняясь в лице, Хосок проходит до стола, чтобы выискать на нём взглядом то, что ожидает увидеть. Находит. Верно, так всё и есть — просьба об увольнении. Составленная, как можно заключить, крайне вдумчиво, к тому же написанная мелким, аккуратным почерком. Залюбуешься. Хосок хотел бы прочесть — но вряд ли ему дадут время.       — А в чём проблема?.. — в общем-то, ему предельно ясно, в чём, но Хосок хочет знать, как Мин Чоён это видит.       Женщина не находится с ответом. Вполне ожидаемо. Проблемы, как таковой, ведь и нет. А есть только чувства. Изумление. Обида. Злость. А главное — бессилие. Чёртово бессилие, в котором Хосок уже, наверное, спец. Он может давать курсы по тому, как терпеть бессилие — но как его преодолевать, он понятия не имеет, на то это и бессилие, собственно. Хочется помочь бедной растерявшейся женщине, но от Кихёна так разит безысходностью за километр, что как-то невольно опускаются руки.       — Когда ты собрался увольняться? — решает прояснить Хосок у него самого. Он удивлен тем, как просто ему сейчас разговаривать. Будто бы он и правда посторонний человек, который просто пришёл разруливать чужие проблемы.       — Прямо сейчас, — отвечает Кихён, не дрогнув.       — Ну, так дела точно не делаются, — Хосок разводит руками, надеясь зацепиться за компромисс: — Слушай, ты же и сам прекрасно знаешь: твоя работа — не просто работа, а нечто большее. То, чем ты занимаешься, давно уже заходит за рамки обязанностей, когда-то прописанных в контракте. Есть столько людей… которые тебя любят. Которые сильно к тебе привязались за время, что ходят сюда. За два минувших года… я от всех это слышал — было столько гостей, которым ты очень помог. Некоторые из них даже разделяли с тобой самые сокровенные свои мысли. В гостевой книге есть изумительные записи, где сказано, что ты буквально стал светом в чьей-то жизни. Ты подал кому-то пример. Ты даже помог одной девушке уйти в ремиссию из депрессии, с которой она мучилась годами.       — Да, — Кихён кивает, словно преступник на допросе, которому нужно сотрудничать со следствием ради смягчения приговора.       — И… ты не думаешь, что это налагает на тебя некую ответственность? — Хосок пытается заговорить с ним, как взрослый человек с другим взрослым человеком. — Ты понимаешь, что сделаешь, если просто уйдёшь, никому ничего не сказав? Исчезнешь без объяснений — тогда люди, которые тебя любили, посчитают это предательством… да, может быть, это глупость, но я понимаю их. А ты можешь взять и поставить себя на их место? И нет, я конечно же не прошу тебя не увольняться, — он встречается со встревоженным взглядом Мин Чоён, но игнорирует его. — … у нас свободная страна, все вправе поступать так, как считают нужным. Но всё-таки… думая о чувствах других… не должны ли мы как-то корректировать своё поведение?       — Я… делаю всё это… именно потому что думаю о чувствах других людей, — выдавливает Кихён. — Доволен?       Хосок машинально морщится. Что ещё за «доволен»? Он тут как бы вовсе не лекции по этике пришёл вести. У него даже возникает желание отчитать Кихёна, как учитель отчитывает сильно дерзящего ученика, но он сдерживается.       — Можешь уходить, но не делай это так сразу. Такие решения принимаются только при наличии весомой причины.       — Причина есть, — стоит на своём Кихён. И теперь он ведёт себя, как обладатель стойкого алиби, уверенный, что ему ничего не грозит.       — Вот как? Хорошо… в любом случае… ты бы мог назначить встречу хотя бы своим постоянным клиентам. Сказать, мол: «вот так и так, простите меня, не держите зла, всему виной обстоятельства». Неужели так сложно? Разумеется, людям будет грустно, но так они хотя бы не почувствуют себя брошенными.       — Дело в том, что я больше не могу присутствовать ни на одной встрече.       — Почему?..       Вместо ответа Кихён поворачивает голову, взглянув в окно — и Хосок машинально прослеживает за его взглядом. Из кабинета видно часть сливового сада, разбитого снаружи для привлечения внимания случайных прохожих. Осенью, конечно же, ничего не цветёт, но даже так есть чем полюбоваться: низенькие деревья с изогнутыми стволами цвета слоновой кости уж слишком причудливо переплетают свои тонкие ветви. Если смотреть с дороги, сад напоминает собой большой пушистый ёжик или клубок шерстяных ниток. Красиво, правда. Но это впервые когда Хосок смотрит на сад с задней стороны — изнутри. И он замечает то, что можно увидеть только отсюда.       Деревьям в задних рядах — тем, что дальше всего от дороги — не хватает солнца. Они ниже, чем остальные, и не колышутся на ветру, словно невесомые ворсинки, а стоят, оцепеневшие, в скрюченных позах, как прутья ржавой проволоки. Их стволы сплошь покрыты бордово-ржавыми пятнами и сколами. Хосок не уверен, почему, но его до глубины сердца задевает эта картина. Тот, кто смотрит на сад лишь спереди, никогда не поймёт, что творится там, куда взгляду не достать.       — Я просто не могу и не хочу лгать хорошим людям в лицо, вот и всё, — наконец, ответ Кихёна возвращает его к реальности.       И Хосоку всё становится ясно. Он вздыхает, думая о том, как объяснить это Мин Чоён. Подумав, сходится на мысли, что объяснения здесь не нужны. Если ей правда близок Кихён, если она честна в том, что считает его почти за члена семьи, значит всё поймёт и сама.       — Подпишите его бумагу, — Хосок кивает на стол. — Поверьте мне, здесь уже ничего не сделать.       Женщину охватывает остолбенение. Несколько секунд она смотрит на них обоих: на Кихёна, взгляд которого всё ещё блуждает в случайных направлениях, не пересекаясь ни с чьим, и на Хосока, который смотрит прямиком ей в глаза. Не сказав больше ни слова, она поворачивается к столу, берёт из стакана первую попавшуюся ручку и бездумно, словно ведомая чьей-то чужой волей, ставит на документе подпись. Хосок слышит, как Кихён облегчённо выдыхает.       — Я… я же не ради денег это всё устроила, — бормочет Мин Чоён напоследок, всё ещё не отпуская их. Её лицо кажется спокойным, но в глазах стоят слёзы. Кихён опускает взгляд вниз. — Ты же не думаешь так?.. Мне всё равно… я ведь просто не хочу… — она долго молчит, прежде чем закончить, — … чтобы ты потом страдал в одиночестве.       — Конечно же, я так не думаю.       Кихён улыбается: «вы всё делаете правильно» — эта женщина никогда не ставила во главу угла сухую финансовую выгоду. Если бы она использовала Кихёна только как магнит для клиентов и если бы давала ему установку добиться от каждого из них максимально возможной суммы в счете — а в остальном будь как будет — для нее и для него, а также для самого этого места все сложилось бы совершенно иначе. Уважение и искренность... эти две вещи стали ценностями ресторана, потому что являлись основополагающими ценностями самой Мин Чоён и, без сомнения, являются до сих пор. Да, она всё делает правильно — Хосок тоже считает так. И ему очень жаль, что даже старания, идущие от самого сердца, временами могут принести незаслуженную боль. Просто некоторые вещи не зависят от твоей воли, их никак не предугадать.       — Спасибо за всё. Наверное, я бы хотел остаться, но сейчас мой путь сворачивает туда, куда вам не ступить.       Когда с этими словами Кихён уходит, Хосок всё ещё мнётся на пороге. По-хорошему, ему надо бы спросить: «Значит, вы меня тоже теперь уволите?» — но он не решается. И даже чем больше ждёт, тем сильнее ему кажется, что Мин Чоён сейчас просто разозлится и обвинит во всём его. И поэтому он удивляется вдвойне, когда женщина поднимает голову и произносит: «Спасибо, увидимся завтра» — шёпотом, одними губами. А за что спасибо-то? Хосок остаётся в замешательстве. Может быть, благодаря ему она всё-таки что-то поняла?       С крайне тяжёлым чувством на душе Хосок возвращается в холл и, больше уже не желая оглядываться по сторонам, выходит на улицу. Он совсем не ожидает увидеть Кихёна, который, прислонившись к перилам лестницы, ждёт его снаружи.       — Спасибо, — произносит он, когда Хосок встаёт напротив.       — Да не за что, — серьёзно, к чему вообще эта благодарность?..       Вопреки ожиданиям, Кихён после этого не уходит, а остаётся стоять, запрокинув вверх голову и морщась под лучами морковного вечернего солнца. «Ты этого хочешь? Ну хорошо, давай постоим», — Хосок пожимает плечами и складывает руки на груди. В этом странном моменте ему, по какой-то причине, на удивление спокойно. Но довольно быстро устав от неопределённого молчания, он всё-таки спрашивает:       — Что теперь будешь делать?..       — Надо съездить к матери, — отвечает Кихён, не раздумывая. — Так не хочется.       «Она же твоя родная мама, она тяжело или может даже смертельно больна — разве ты можешь так к этому относиться?..» — морщится Хосок про себя, но без осуждения и злости. Он знает, ему незнакомо, что это такое — быть в подобной ситуации. Он не представляет, что это, как это тяжело. Это груз, о котором он может только догадываться.       — Вообще, я не об этом, — Хосок отмахивается от навязчивых мыслей. — Я имел в виду, что ты собираешься делать в жизни?.. Теперь, когда ты уволился отсюда… Каким образом ты вообще планируешь… как-то держаться с этими… своими проблемами…       — А ты? — Кихён наверняка обращает внимание на то, как сложно ему подобрать правильные слова. — Ты что будешь делать?       — Я… — он задумывается над тем, что должен сказать. Почему-то ему пока неловко делиться своими самыми смелыми планами. — Я просто буду заниматься тем, что мне нравится, сочетая это с любой работой, которую смогу найти.       — Рад слышать, конечно, но… я как раз-таки говорю о том, что ты намерен делать сейчас. В смысле, вот прямо сейчас, в эту самую минуту после нашего разговора. У тебя есть какие-то неотложные дела?       Хосок не особо понимает, для чего Кихёну это знать. Он спрашивает, как будто ни в чём ни бывало, точно как спрашивал раньше, если хотел предложить провести время вместе. Но в сложившемся положении… что это может значить?       — Думаю, до завтра я вполне свободен, — бормочет Хосок, наконец. Затем делится сомнениями прямо. — А что? Ты ведь сказал, тебе нужно в больницу сегодня, так всё же не лучше ли сейчас туда поехать…       — Да, я поеду, — кивает Кихён, прервав его. А Хосок до последнего не понимает, к чему ведут эти намёки, и в конце концов тому приходится сказать прямо: — Хочешь со мной?       Хосока захлёстывает волна откровенного ступора, и он не верит в то, что услышал. Кихён же всегда ходит в больницу один, с ним нельзя ни при каких обстоятельствах — когда они жили вместе, это было, по сути, правилом. Это правило не нарушалось ни разу, даже в те моменты, когда Кихёну в принципе было трудно выходить на улицу одному. И то, что эта часть жизни любимого человека оставалась ему полностью недоступна, было в то время для Хосока настолько непреложным, что он просто не способен осознать теперь, что дверь перед самой пугающей и волнующей тайной теперь не просто приоткрылась — а Кихён сам позволил её распахнуть.       Когда Хосок узнавал что-то действительно важное о Кихёне от него самого, а не потому что где-то кого-то подслушал или что-то случайно вдруг увидел?.. Тот, кажется, никогда ещё не говорил о своей персональной жизни ничего конкретного и уж тем более её не показывал. А теперь... что изменилось?..       — С тобой… то есть, прямо к твоей матери? — Хосок всё-таки уточняет на всякий случай, что правильно всё понял.       — Она, разумеется, не в лучшей форме… но я уверен, ты не испугаешься.       «Но зачем это тебе?» — Хосок смотрит на Кихёна прямо в упор, отыскивая ответ у него в глазах, но ничего не находит. В конце концов, если так подумать, разве его это вообще хоть как-то касается? Кихён не обязан посвящать его в свои проблемы. Это всё очень личное: Хосок рассказал Кихёну про ситуацию со своим отцом только потому, что хотел этого. Тем более, то была старая история. А ему, постороннему человеку, сейчас вмешиваться в тесную семейную драму, которая всё ещё длится — это как-то…       — Ну… думаю, я могу, если ты меня просишь, — тем не менее, произносит он.       — Прошу, — срывается с губ Кихёна. Наконец-то и он заглядывает Хосоку в глаза. — Сходи сегодня со мной, пожалуйста.       Они стоят друг напротив друга, и Хосок на время замирает, завороженный тем, как заходящее впереди солнце очерчивает силуэт напротив ярко-оранжевым, закрывая лицо Кихёна лёгкой струящейся тенью. Блики играют на длинных рукавах его толстовки грязно-коричневого цвета. Хосок кивает, и ему кажется, что он поймал мгновение, когда Кихён коротко улыбнулся ему с благодарностью и облегчением — но после того, как то проходит, он уже не может сказать наверняка.       Хосок и правда хотел бы понять, что всё это значит — и желательно раньше, чем ему покажется, что уже слишком поздно что-то понимать.

***

      Поездка до больницы проходит в полной тишине. Спустившись на станцию метро, дождавшись поезда и зайдя в наполовину пустой вагон, Хосок и Кихён опираются с двух сторон на один и тот же поручень. Двери закрываются с хлопком, за окнами темнеет — и на следующей станции их спины прижимаются друг к другу. Это происходит как-то само собой, то есть, они совсем не замечают этого, а если точнее, нарочно не придают этому значения. Хосок всё время таращится в телефон, продолжая изводить себя мыслями о том важном деле, на которое у него так и не хватило сил. А Кихён, кажется, не занят вообще ничем — молча ожидает прибытия на станцию.       Хосок буквально чувствует, как тот дышит. Даже сквозь рубашку и куртку, через толстовку самого Кихёна в нём отзывается этот неровный, учащенный ритм. В воздухе начинает пахнуть потом. В заполненном вагоне, по которому снуют люди, Кихён как будто пытается посильнее вжаться во что-то, приклеиться к какой-нибудь поверхности и слиться с ней. Так выходит, что он вжимается одновременно в стену вагона боком, а также в поручень и его спину по совместительству.       Хосок хочет что-то сказать ему, но так и не находит подходящих слов.       Стоит сделать два шага от выхода со станции, как нужное им здание вырастает на фоне офисных многоэтажек. Его хорошо видно с дороги: если знаешь, что ищешь — то точно не перепутаешь. Интересно, впрочем, что пока Хосок не знал, что находится в этом здании, он никогда не обращал на него внимания, сколько бы ни был в этом районе. Но всё изменилось с того самого дня, как ему стало известно: это не просто больница — это та самая больница, куда Кихён ходит каждую неделю, чтобы нести своё бремя и скорбь — после этого он уже не мог проехать или пройти мимо, не бросив взгляд на застеклённый фасад. Всякий раз, впрочем, он тут же отводил глаза — эта секундная заминка стала для него своеобразным ритуалом. Хосок никогда не мог объяснить себе, в чём его смысл. Но интересно то, что он ни разу не пробовал задуматься о том, что этот фасад скрывает за собой. Было ясно одно: там какой-то другой мир, далёкий и нереальный, Хосок ничего не знал о нём и даже не хотел сказать: будоражащая нервы неизвестность притягивала его и в то же время пугала.       Кто-то скажет, ну так ты же сам едва-едва выписался из подобного места — но нет, на самом деле это не имеет значения. Неважно, какой опыт ты приобрёл, пока был болен, потому что стоит тебе только вернуться из белых стен палаты в большой мир, и ты сразу же сделаешь всё, чтобы от него отгородиться.       Этот мир должен находиться за гранью реальности здоровых людей. И на самом деле, когда человек в порядке, для него обычно не существует того ужасного места: там ничего нет, просто какое-то красивое здание, все двери и окна которого наглухо запечатаны. Больницы у всех — кроме врачей, наверное — вызывают напряжение и лёгкую дрожь. Когда думаешь об этом, гораздо яснее ощущаешь, как же ужасна несправедливость, которая сваливается на тех, кто сам абсолютно здоров, но всё равно вынужден шагать за эту шаткую линию. За тех, кто не болен, но живёт с болезнью бок о бок. Тех, чьи близкие стали для того мира своими. Здоровые люди там будто призраки. И это сравнение особенно имеет место, если речь идёт об онклогической клинике.       Да, Хосок ходил в больницу и как посетитель, когда у его матери был приступ аритмии, связанный с её хронической сердечной болезнью — но что-то ему подсказывает, что столичная клиника должна довольно сильно отличаться от того крошечного диагностического центра в Аняне. И, опять же, речь ведь идёт не о том месте, где потерявшие работоспособность люди пребывают временно, чтобы затем вернуться к нормальной жизни — а таком, где даже самую невыносимую жизнь порой называют подарком.       — Хватит считать ворон, — Кихён задерживает рукой створку двери и нетерпеливо хмурится. Для Хосока сделать шаг за порог, наверное, всё равно что переместиться между двумя измерениями, а для Кихёна это равнозначно походу в магазин. Когда они попадают внутрь, ни выражение лица, ни настроение — ничто в нём не меняется.       И вообще-то оказывается, что этот больничный холл изнутри выглядит как… наверное, любой другой холл в здании какой-нибудь крупной организации. Ничего примечательного. Можно представить, что находишься в банке или гостинице. Кругом довольно много света, стоят кожаные кушетки, столы завалены бесполезными журналами и даже есть растения в горшках по углам. На стенах — информационные табло. А большой экран показывает порядок электронной очереди на регистрацию.       Много людей, и, как ни удивительно, ни на ком нет больничных халатов.       Конечно же, можно присмотреться. Заметить, как все лица в основном бледные и мрачные, как руки теребят ремни сумок, полы пальто, как надрывно и странно звучат все голоса и очень наигранно — смех, вдруг донёсшийся со стороны кафетерия в соседнем зале. А если начать разглядывать каждого человека в отдельности, можно вдруг увидеть, что кто-нибудь сидит на диванчике с нечитаемым лицом, отрезанный от мира вокруг, и минуту за минутой смотрит перед собой в бездну. Кто-то читает записи в ворохе бумажек. Кто-то нервно смотрит на часы. Подумав, Хосок решает больше не приглядываться.       Верхняя одежда отправляется в гардероб. Кроме этого, надо надеть бахилы, а перед выходом в отделение, говорят, выдадут специальные одноразовые тапочки. Кихён быстро записывается, где нужно, и даёт записаться Хосоку. Потом, не мешкая, идёт к лифту. Двери разъезжаются, и оттуда пулей выскакивает запыхавшийся медбрат с целой кипой папок, которые едва может удержать на руках. Задевает их обоих плечом. Спешно извиняясь, медбрат называет Кихёна по имени.       — Всё же… ты уверен?.. — им нужно на пятый этаж, но лифт как будто поднимается до пятнадцатого. Очень долго. Невыносимо долго. И почти беззвучно. — Зачем… я тут нужен?       Хосоку казалось, Кихён позвал его, потому что нервничал. Если раньше тому удавалось обходиться без поддержки — сегодня он наконец не выдержал. Было очень трудно снова и снова приходить в это гнетущее место, своими глазами видеть весь ужас и бремя ситуации, в которой оказалась его семья. Хосок никогда не был на его месте, но он догадывался, насколько тяжело день за днём видеть слабость родного человека, особенно если по мере времени эта слабость только растёт. Даже для кого-нибудь очень сильного непременно наступит момент, когда сдадут нервы. Хосок так думал и именно поэтому, на самом деле, он и согласился сюда прийти. Ему не в тягость помочь, если Кихёну не к кому больше обратиться. Это такой жест помощи, в котором нет обязательств. Это лежит куда выше всех персональных ссор и обид. Когда дело касается болезни и смерти, всё прочее отходит на второй план.       Но ведь дело-то в том, что Кихён, кажется, в порядке. Он ведёт себя нормально: во всяком случае, ничуть не более напряжённо, чем обычно. Для него больница, похоже, — это уже хорошо исследованная территория. И судя по тому, как он без какого-либо особого повода вступает в беседу с парой медсестер на входе в отделение, ещё и зона комфорта. На вопрос Хосока он, кстати, так и не отвечает — его давняя привычка периодически пропускать мимо ушей какие-то слова (чаще всего именно вопросы) принимает вид крайне выборочной глухоты.       — Эй, ну я же серьёзно, — в такой ситуации обычно остаётся только преградить ему дорогу и заглянуть прямиком в глаза. — Слушай, это же твоя мама. Ты думаешь, она хочет, чтобы кто-то посторонний видел её… в таком состоянии? Не уверен, что это хорошая идея… мне, знаешь, тоже неловко. Может, я просто здесь тебя подожду?       — Я ведь сказал тебе, что всё в порядке, — вот теперь-то Кихён, почему-то, напрягается. — Не беспокойся ни о чём, хорошо?       Хосока такой ответ совершенно не устраивает. Чёрт, ну и почему Кихён так твёрдо намерен познакомить его со своей матерью? Если бы они хотя бы сейчас встречались, если бы планировали совместное будущее, тогда в этом был бы смысл — но так?.. Тут есть что-то другое, однозначно. Но что? Хосок не успевает всё выяснить (а ведь он уже твёрдо решил выяснять) — в переднем помещении отделения рядом с ними внезапно оказывается ещё одна медсестра. И с первого взгляда ясно: она отличается от тех, что были до этого. Из того, каким озабоченным взглядом она сразу обменивается с Кихёном, как выразительно поднимает на уровень груди медицинскую карту в своих руках и главное, с каким подозрением косится на потерянного Хосока, логично напрашивается вывод, что её интересуют вовсе не дежурная болтовня.       — А, это Шин Хосок, мой друг, — объясняет Кихён, помешав ей задать вопрос. А потом вдруг выдаёт фразу: — Это как раз его номер я давал вам.       «А, ясно», — с этими словами девушка возрастом лет под тридцать, но всё же довольно молодая на фоне большей части персонала, расслабляется. А Хосок наоборот — напрягается, причём явно не без повода. Он бы спросил у Кихёна, что всё это вообще значит, но медсестра начинает втолковывать тому что-то вдруг на сложных терминах и, кроме того, очень спешным тоном. Из всей её речи Хосок понимает только «состояние ухудшилось» и «препарат теряет свой эффект». Ему не требуется больших познаний в медицине, чтобы определить общий смысл сказанного. От этого настроение портится ещё сильнее. А Кихён, как ни странно, остаётся спокоен, как удав и прям, как изваяние.       — … чуть позже я проведу вас к врачу, — заканчивает медсестра. Голос у неё тихий и вкрадчивый. Видно, она не просто излагает печальные факты, а сопереживает искренне, и даже скорее Кихёну, чем его матери. Интересно, замечает ли это сам Кихён или же ему всё равно?       Основная дверь отделения, наконец, отпирается, и причём с жутким лязгом, словно тюремная камера. Хосок думал, что такие мощные железные засовы ставят только в каких-нибудь психдиспансерах или токсикологии, куда попадают те, кто наглотался таблеток или уксуса. И это разделяет миры для Хосока ещё сильнее. Теперь ему не просто неуютно, а даже как-то страшновато соваться туда.       — Так зачем ты давал ей мой номер?.. — спрашивает от скорее для того, чтобы отвлечь себя от растущей нервозности.       — Успокойся, это было давно, когда мы ещё жили вместе. Я боялся, что вдруг с мамой что-нибудь произойдёт, мне позвонят, а я не услышу — хотел подстраховаться, сказал, чтобы тебе тоже звонили на крайний случай. Прости, что сделал это без твоего разрешения.       — Да мне-то не жалко, — Хосок хмурится, потеряв надежду поймать его блуждающий взгляд. — Но ты всё-таки должен был предупредить меня сразу… а вдруг мне бы и правда позвонили, а я бы и не понял ничего…       — Ну, теперь-то ты поймёшь, — выдаёт тот с улыбкой, но воздерживается от объяснений.       Хосок чувствует: Кихён не хочет договаривать ему чего-то. Но вот чего именно, он конечно же никак не может понять. Из-за этого напряжение растёт, множится в прогрессии — и Хосок опять превращается в ходящий комок из нервов. Нет, это вовсе не он будет поддерживать Кихёна сегодня — наоборот. Это как раз Кихён не будет давать ему сходить с ума в этом жутком месте.       А само отделение, кстати, соответствует всем напряжённым ожиданиям Хосока в самой полной мере. Тут тоже светло, но атмосфера отличается. Коридор. Кафельный пол. По обеим сторонам одинаковые белые двери. И никто не пытается никого обмануть. Никто не скрывает безнадёжность, что преет в этом спёртом воздухе. Всё такое, какое оно есть. Люди по той или иной причине попавшие сюда, на обман уже не ведутся. Хосок их всех видит: каждого, кто проводит его взглядом — сонные или просто подавленные, не особо заинтересованные в том, что происходит, пациенты около дверей палат. Они стоят рядом друг с другом, но молчат. Может быть, только из-за того, что посетители из внешнего мира проходят мимо. Чувство такое, словно пересекаешь гетто: ты совсем не такой, как они, эти люди тебя не принимают. Смотрят… кажется, что враждебно, хотя, скорее всего, с обидой.       Осознанно или нет, но эти люди, похоже, не особо-то любят здоровых.       Вид у них болезненный, но не то что бы прямо слишком: худоба, бледный цвет лица, пластыри и бинты на руках, сравнительно редкие волосы на голове — вот что выделяет их; а те, на ком болезнь успела отыграться похуже, скорее всего, просто не любят показываться на людях. Но куда сильнее больных выделяет другое — халаты, серые без рисунка: вот эти халаты как раз — их настоящая стигма. Потому что у врачей халаты белые. А у посетителей их нет вообще. Халаты делают пациентов идентичными друг другу, стирают их и без того подавленную личность, лишают достоинства в собственных глазах. Закутанные в затасканную стерильную ткань, все эти люди, замученные и озлобленные, вынуждены вверять свою судьбу в чужие руки, а сами тем временем — искать способ напомнить окружающим и самим себе, что они живы, что-то они по-прежнему люди, а не просто «больные». Что болезнь — это не они.       Причём, решения находятся разные: от причудливых причёсок (для тех, у кого всё более или менее в порядке с волосами), ярких пластмассовых заколочек, от поясов с пряжками на этих дурацких халатах — до завидного маникюра, макияжа и даже татуировок. Наверное, это всё значит, что эти люди не теряют надежду. Никто не хочет становиться серым и невзрачным. Даже здесь, все пытаются выделиться.       А вот Кихён, кстати, совсем не выделяется на фоне бледно-горчичных стен. Краска с его волос к этому моменту вымылась совсем, и те вернулись в свой родной чёрный цвет. Кроме того, он снял серёжки и даже перестал пользоваться блеском для губ. А тут ещё и толстовка, которая так и говорит всем своим видом: «здравствуйте, я серая мышь» — короче, случайно засмотревшись на местную жизнь, Хосок потерял его из виду. И сразу испугался, как будто и правда попал в неблагополучный район Нью-Йорка шестидесятых, и его сейчас будут бить.       — Давай, заходи, — Кихён возникает из неоткуда и без предупреждения пихает его в дверь сбоку — видимо, в палату.       Нет-нет, секундочку — всё происходит слишком быстро. В самом же деле, целых полгода мать Кихёна была для Хосока персонажем из мифов — про неё то и дело поднимались какие-то образные разговоры, но он не знал, как она выглядит, её имени, где она родилась и где жила, чем вообще занималась по жизни — ничего, по сути, кроме факта болезни. И пусть Минхёк подтвердил ему, что эта женщина правда существует, что действительно лежит в этой больнице с тяжелым диагнозом — какой-то частью души Хосок всё равно этому не верил. Не может он сейчас так быстро принять факт, что просто возьмёт и увидит её. Может быть, ему даже удастся что-то у неё спросить… У него это в голове не укладывается, хоть тресни.       Совершенно не остаётся времени морально себя подготовить. Хосока просто пихают в палату через проём в двери, да ещё и впереди к тому же. И самое первое, что ему бросается в глаза — так это то, что тут, как ни странно, гораздо светлее. Просторнее, как бы странно это не звучало. Дышится легче?.. Можно и так сказать. Не этого, в общем, ожидаешь, заходя в палату к тяжело больному человеку.       Почти по центру комнаты стоит кровать. Одна-единственная — других нет. Тишина. И вокруг всё окутано светлым коконом: ничто не мешает солнцу проникать через окна. Лучи косо падают на одеяло и лицо женщины, умиротворённое и бледное, на её руки, лежащие поверх чего-то прямоугольного — Хосок замирает, завороженный этой картиной, которая напоминает ему о чём-то религиозно-благоговейном. Чем дольше тикают секунды, тем сильнее хочется уйти. Разве можно взять и нарушить такой покой?..       Как только дверь скрипит, женщина открывает глаза. Она резко садится в кровати и секунд пять смотрит на них, на вошедших, словно налаживая контакт с реальным миром. Хосок нервно сглатывает: ну и что же ему сказать? Как вести себя? Какого стоит ожидать вопроса? — все эти мысли наваливаются на него лавиной. Он бы обернулся на Кихёна в поисках помощи, но ему неловко шевельнуться и тем более отвести взгляд.       — Привет, — очень дежурно, очень нейтрально: пожалуй, максимально нейтральным тоном, какой в принципе возможен, Кихён здоровается и оттесняет Хосока плечом, выходя навстречу матери. Тот всё ещё хлопает глазами, думая, стоит ли ему что-то сказать или не стоит.       Но, впрочем, он думал, что женщина заинтересуется им. Взглянет с недоумением или подозрением, может быть даже с предупреждением — покажет какие-нибудь эмоции, ведь всё же нормально отреагировать, когда к тебе внезапно заходит незнакомый человек, но… это правда странно, но её взгляд, всё ещё сонный, скользит мимо него. Мимо, в смысле, совершенно мимо — как по мебели. И глаза целиком прикованы к Кихёну. Чуть-чуть приоткрыв рот, затем улыбнувшись, она подаётся ему навстречу. Прямоугольный предмет скатывается с колен и падает на пол — Хосок понимает, что это книга.       — Не надо, не вставай, — произносит Кихён и наклоняется, чтобы поднять её. Женщина всё ещё продолжает улыбаться. И улыбка эта… какая-то преувеличенная. Чрезмерно радостная. Так улыбаются маленькие дети, когда видят мать. И тогда Хосок ненароком задумывается, а не умолчал ли Кихён о том, что его мама больна в придачу каким-нибудь альцгеймером или другой формой слабоумия.       — Ты не думай, я не спала, — но в ту же секунду она отвечает связным и ясным голосом, который вряд можно иметь при подобных диагнозах. — Я знала, что ты придёшь, я всё время ждала тебя. Вот, видишь, книга, — она растерянно оглядывается по сторонам, пока Кихён не показывает на тумбочку, куда положил её. — Мне так нравится эта книга, которую ты принёс мне в прошлый раз, особенно её история…       На первый взгляд мать Кихёна мало чем отличается от других больных, которых Хосок видел до этого снаружи. Она тоже довольно худая, цвет лица у неё слегка сероватый, губы потрескавшиеся, а голова закрыта под тряпочной шапочкой. Взгляд, впрочем, оказывается довольно живым, даже слишком: туман с него сходит, вспыхивают искры — мимика очень бодрая и естественная. В общем, Хосок сильно злится на себя за догадку про слабоумие — она ведь просто рада. В самом-то деле… если ты лежишь в одиночной палате, борешься с тяжёлой болезнью, особенно если кроме сына никто не приходит проведать тебя — разве можно не поддаться возбуждению, когда он приходит? Женщине на вид лет сорок пять, хотя не скажешь наверняка из-за последствий терапии — а она буквально в кровати от радости подпрыгивает, словно девочка. Честно говоря, Хосок и не знает, что думать об этом. Из всех тех эмоций, что обуревают его в этот момент, на первом месте стоит неловкость.       — … мне нравится эта семья: они такие дружные, очень бережно заботятся друг о друге, — судя по всему, она продолжает говорить о книге. — Ёныль — мой самый любимый персонаж. Он отказался от поступления в колледж, чтобы остаться жить с больными родителями, но тем не менее начал рисовать картины, чтобы порадовать мать, которая винила себя за…       — Вот как, — на лице Кихёна, когда он бросает взгляд в сторону, почему-то мелькает тень сомнения. — Когда, ты говоришь, я принёс тебе эту книгу, мам?       — В прошлый раз. Когда же было это… ох… вторник?.. Кажется, вторник, верно же? — тот ничего ей не отвечает. — Я с тех пор прочитала около половины. Могла бы и больше, но проклятые лекарства вызывают сонливость и периодические помутнения в глазах, так что сконцентрировать взгляд на буквах бывает трудно…       — А сколько всего книг я приносил тебе, помнишь?.. Помнишь названия?..       — Вот только не надо относиться ко мне, будто бы я инвалид какой-то, — внезапно её голос натягивается. — У меня всё в порядке с памятью пока… книг… книг было шесть. А названия…       — Хорошо-хорошо, я верю, — Кихён примирительно разводит руками.       Выходит, таким образом он проверял её состояние. Хосок слышал, у людей с мозговыми опухолями иногда происходят нарушения в области памяти. Как это, должно быть, обижает. Быть человеком, в умственных способностях которого сомневаются… сердце щемит, стоит только задуматься об этом. Впрочем, Кихён поступает так не со зла, наверняка он просто очень волнуется.       — Мне сказали, что ты не пьёшь некоторые лекарства, — хотя если что и выдаёт его волнение, так уж точно не голос. С момента, как Кихён вошёл в палату, его слова приобрели какую-то особую остроту: таким резким и отстранённым Хосок его, наверное, видит впервые. И Кихён совсем не скрывает раздражения, пока шарит рукой в тумбочке. В конце концов, он извлекает на свет маленькую мятую коробку и выразительно машет ею в воздухе. — Ты знаешь, тебе это выписывают не просто так.       — Эти препараты сводят меня с ума, я просто не могу их пить! — резко возражает та, побледнев. — Хочешь, чтобы я стала овощем?       — А ты хочешь, чтобы тебе стало хуже?!       Кихён искренне зол. Это тоже из-за волнения — или из-за чего-то ещё? Хосок отчётливо замечает, как того бьёт мелкая и нервная дрожь. Ему не по себе от того, как Кихён ведёт себя. Конечно же, ему сложно — но ведь и его матери тоже! Ей-то уж точно гораздо сложнее… но Хосок не может ничего сделать, он всё ещё остаётся молчаливым наблюдателем. И с каждой секундой понимает всё меньше, какой смысл вообще в его присутствии. Женщина продолжает его игнорировать — может быть, Кихён вечно кого-то таскает сюда с собой? — а взаимное недовольство перерастает в конфликт.       — Я попрошу медсестру, чтобы она тебя заставляла их принимать, — отрезает Кихён резко, холодно.       — Но ведь я в порядке, я хорошо себя чувствую! — объясняет женщина слегка испуганно, даже потерянно. Ей явно не хочется ссориться. — Боль почти не донимает в последнее время, а ещё доктор сказал, что развитие опухоли остановилось…       — Да я вообще не об этом сейчас! — казалось бы, без всякой причины, взрывается Кихён. В его глазах встаёт бешеное выражение, которого Хосок откровенно не может понять. — Ты… ты просто не осознаёшь, что творится с тобой… ты даже не представляешь…       Женщина смотрит на него, растерянно моргая. Затем опускает глаза в одеяло, хмурясь. Вытягивает руки перед собой, разглядывает их — точно спрашивает: что со мной не так? О чём ты говоришь вообще?.. Кусая губы и вертя головой, она чувствует неловкость. Хосоку становится всё больнее смотреть на неё. Кихён явно не собирается объяснять ей свои слова, но, может быть, ему объяснит потом, если он попросит. Хосок хотел бы попросить. Он пытается понять, почему Кихён так поступает.       — Давай не будем про это, — бормочет женщина, наконец. Она пытается снова выдавить из себя улыбку. — Давай лучше…       — Ах да, — Кихён щёлкает по воздуху пальцами. — Я хотел кое-кого тебе представить сегодня.       Хосок вздрагивает, как будто эти слова коснулись его и заставили материализоваться: в этот момент, под взглядом Кихёна, когда он оказывается по-настоящему здесь — вдруг чувствует себя максимально неловким и даже уязвимым. Воздух в палате жжёт ему кожу. «Чёрт, ну зачем же это. Я не должен быть здесь, я и не хочу. Дайте мне просто уйти отсюда». Но вместо того приходится не подавать виду: пытаться расслабиться, натянуть на лицо самое приветливое и вежливое выражение — с бешено бьющимся сердцем и на ватных ногах, Хосок подходит к кровати.       — Моё имя… — он не запоминает, как именно произносит своё имя после долгой, напряжённой паузы: ведь взяв вступительное слово, Кихён почему-то не берёт на себя необходимость его представлять. Крепко сжав побледневшие губы, он смотрит в сторону, через какую-то случайную точку между стеной и оконной рамой.       Женщина наконец обращает на него внимание. Её веки как-то тяжело двигаются, но взгляд быстро сменяется на заинтересованный. Она смотрит без всякой настороженности, наоборот — очень открыто и приветливо. Натянутая улыбка быстро превращается в настоящую. Но Хосок всё равно как-то странно чувствует себя под её взглядом.       — Ты однокурсник моего сына, да?.. — и даже её голос вдруг приобретает радостные, благодарные нотки.       — Да, — вставляет Кихён прежде, чем Хосок успевает открыть рот, и он всё ещё смотрит вбок.       — Первый год в университете — он, несомненно, самый важный, — с внушительным кивком замечает она. — Друзья, которых находишь на этом этапе, чаще всего будут твоими спутниками на протяжении всего дальнейшего пути… ну и разумеется, это очень помогает адаптироваться…       Хосок буквально видит краем глаза, как сильно Кихён в это мгновение дёрнулся. Да он и сам вздрагивает. Хосок подозревал, что Кихён ничего не рассказывал матери про свои проблемы с учёбой и академический отпуск — на его месте он бы тоже бы так поступил, он ведь и своей маме не смог до конца во всём признаться, опасаясь за её здоровье… Только вот, почему она сказала «первый год»?.. Если бы Кихён не взял перерыв, он бы учился сейчас на третьем. Он соврал ей о том, что перепоступил?.. Тоже как-то…       — Рассчитываю на тебя, — не замечая возникшего смятения, мама Кихёна улыбается так, как улыбнулся бы родитель ученика класса так из третьего средней школы, пригласив компанию его одноклассников домой на обед.       — Да… спасибо, сделаю всё, что в моих силах, — не зная, как ещё реагировать, Хосок старается не обращать внимания. А ещё он сам не понимает что несёт: — Я тоже на вас…       К счастью, ему хватает мозгов вовремя заткнуться. Бешеная неловкость сразу пожирает с головой, его бросает в горячий пот. Придурок. Что же ты скажешь дальше — пожелаешь ей скорейшего выздоровления? Значение слов, их уместность — уходит всё. Он не хочет думать о том, как глупо выглядит со стороны, хочет только испариться. Пока с изумлением не замечает, что женщина снова теряет к нему интерес — и даже никак не реагирует на оговорку.       — Как ты учишься?.. — всё её внимание, до последней капли, буквально, приковано к Кихёну. Кажется, её обрадовала возможность уцепиться за тему для разговора.       — Хорошо запомни, кто он такой, — но Кихён зачем-то заостряет на этом внимание, заставляя Хосока чувствовать себя ещё хуже. Секунду назад ему хотелось, чтобы Кихён сказал что-нибудь — теперь он хочет, чтобы Кихён заткнулся.       — Почему ты считаешь, что должен мне об этом сказать?! — вспышка происходит резко, так что Хосок даже дёргается — спокойное лицо искажается гримасой, словно его осветили фонарём в темноте, а голос скачет на два тона за раз. — Хватит учить меня элементарным вещам!       Если Хосока в эту секунду как будто из ведра ледяной водой окатили, а затем сразу же ошпарили кипятком — на Кихёна это не так сильно влияет. Он только поворачивается назад, чтобы говорить с матерью, глядя ей в глаза. Что женщина увидела в его взгляде? — Хосок не знает — но она сразу успокаивается. Выражение её лица тогда становится неуверенным и жалким. Худые руки мнут пододеяльник: тянут его, накручивают на пальцы ткань — каждое движение выходит импульсивным и резким.       — Я понимаю, как это тяжело… — но её голос, тем не менее, звучит вкрадчиво и ровно. — Я понимаю… чего тебе стоит быть здесь и вообще видеть меня такой всякий раз, но… я не хочу просить о многом. В моём положении, было бы просто эгоистично просить о многом. Мне хватит… в самом деле, мне хватит лишь…       — Хосок-а, — по правде сказать, его всё ещё напрягает, когда Кихён так внезапно зовёт его по имени. — Можно попросить тебя налить воды?       Он оборачивается и видит, что бутылка, полная до горла, вместе со стаканом стоит на столике у стены. До неё шагов пять, наверное — но расстояние кажется непреодолимым. Коротко кивнув, Хосок заставляет себя сдвинуться с места. После этого он не слышит, что ещё Кихён говорит матери. Скорее всего, Кихён и не хотел, чтобы он слышал. Должно быть, видок у него неважный. Хосок нервно морщится. Его руки дрожат, и он долго не может открыть плотную крышку. Горло раздирает от слёз и, возможно, злобы.       — Могу я тебя попросить об ещё одном одолжении? — Кихён внезапно говорит под руку, и вода проливается на пол. — Мне сейчас нужно сходить к врачу, так что можешь минут десять посидеть с ней?       — Да… без проблем, — Хосок отвечает на автомате, хоть и знает, что это, наверное, худшее, что может сейчас произойти с ним.       В последний момент он заставляет себя очнуться. Боже, да что это такое? Снова он ведёт себя так, как будто он не при делах: смотрит за тем, что происходит, поддакивает, крутится рядом — и не позволяет себе раскрыть рот. Да как он может тут молчать?! От происходящего его выворачивает наизнанку. Перед тем, как Кихён отходит, Хосок успевает схватить его за рукав.       — Почему ты так относишься к ней? — он говорит так тихо, как только может, чтобы женщина его не услышала, но его голос от этого не становится менее внушительным: — Она ведь просто хочет провести с тобой время. Ей нужно твоё внимание, а не пренебрежение. В самом деле, было много ситуаций, в которых ты вёл себя отвратительно — но это…       Он замолкает, потому что ему вдруг бросается в глаза, как же сильно Кихён бледен и измотан. За какие-то считанные минуты его покидает весь настрой, и, кажется, он выглядит так, словно вот-вот грохнется в обморок. Ему определённо стоит выйти и подышать снаружи. Хосок одёргивает себя: даже если он прав — ему не стоило быть таким резким. Он и понятия не имеет, какие жестокие войны Кихён может вести внутри себя прямо в эту секунду.       — Прости, — вырывается у него. — Я просто хотел сказать… зачем быть таким холодным и напряжённым? Весь если ты расслабишься, тогда вам обоим станет легче…       — Вовсе не со мной, — не выждав паузы, бормочет Кихён. И он даже не пытается сделать голос тише: — Вовсе не со мной она хочет разговаривать.       Не объясняя, что он имел в виду под этим, не найдя в себе сил оставаться тут ни секунды больше — в этой палате — Кихён пулей вылетает в коридор. Хосок некоторое время с недоумением смотрит ему вслед, продолжая держать стакан с водой. Потом он вспоминает, что остался один на один с женщиной на кровати, и пытается держать себя в руках. Он снова смотрит на мать Кихёна издалека. Вместо того, чтобы тоже повернуться в его сторону, она всё ещё завороженно смотрит на захлопнувшуюся дверь.       Хосок поворачивает голову на окно. Шторы раскрыты, стекла чистые — но почему-то он всё равно не может ничего в нём разглядеть. Небо кажется каким-то мутным, словно завеса, как будто наклеенный снаружи изоляционный материал. Он почему-то очень сильно обращает на это внимание. Такое чувство, что в этой палате — другой мир.       — Вот, — наконец, он справляется с собой и подносит женщине стакан. И та, наконец, снова на него смотрит. Вблизи Хосок замечает, как её взгляд отстаёт от движений головы.       — Повтори, пожалуйста… как твоё имя?.. — теперь она разглядывает в упор, словно прорисовывая каждую чёрточку внешности в своей памяти.       Хосок повторяет.       Человек, живущий в этой постели. Человек, прикованный к месту. Лишённый надежды, лишённый заботы которую он заслуживает. Неловкие движения, наморщенный лоб — Хосоку не нравится эта мысль, но на мгновение он думает о том, что уж лучше бы он был её сыном. Эта мысль… сомнительная, конечно, до крайности — но в том смысле, что лучше он, чем Кихён. Если бы Хосок был сыном этой женщины, он ни за что бы не допустил, чтобы на дне её глаз темнело это странное чувство потерянности: такое, будто ей неясно, зачем он здесь и для кого. Не отдавая себе отчёта, Хосок берёт её за руку, и тогда по неясной причине его пробирает ледяным дыханием до костей.       — Я вижу, ты очень хороший человек, — произносит она, поглаживая его ладонь пальцами. — Ты… по правде сказать, ты напоминаешь мне ещё одного персонажа… из той книги, которую я сейчас читаю, — она нервно оглядывается в поисках, видимо забыв о том, что Кихён оставил книгу рядом на тумбочке, — да, кстати… — на её лице опять мелькает улыбка, — честно сказать, я соврала, что не спала перед вашим приходом. Чтение было очень интересным, но из-за проклятых лекарств я и сама не заметила, как меня вдруг сморило… не помню даже, на какой странице остановилась… ох…       — Сонливость из-за сильных препаратов — это, наверное, нормально, — говорит Хосок просто потому, что ему не нравится, когда настаёт тишина.       — Я была… на свадьбе у жуков. Всякая музыка, краски… Я и мой муж… — она опять смотрит на него, а он больше не видит в её взгляде чистоты и ясности. — Точно! По правде говоря, ты ещё очень напоминаешь мне моего мужа. Ох, гостям было так весело там… все эти краски и музыка… да.. мне жаль, что я всего раз ездила туда. Поэтому, знаешь что, тебе надо как-нибудь познакомиться с моим мужем… — пауза. — Нет… ах да… о чём это я… он ведь умер. Боже, не понимаю, что это со мной творится!       Этот поток странных, не особо связанных между собою фраз случается так резко, что заставляет Хосока опешить: до какого-то момента он был уверен, что речь идёт обо сне, который она видела. Может быть, но… эти слова про мужа… Хосок начинает отдавать себе отчёт в том, что ему не по себе. Слова вязнут в воздухе, как что-то тяжёлое и липкое.       Женщина замирает сидя, как будто усиленно задумавшись: быстро моргает, глядя в одну точку — так обычно делают, когда проясняют мысли — и чувство отсутствия всякого толку проступает в её взгляде более явно. Словно она пытается осознать что-то, но никак не может, или же стремится понять, почему в голове ничего не складывается. И дальше, с каждой следующей секундой, она кажется всё более и более беспомощной.       Тогда Хосок вспоминает про стакан с водой, который всё ещё держит в другой руке. «Хотите?» — задаёт вопрос одними губами, но женщина вздрагивает так, словно он на неё прикрикнул. «Да», — ответ звучит, как ни в чём не бывало, и почти так же беззвучно. Затем она поднимает руку, чтобы взять протянутый стакан — но неожиданно её пальцы хватают воздух в пяти сантиметрах от нужного места. Хосока опять пробирает дрожь: он просто не может избежать этой машинальной реакции, но быстро пытается скрыть её и, не показывая смущения, он перемещает стакан вбок. Теперь вместо того, чтобы наконец взять его, женщина подносит свою руку к лицу и смотрит на неё так, словно видит впервые или сомневается, её ли это вообще рука. Хосок убирает стакан, и тот оказывается забыт через секунду.       — По правде сказать, я не хочу, чтобы мы с сыном, встречаясь, говорили о моей болезни… и о том, что ждёт меня в будущем… и о том, что было в прошлом — тоже не хочу, — без очевидного повода она вдруг обхватывает себя руками за плечи, и в ту же секунду её глаза наполняются слезами. От того, как быстро всё происходит, насколько стремительно меняется ситуация, Хосок чувствует, что он постепенно теряет контакт с реальностью. — Зачем это всё?.. для чего?.. Какой в этом смысл? Почему же мы хоть раз не можем поговорить с ним о нашем настоящем… я… мне так больно и так грустно от того, что я больше практически ничего о нём не знаю. Какая у него сейчас жизнь, как он учится и чем живёт… ты даже представить себе не можешь, это ужасно. Я чувствую себя просто ужасной матерью. Из-за всего этого…       — Но это не ваша вина.       — Я так рада, — она вдруг опять хватает его за руки. И Хосок ощущает, насколько сильно те вспотели. — Я правда рада, что он познакомил меня с тобой. Когда вижу, что моего сына окружают такие хорошие люди, на душе сразу же становится спокойно… знаю, Ёнук-а не будет совершать плохих поступков и попадать в неприятности… но всё-таки я хочу верить, что его есть кому беречь…       Хосок цепляется слухом за то, чего он мог не заметить — остаётся в недоумении, но предпочитает это проигнорировать. К этому моменту для него становится уже совершенно очевидно, что сознание женщины путается. Что-то не так. Её взгляд странно блуждает по комнате, а потом опять останавливается в одной точке. В её глазах остаётся слишком мало места для непроизвольных слёз, и они стекают вниз по щекам к подбородку, падают вниз на одеяло. Тогда Хосок понимает, что будет правильнее всего позвать кого-то: Кихёна или медсестёр — вот только не может заставить себя вырвать руку из сжимающих её, всё ещё дрожащих пальцев. Какая-то особенная жалость просыпается в нём к этой практически незнакомой женщине, поэтому он ни на мгновение не способен её оставить.       — Вы очень любите своего сына, — произносит Хосок, выдавливая улыбку. Он уверен, надо просто поддерживать спокойную и светлую беседу до тех пор, пока Кихён не вернётся и не объяснит ему, что тут происходит.       — Ну разумеется, — речь женщины, как ни странно, снова становится совершенно связной и чистой. — В конце концов, это ребёнок человека, которого я любила… Я сама вырастила и воспитала его… мой любимый сын…       — Даже если он не показывает этого открыто, — Хосок просто пытается поддержать её всеми возможными способами: до последнего не задумывается о том, что может сказать что-нибудь не так. — Я уверен, в глубине души Кихён вас тоже искренне любит.       Но исходя из того, что происходит следом, Хосоку становится ясно: да, он сейчас сказал что-то не то. Он понимает, что должен был заткнуться сразу же, как только заметил первую странность. Ему не следовало и дальше прощупывать этот тонкий лёд. Глядя на то, как лицо женщины резко искажается от недоумения, он наконец понимает — дело не в странности, речь идёт о чём-то пугающем. О чём-то серьёзном, чего он точно не мог ожидать.       — Кихён?.. — та косится на него со смесью шока и непонимания в глазах.       Хосок почему-то упускает свою последнюю возможность предотвратить то, что уже вот-вот готово случиться. Ему ведь просто стоило вскочить и выглянуть в коридор, чтобы позвать дежурного. Но он этого не делает. Вместо того позволяет своему собственному недоумению взять над разумом верх:       — Кихён… это же имя вашего сына, верно?..       Честно говоря, Хосок бы не особенно удивился, если бы ему сейчас ответили, что нет. Однако в действительности всё оказывается куда хуже.       — Да... — на удивление, соглашается женщина. Она смотрит на Хосока в упор. — Так и есть, но… о чём ты вообще говоришь?.. Моего сына так звали, но… — пауза. — Кихёна вот уже как четырнадцать лет нет в живых!       Если бы Хосок мог немного отмотать время назад, чтобы прокрутить его заново, он непременно сделал бы это прямо сейчас. Кровь в его ушах стучит куда громче, чем каблуки медсестёр в коридоре. А сияние солнца из окон погружает мир вокруг в сплошной световой негатив. Он всё ещё в реальности? Что происходит?       — То есть?.. — вырывается у него вслух.       — Кихёну было пять лет, когда он утонул в горной реке во время семейного отдыха. Оступился на камнях рядом с бурным потоком... — уверенно объясняет женщина и сама при этом внимательно прислушивается к собственным словам. — Это была по-настоящему ужасная смерть, с которой мне стоило огромных трудов смириться. Но я всегда знала, что просто должна… отпустить это… ради оставшегося сына, чтобы он получил ту жизнь, которую заслуживает…       Хосок ещё никогда в жизни себя так странно и дико не чувствовал. Это впервые, когда ему становится ясен истинный смысл фразы «время внезапно остановилась». Даже не просто остановилось, а затвердело и свалилось сверху на него. Кто-то насильно выдергивает его из реальности и помещает в некое месиво очень неясных обстоятельств. И вместо того, чтобы осознать это сразу, затем оглядеться, оценить эти обстоятельства, он пытается разобраться в этом с помощью логики. Поэтому и выдаёт:       — Такого не может быть, — его голос твёрд, потому что он в этом уверен. — Хотя бы потому, что четырнадцать лет назад Кихёну было не пять, а восемь.       Это замечание действует на женщину всё равно что кнут, стегнувший перед ней по земле. И тогда она задумывается. Чем больше она думает, тем менее понятным становится выражение её лица. Испуг борется с неверием и злость находит сверху на замешательство. Хосок пока не понимает, для чего, но он готов вскочить и бежать отсюда. Мозгами готов — а тело всё ещё не слушается.       — Да что за вздор ты несёшь! — женщина таращится на него так, словно лишь секунду назад впервые увидела, причём сразу же в плохом свете. Её голос меняется до неузнаваемости. — Нет… всё это… не может быть такого… Если Кихёну было восемь, тогда Ён… стоп. Кихён... был старше? Разве он был старше? Тогда… кто…       Хосок наконец выдёргивает руку, как из раскалённых добела клещей. Он находит в себе силы, чтобы вскочить на ноги и слегка попятиться назад. Разъехавшиеся в сторону глаза буравят его насквозь. На мгновение всё опять замирает.       — Хватит! — женщина подаётся вперёд и хватается за край кровати. Её лишённые координации движения становятся ещё резче. — … не говори мне. Не говори мне такого! Что ты о себе возомнил?!       Она вдруг находит на тумбочке книгу, опрокинув стакан — тот падает с грохотом, но не разбивается — и швыряет её в Хосока, правда промахивается. Теперь он уже буквально отскакивает к стенке и прижимается к ней, похолодев всем телом от ужаса и шока. Тогда в его глазах всё резко мешается. Надрывный от отчаяния голос кричит — а он больше не разбирает ни единого слова. Женщина вскакивает с постели на пол и, шатаясь, пытается удержаться на ногах. На мгновение Хосоку кажется, сейчас она подойдёт и просто его задушит.       Но тут, к счастью, распахивается дверь. На крик прибегают два санитара и, стремительно оценив ситуацию, бросаются пациентке наперерез. Что они потом делают с ней, Хосок уже не видит, потому что закрывает глаза от накатившей на него тошноты и бессилия. Кто-то вопит о том, чтобы принесли дозу какого-то препарата и шприц, и начинается возня. Все говорят что-то своё: медсёстры, санитары, даже, кажется, какие-то случайные зрители из коридора — недавняя умиротворённость превращается в бесконечный гул. Но Хосок до сих пор может слышать только одно: как срывающийся женский голос продолжает выкрикивать одно слово — «хватит».       Хватит держать её? А вот и нет. Хватит ломать её мир на части.        — Ээй, Хосок, ты в порядке?.. — голос Кихёна доносится до него — через какое-то неопределённое время — расплывчатым и взволнованным эхом.       Он кое-как открывает глаза и понимает, что съехал по стенке и сидит теперь на полу, потеряв всякую упору и ориентиры. При виде обеспокоенного взгляда Кихёна прямо перед собой — нет, при виде него в принципе — в груди становится так тяжело и так больно, что в глазах сами собой собираются слёзы. Он хватает Кихёна за рукава и одними губами спрашивает: «Как? Ты знаешь и просто миришься с этим?» Ему трудно вообразить, что это может быть правдой.       — Не бери в голову, — успокаивает его тот. Несмотря на лёгкий испуг, в общем Кихён довольно спокойно воспринимает происходящее. Краем глаза Хосок замечает, что его мать, безвольную и скорее всего заснувшую под действием лекарства, медперсонал уложил на кровать и обступил со всех сторон. — Это всё моя вина. Я должен был подумать о том, что такое может случиться.       Ничего больше не говоря, Кихён отстраняется и протягивает ему руку. Хосок не понимает, как встаёт и как покидает палату, мигом наполнившуюся людьми. Но, нечаянно бросив взгляд на пол, в последний момент замечает то, что, ко всему прочему вдобавок, шокирует его ещё сильнее. И в коридоре снова нападает слабость. Минут пять он сидит на кушетке, устремив взгляд в пустую стену напротив, и совершенно никак не может охватить сознанием того, что только что произошло. Кихён ничего не говорит ему и ничего не объясняет. У него только вырывается, прежде чем он встаёт и уходит поговорить с пришедшим врачом:       — Возможно… теперь ты поймёшь, почему я предпочитаю молчать, а не говорить людям правду, которую те предпочли бы не слышать.       Время идёт: бесконечные минуты складываются из секунд — а Хосок сидит, опершись на спинку кушетки и бездумно глядя в потолок. И снова, он совсем не заботится о том, как выглядит со стороны. Для него всё становится каким-то отдалённым, и даже те люди, что снуют мимо, что косятся с недоумением на потерянного в своих мыслях человека — все они безумно далеко. Хосок жмурит глаза, смиряясь с той правдой, которую он всё-таки предпочёл бы скорее услышать от кого-нибудь, чем испытать на себе.       Он вспоминает книгу, что лежала на полу обложкой вверх, раскрывшись на середине. Единственную книгу в палате, которая ещё была у матери Кихёна в руках, когда они к ней зашли и про сюжет которой она, вроде бы, рассказывала. Перед тем, как выйти, он случайно прочёл её название, написанное большими, но бледными буквами, и оно до сих пор не идёт у него из головы. Это объяснило ему многое. Наверное, это даже испугало его сильнее, чем все недавние крики все вместе взятые. И Хосок понял, что в запутанных человеческих мозгах остаётся слишком много всего, о чём он не имеет ни малейшего представления.       Книга оказалась кулинарным руководством: на её обложке были нарисованы овощи в корзине и надпись гласила — «Еда для счастья: десять основ здорового питания».