Sick Boy

      Говоря по правде, Хосоку не совсем понятно даже теперь, как и почему это может быть так сложно — расстаться с человеком раз и навсегда.       В какой-то момент своей жизни, пройдя через множество конфликтов со множеством разных людей, он считал себя тем, кто смирился: отношения всегда заканчиваются разрывом, во всяком случае, для него; ему казалось, что он научился спокойно воспринимать фразы вроде «давай попробуем остаться друзьями» или «жаль, что ничего не вышло». И наконец, Хосок натренировал свою систему психологической защиты до такой степени, что приобрёл способность без остатка стирать из памяти любого, о ком не считал нужным помнить, о ком просто не хотел помнить; и всё это — лишь бы уберечь себя от страдания, не мучиться бессонницей и не выть волком от сердечной пустоты.       Для того человека, которым он долгое время считал себя: абсолютно безнадёжным в отношениях с кем бы то ни было и в любом случае обречённым на одиночество — до сих пор кажется непостижимым то, что связь, возникшую между ним и Кихёном, никак не получается разорвать.       Казалось бы, чего сложного? — Хосок проделывал подобную манипуляцию уже не один раз и выяснил, как это работает. Нужно только закрыть глаза, затем сказать: «так будет лучше» — и обязательно улыбнуться, после чего усилием воли избавить себя от всех воспоминаний о человеке, один образ которого, на мгновение всплывший в сознании, отзывается резкой судорогой в груди. Нужно сбросить с души камень, уничтожив вообще все все следы былого присутствия этого человека в жизни: рядом с собой и уж тем более внутри себя — в конце концов, начать бесстыдно лгать себе о том, что его не существовало вовсе, никогда и нигде. Эта ложь внушается с благой целью: ради спокойствия в душе, ради спасительной иллюзии счастья. Чтобы двигаться дальше с улыбкой, а не давить без конца слёзы, подступающие к горлу при малейших мыслях о прошлом, чтобы не дать сожалениям себя задавить — необходимо проявить жестокость и уничтожить это прошлое без остатка.       Но почему в этот раз ничего не выходит? Почему, даже когда Хосок уверен: он уже смирился с тем, что им с Кихёном всё-таки необходимо пойти разными дорогами и ничего с этим не сделать, надо жить дальше — даже, пожалуй, именно тогда — он вздыхает, улыбается, и в эту же секунду его сердце сдавливает с новой силой. Под рёбрами разверзается дыра: он чувствует, что задыхается, и не может этого выносить: глаза полны слёз, ему так больно, он не может думать ни о чём больше, он не может шевелиться, он не может это принять.       Это удивительно и жутко: то, как Кихён умудрился в нём засесть, причём, сразу во всём его существе — Хосок хранит его образ не просто как плоское воспоминание внутри головы. Он знает его не одними лишь нейронами мозга, но и телом: на нём оставило свой след каждое касание, объятие и поцелуй, который невозможно повторить ни с кем другим; рецепторами в носу: потому что запах Кихёна, его кожи и его волос уникален — может, Хосок преувеличивает, но он уверен, что даже его сердце билось как-то по-особенному, когда Кихён находился рядом: в любой момент, что бы тот ни вытворял — и больше никогда не забьётся так без него.       Глупость, да? — а ведь когда-то Хосок отвергал от себя людей, что бросали его от банальной скуки, тех, что изменяли ему по глупости, и даже тех, которые просто не смогли найти с ним общий язык: их всех ждала одна и та же участь — быть забытыми и беспощадно вычеркнутыми из его жизни вплоть до того, что он даже переставал помнить их имена. И вот теперь, после всего этого, Хосок вдруг накрепко привязался к человеку, который причинил ему боли гораздо больше, чем все те люди вместе взятые, и даже, местами, вполне намеренно. Привязался так сильно, и сам не может понять, почему.       Имя Кихёна он уже ни при каких обстоятельствах навсегда не забудет, даже если ему придётся ещё бесчисленное количество раз стукнуться головой и потерять всю остальную память.       Улицы, по которым Хосок бредёт в рассеянном луной сумраке, тихие и какие-то неестественно пустые. Создаётся впечатление, будто кроме него и Кихёна больше ни одной живой души не осталось в этом мире. Хосок бы не чувствовал себя таким потерянным, таким безнадёжным и одиноким сейчас, если бы встретил хоть силуэт, мелькнувший среди резких контуров переулка — но единственную компанию в этой напряжённой туманной ночи ему составляют его же собственные мысли.       «Вот я идиот, — думает он, минуя вереницы панельных фасадов и завистливо поглядывая на окна, за которыми разливаются тепло и свет. — Вместо того, чтобы выгнать Кихёна из своего дома, я оставил его там — а сам на эмоциях пошёл чёрт знает куда. Время за десять, холодно что капец, и что же мне делать?..»       В расстройстве он приземляется на ближайшую скамейку. И поскольку нет больше палящей лихорадки в теле, ветер ощущается как надо: забирается под куртку и пробирает до костей. Но в остальном, как ни странно, Хосок чувствует себя неплохо. После того, как его чуть не вывернули наизнанку, — он чувствует себя на удивление легко отделавшимся. Поплотнее укутавшись и собравшись с мыслями, он начинает думать.       Как он должен поступить в сложившейся ситуации, не забыв про совесть? Разве бросить Кихёна, когда тот страдает, когда испытывает такое страшное отчаяние и душевную боль — это не эгоистично?.. Но с другой стороны, Кихён ведь сам сказал ему: «ты ничем не можешь мне помочь» — и что Хосоку остаётся делать?.. Если он уйдет, то окажется в своих глазах эгоистом, если останется — Кихён всё равно назовёт его эгоистом, так не всё ли равно?..       Вообще, тот факт, что Кихён недвусмысленно дал понять: он не хочет, чтобы их отношения продолжались — неужели этого мало для того, чтобы бросить все колебания и расстаться с ним уже наконец? Задумавшись, Хосок понимает — каким бы это ни казалось странным — мало. Мало для него и даже для самого Кихёна. Всё дело в том, что между ними существует нечто, что сильнее всех слов и крепче любых рациональных желаний — то, что невозможно ни осознать, ни внятно объяснить.       «… мы продолжим встречаться вновь и вновь. Будем находить друг друга повсюду, даже поклявшись больше никогда не встречаться» — скорее всего, Кихён прав: здесь не тот случай, когда можно просто взять и пойти разными дорогами, бросив на прощание пару слов. Кихён выразился фразой «мы должны поставить точку» — это значит, что между ними должно произойти некое переломное событие — лишь тогда всё можно будет считать решённым и однозначным. Кихён даже показал ему, каким он представляет себе это событие — но Хосок не принял его искажённую перспективу, поэтому он обязан придумать что-то другое. Донести до Кихёна свои намерения и, что важнее, заставить того поверить в них.       Но вот только ему бы самому решить для начала: а что он, собственно, намерен делать?.. Думая об этом, Хосок впервые за долгое время, возможно даже впервые в жизни, хочет взять в расчёт не только совесть и беспокойство о чужом благополучии, но и свою собственную жизнь: её ценность, направление и будущее, которое может её ждать при том или ином исходе. Он больше не хочет жертвовать собой ради кого-то другого. Он намерен найти своё счастье — свой собственный путь, на котором ему не придётся ощущать себя человеком, который бессмысленно и впустую растрачивает время, отведённое ему в этом мире.       Решительно отгоняя мысли о Кихёне, Хосок вспоминает про песню с кодовым названием «Истина», которая для него — буквально воплощение надежды на лучшее будущее, хранилище всех самых светлых чувств; кажется, ещё совсем немного, и они с Чжухоном доведут её до совершенства.       Но потом он вспоминает, что без Кихёна эта песня никогда бы не появилась на свет, даже идеи для неё не возникло бы; да чего там — более того! — не будь Кихёна, и скорее всего он бы не вернулся к музыке в принципе. Потому что именно Кихён был тем, кто первым в него поверил и кто вселил в него веру в то, что это дело — то самое, которым он обязан всерьёз заниматься по жизни. Кихён ведь не всегда манипулировал его чувствами, в более светлые дни он произносил множество умных слов, которые помогли Хосоку понять себя — тех слов, за которые он по-настоящему ему благодарен. И ясное осознание того, что не одни сплошные провалы, но и многие успехи были прочно связаны с присутствием Кихёна в его жизни, делает всё запутанным и сложным.       Кажется, что единственный способ всё распутать — быть полностью искренним с самим собой. Хосок уверен: как только он поймёт, что на самом деле испытывает к Кихёну и как намерен поступить с их общей памятью: выбросить её, если всё-таки получится, или оставить — тогда же он и найдёт верное решение.       В любом случае, теперь всё зависит только от него.       Хосок облокачивается на спинку скамейки, разглядывая мутное небо над собой. А затем внезапно осознаёт не самую радостную вещь: ничего, вероятно, не изменится, даже если он проторчит тут до самого рассвета, ломая мозги. Как протирание штанов поможет ему что-то понять в себе? — это бесполезно. Но что же тогда делать, посоветоваться с кем-то? — а c кем? Чжухон не ощущает себя экспертом в области отношений, так что от беседы с ним вряд ли будет много толку; Хёнвона Хосоку просить неловко, потому что формально они вроде как ещё в ссоре; о том, где и чем занят Хёну, толком неизвестно уже довольно давно; ну а Минхёк… Минхёк может оказаться полезен в одном случае из трёх — но в оставшихся двух Хосок не может ручаться, что тот не сломает ему психику своими теориями и рассуждениями на психо-философские темы.       А кроме того, Минхёк — явно не заинтересованное лицо, а значит у него не будет стремления дать по-настоящему ценный совет. Хотя, если так подумать, то вряд ли вообще хоть кто-то заинтересован в том, чтобы Хосок выяснил свои отношения с Кихёном, кроме него и Кихёна, разумеется — вариантов, получается, нет.       Хосок натурально воет сквозь зубы, запустив пальцы в волосы — и уже ощущает подступающую к нему пульсирующую мигрень. Чтобы отвлечься хотя бы ненадолго от размышлений, он решает проверить телефон: там обнаруживает пропущенный, как ни странно, от Минхёка. Что тому могло понадобиться, ещё и в такое время?..       — Эй, хён, — начинает Минхёк беззаботно, стоит только связи установиться, — Кихён сейчас с тобой?..       — И для чего тебе это знать? — Хосок невольно морщится, почему-то у него не выходит просто ответить «нет».       — Дело в общем такое...у меня сейчас на руках его телефон. И я не уверен, что Кихён знает об этом. Скорее всего он думает, что тот потерялся… Успокой его, если что, скажи, что это я его взял.       Хосок изумленно моргает. За весь вечер он не слышал от Кихёна ничего насчёт потерянного телефона, но если вспомнить, и правда ни разу не видел, чтобы телефон был у того в руках. Что, вообще-то, довольно странно: несмотря на то, что Кихён, вроде бы, почти ни с кем не общается, он почему-то довольно часто проверяет почту. Сегодня Хосок ни разу не видел его уткнувшимся в экран, но как-то не предал этому значения.       Ясное дело, тот не был обязан рассказывать ему о своих проблемах, он мог просто посчитать это неуместным — и особенно только что им было совсем не до этого — но Кихён не выглядел озабоченным или расстроенным, даже пока они были в больнице. Лично Хосок бы не смог вести себя, словно ни в чём не бывало, потеряв настолько ценную вещь.       — Как вообще телефон Кихёна оказался у тебя? — решает он выяснить.       — А, это забавная история. Сегодня днём, отправившись к нуне с заявлением об увольнении, Кихён как-то умудрился забыть его на столе в комнате отдыха. Я заметил это и подумал, что будет не очень хорошо оставлять ценную вещь у всех на виду, поэтому взял: думал, что подожду Кихёна и отдам. Но они с начальницей выясняли отношения слишком долго, мне вдруг позвонили, у меня возникли дела — и я ушёл из ресторана, случайно забыв о том, что уношу телефон с собой.       — Ты знаешь, как это называется?.. — Хосок хмурит лоб. — Воровство.       — Но я же его друг, а друзья не воруют друг у друга, — оправдывается тот. — Тем более, разве я звонил тебе не потому, что хотел как можно скорее вернуть то, что случайно забрал?.. Я же не мог как-то связаться с самим Кихёном и сказать, чтобы он не волновался. Ты не перезванивал мне слишком долго, я боюсь, что тот уже успел себя извести.       Хосок решает не разубеждать его в этом. Он решает вообще никак это не комментировать.       — Почему ты просто не оставил телефон охраннику?.. — и всё-таки он пытается выяснить ход его мыслей.       — Я не доверяю никаким нашим охранникам, кроме тебя, — звучит ответ.       — Судя по всему, ты вообще никому у нас не доверяешь, раз уж решил, что оставленная на виду дорогая вещь может куда-нибудь деться. Я уверен, весь персонал в курсе, как выглядит телефон Кихёна, и никто бы его всё равно не взял. Может быть, Кихён даже специально его оставил, а ты всё испортил.       — Окей, я просто хватаю всё что не приколочено — остановимся на этом, — Минхёк долго не терпит его наезды. — Как бы то ни было, я готов вернуть его назад при первой же возможности. И будет лучше, если ты его заберешь.       Хосок вопросительно хмурит брови, как-то не подумав о том, что Минхёк всё равно не видит выражения его лица. Хотя, на самом деле, это может оказаться очень кстати... Такое внезапное обстоятельство займёт его хоть чем-то и, возможно, даже сможет помочь.       — Ты дома?.. — Хосок не даёт ему даже слова вставить. — Я могу приехать сейчас.       — На улице уже стемнело и довольно сильно похолодало, так разве это не может подождать хотя бы до утра? — удивляется Минхёк. — Я уверен, ничего с Кихёном не станет после ночи без телефона…       — Да мне просто заняться нечем.       Даже если Минхёку и захотелось о чём-то спросить на секунду, он не спрашивает.       — Ну, дело твоё, конечно… — непонятно, почему, но в его голосе проскальзывают радостные нотки. — Я всё равно спать ложится пока не собираюсь. Приезжай.       В последний момент Хосок вспоминает про Хёнвона и открывает рот, чтобы задать вопрос о нём — но Минхёк уже кладёт трубку. Впрочем, само собой, что Хёнвон тоже не будет спать: он всегда ложился спать поздно, когда они общались, и теперь тоже вряд ли изменяет своим привычкам. В любом случае, почему Хосок волнуется об этом? Они же вроде разобрались между собой достаточно для того, чтобы отнестись друг другу с уважением или по крайней мере спокойствием, если встретятся. Хосоку хочется в это верить. Потому что никаких новых конфликтов в эту дурацкую ночь он просто не перенесёт.       Метро ещё работает, так что по нужному адресу он прибывает быстро и без происшествий.       Честно говоря, Хосок до последнего не знает, собирается ли рассказывать Минхёку что-то о сложившейся ситуации, а если и собирается — то как много. Хватит ли ему духа попросить о совете?.. И правильно ли вообще будет вот так вмешивать во всё это дело кого-то постороннего?.. Или же он обязан исключительно сам со всем разбираться?.. Хосок долго топчется около станции, погрязнув в размышлениях — на улице, тем временем, становится ещё холоднее. Тогда он находит за углом автомат с горячими напитками и берёт там кофе с молоком, чтобы прогреть застывшие внутренности. Но банка оказывается слишком горячей, Хосок даже умудряется обжечь пальцы об неё ещё перед тем, как открыть. И передумывает пить — решает, что сделает это потом, как только со всем закончит.       Насколько сильно кофе остынет? Как много времени к тому моменту пройдёт?..       Против воли Хосок чувствует нервозность, когда входит в подъезд. Он ведь просто телефон пришёл забрать! Поднимаясь по лестнице, он уже абсолютно уверен, что спасует и не скажет Минхёку ничего. И не только потому, что не подберёт нужных слов или ему будет стыдно — но и потому, что где-то в глубине души он ему всё-таки не доверяет. Пускай иногда Минхёк говорит очень умные вещи, но ведь он тоже — манипулятор, ещё похлеще Кихёна. Чёрт знает, что вообще творится у этого человека в голове.       Нет. Никому нельзя доверять сейчас. Неважно, с плохими или хорошими намерениями, все люди будут высказывать свои точки зрения, основанные на их же опыте: а ведь они же никогда не были на его месте, они не представляют, на что похожи его переживания и чувства, все они просто другие, совсем другие — и если Хосок хочет понять, что испытывает сам, то он, как раз наоборот, должен ограничить себя от чужого влияния. И что за проклятый замкнутый круг! Получается так, что сейчас он не может чувствовать себя вполне комфортно ни с самим собой, ни с окружающими.       За два этажа до нужного Хосок слышит странные звуки наверху — и замирает, вцепившись в лестничный поручень. Он уверен, что это был крик: не вопль о помощи или панический визг — а яростный выпад: словно наверху кто-то грубо и неразборчиво рявкнул. Следом хлопает дверь. Встревоженный, Хосок прислушивается к тишине до тех пор, пока снова не начинает слышать звуки человеческих голосов: теперь те доносятся приглушённо, едва-едва. Очевидно, наверху кто-то с кем-то разговаривает, хотя уж куда вероятней — ругается. Хосоку очень хочется верить, что это не имеет и не будет иметь к нему никакого отношения.       На лестничной клетке перед нужным ему этажом он вдруг натыкается на Хёнвона: и похоже, что совсем не случайно — тот стоит в позе томительного ожидания, прислонившись к подоконнику и, судя по реакции, ждёт именно его. Как Хосок и предполагал, тот только дежурно кивает в знак приветствия, как малознакомому человеку. Он останавливается.       — Минхёк немного занят сейчас, он не может выйти, — объясняет Хёнвон и вытаскивает из кармана то, что действительно, абсолютно точно, является телефоном Кихёна. — Держи.       Хосока приводят в замешательство две вещи: равнодушный, даже слегка заспанный вид бывшего друга, а также резкие голоса, которые по-прежнему рвут тишину в подъезде, доносясь прямо — без всякого сомнения — из квартиры Минхёка. Конечно, сильнее всего сбивает с толку контраст этих вещей. В воздухе стоит смесь звуков, которую можно описать примерно как «звуки скандала»: громкие, грохочущие и смешавшиеся — они явно никак не вписываются в картину предсонного часа, а Хёнвон и вовсе делает вид, как будто их нет. Правда, когда Хосок наконец косится на дверь, тот всё-таки доказывает, что он не глухой и что это не галлюцинация — перехватывает его взгляд и качает головой.       — Что-то ещё?.. — и добавляет взглядом, теперь тебе лучше уйти.       Но что-то мешает Хосоку уйти. По меньшей мере, — банальное любопытство. Если Хёнвон говорит, что Минхёк занят — значит он в квартире, значит, кричащий голос вполне мог быть и его голосом. Но Хосоку трудно поверить в то, что Минхёк способен ругаться, он вообще не представляет его скандалящим всерьёз, а не просто для поднятия шума. Кажется, ему уже приходилось видеть Минхёка рассерженным — но это было давно и, возможно, неправда.       Учитывая, насколько высокомерно Минхёк относится к людям и как спокойно, даже отстранёно ставит себя в общении, представить ситуацию, в которой кто-то вывел бы его из равновесия, получается с большим трудом. Потому что обычно, когда Минхёк не кривляется, он предпочитает быть выше собеседника и умнее его. А проявление чувств, в особенности гнева — это очевидная слабость, которую он прежде никогда себе не позволял.       И Хосок бы ещё мог понять, если бы Минхёк поругался вот так с Хёнвоном. Потому что когда встречаешься с человеком — если они реально встречались, а не мутили воду всё это время — связанное с ним воспринимается острее, а значит и сильнее задевает за душу. Но Хёнвон стоит тут, перед ним — он, очевидно, не имеет к происходящему ни малейшего отношения. Но тогда что же случилось?       — Ты пришёл не в самое лучшее время, — Хёнвон бурчит, морщась и отводя глаза: только теперь Хосок читает по его сдавленной интонации, что тот очень даже напряжён и, кроме того, специально заставляет себя игнорировать шумы сверху. — Впрочем, это всё равно тебя не касается. Так что, прекрасная возможность потренироваться.       — То есть?.. — Хосок не улавливает смысл последней фразы.       — … потренироваться не совать нос в чужие дела, и даже, возможно, не смотреть в ту сторону, — Хёнвон опять ловит его ускользающий взгляд. — У тебя собственных беспокойств-то по горло, займись лучше ими.       — И почему ты решил, что у меня есть какие-то проблемы? — Хосок отзывается машинально, как будто ещё не выучил эту провокацию: говорит самое глупое, что только мог сказать — и тем самым с головой выдаёт себя — он ничего не может поделать, ему просто не нравится, с каким назиданием Хёнвон это произнёс.       — Если тебе нечем заняться в такое позднее время, кроме как по городу шататься за вещами, которые могли бы подождать и до утра, рискну сделать вывод, что у тебя всё не слишком радужно.       Хёнвон мог бы добавить: но мне плевать — однако он не добавляет. Несмотря на сдержанный тон, в его словах не ощущается злобы, насмешки или осуждения. Хосок почти поддаётся искушению поделиться с ним тем, что его мучает и гложет, хотя обещал себе не делать этого. Он просто вдруг отчётливо осознаёт необходимость поговорить хотя бы пару минут, хоть с кем-нибудь. И если Хёнвон дружелюбен к нему, это удачная возможность: наверное, Хёнвон всё-таки лучше, чем Минхёк.       … но проблема в том, что он не может просто взять и начать обсуждать свои проблемы, когда буквально в пяти метрах, за закрытой дверью, происходит невесть что. Его удивляет, что Хёнвон с таким выразительным равнодушием таранит взглядом пространство, строя совершенно не озабоченный происходящим вид. Но потом, правда, подъезд на какое-то время погружается в тишину, голоса замолкают — и Хосок почти соглашается с тем, что ему в самом деле нечего тут делать, надо просто махнуть рукой и уйти.       … но потом он слышит, как что-то влетает в дверь с обратной стороны и разбивается об неё с пронзительным звоном. Тут уже даже Хёнвон не может оставаться непоколебимым: отстраняется от подоконника и нервозно косится наверх. Хосок тут же отметает все мысли об уходе. Он ничего не может поделать с собой, его это напрягает.       — Что случилось? — голос сам собой приобретает жёсткие нотки.       Хёнвон всё равно отказывается отвечать. Его раздирают две мысли: очевидно, он пытается решить, вмешиваться или нет — и к каждой, судя по всему, подбирает какой-то очень весомый аргумент, поэтому долго не двигается с места, лишь кусая губы и нервно передёргивая плечами. Хосок плюёт на него и, не слушая возражений, поднимается по лестнице. Когда он преодолевает последнюю ступеньку, то слышит голос — не принадлежащий Минхёку — который сразу же узнаёт:       — … да ты всю жизнь так относишься к другим людям, словно они ничерта не представляют из себя! Кто ты такой, чтобы смотреть на всех, как на мусор?!       … впрочем, Хосок и сам должен был догадаться. Существует только две ситуации, когда даже самый невозмутимый человек способен слететь с катушек: если имеет дело с тем, кого любит, или же…       — Когда Чангюн ругался с Кихёном, это было совсем другое, — произносит Хёнвон, неслышно подойдя к нему со спины. — Я уверен, что не стоит лезть в чужие разборки лишь в одном случае: когда дело касается разборок внутри семьи. И в конце концов… что насчёт этих двоих, то корни их взаимной ненависти залегают настолько глубоко, что уж точно не нам стоило бы пытаться их раскапывать. Они хранили зло друг на друга годами, ещё с подросткового возраста: то огрызались, то скрещивали пронзительные взгляды — но в то же время, я в этом почти уверен, характеры не позволяли им поругаться по-настоящему вплоть до сегодняшнего дня. Только представь, сколько желчи накопилось в них за это время… Возможно, стоит просто дать им наконец всё это выплеснуть.       Похоже, что Минхёк всё-таки рассказал Хёнвону кое-что о своём прошлом, и даже куда детальнее, чем Хосоку. Потому что Хосок представлял отношения сводных братьев как некий холодный нейтралитет или вынужденное смирение с существованием друг друга — но со слов Хёнвона всё это больше похоже на бережно хранимую под сердцем, сочащуюся ядом ненависть, которой нужен был только повод, чтобы вырваться и зажечь пожар открытой вражды.       — Что вообще Чангюн забыл здесь в такой час?.. — хмурится Хосок, неспособный взять в толк, как же ему так везёт всё время оказываться в очагах чужой драмы, едва только он берёт передышку от своей собственной.       — Ну а мне-то откуда знать… я решил не подслушивать.       Хосок качает головой. Чангюн и Минхёк — определённо, два самых холодно-невозмутимых человека, которых он когда-либо встречал в своей жизни, но ведь именно такие и взрываются сильнее всего, стоит их довести. Люди, которые не хотят показывать своих чувств, просто не умеют этого делать или считают это неправильным — в тот момент, когда скопленных в душе эмоций и невысказанных фраз становится настолько много, что уже просто невозможно держать всё в себе, — они просто выплёскивают всё за раз абсолютно бесконтрольно. И чёрт знает, к чему это может привести.       — Ты в своём уме?.. — шипит Хосок на Хёнвона. — А если они друг друга покалечат?       — По-твоему, они смогут? — хмурится тот, прислушиваясь к словам из-за двери, которые опять стали едва разборчивыми. — Изнеженные дети из богатой семьи, они даже если и подерутся — зрелище будет не впечатляющее. Разумеется, не мне это говорить, но факт есть факт: Минхёк дерётся как девчонка. А второй так вообще — ходячая болезненная бледность…       — Вот именно, — Хосок вздрагивает и не может понять, почему его вдруг охватывает такой стремительный ужас. Сердце тарабанит от беспокойства, хотя кто его просил?..       — Я хочу сказать… ну даже если и украсят они друг друга парочкой синяков — подумаешь, ещё никто от подобного не умирал, — объясняет Хёнвон свою точку зрения, удерживая его от вмешательства крепкой хваткой за плечо. — Уж если им вдруг и вправду придёт в голову морды друг другу набить — пускай бьют. Это их выбор, как выяснять свои отношения, — он вдруг презрительно морщится. — Они, что б их, здоровые, взрослые люди, а ты вовсе не универсальный ангел хранитель, чтобы всех подряд кругом оберегать от их же глупости.       — Да в том-то и дело, чёрт, что не здоровые, — нервы Хосока пульсируют, мозги активно соображают, и он всё-таки кладёт руку на дверную ручку. — У Чангюна сердце больное: вдруг его сейчас внезапный приступ хватит, он возьмёт и копыта откинет — ты хочешь, чтобы Минхёка в тюрьму потом посадили?..       Хёнвон смотрит на него широко раскрытыми глазами: очевидно, что слышит об этом впервые. Но зато это прекрасно знают и Минхёк, и уж разумеется сам Чангюн — так какого же чёрта они там творят?! Решив не медлить больше, Хосок резко распахивает дверь — на самом деле, ему бы следовало сделать это чуть-чуть пораньше.       Прямо с порога он становится свидетелем бурной сцены: возможно, до этого момента всё ограничивалось криками и летающими по воздуху вещами — но именно теперь скандал выходит на новый уровень. Чангюн, секунду стоящий к Хосоку спиной в позе, которая явно не предвещает здесь никому ничего хорошего — в позе высокого старта — резко срывается с места, чтобы налететь на Минхёка, который в другом конце коридора давит его прямым взглядом сверху вниз. Не в силах держать при себе руки, видимо, Чангюн хватает чужую рубашку и рывком тянет её на себя.       — И почему тебе настолько нужно быть таким?! — очевидно, что это у него в первую очередь тут истерика. — Почему вообще всем надо быть такими?!       Лицо Минхёка, которое всего мгновение назад выглядело каким-то оцепеневшим, искажается. Он дёргается всем телом, стоит только рукам Чангюна прикоснуться к нему — как будто эти руки вызывают в нём чуть ли не отвращение — он сдирает их с себя, крепко схватив чужие запястья и сжав их. Чангюн, впрочем, не сдаётся и метко заряжает Минхёку каблуком по колену.       — … ты мерзок! Почему ты настолько мерзок, кто научил тебя этому?!       Нет, это уже не просто истерика, это прямо-таки нервный срыв в самой бурной его стадии. Но Хосока даже особо не удивляет такой поворот событий: после всего, что он уже видел, он подозревал, что самообладание Чангюна способно приказать долго жить в любой момент. Опять же, для сдержанных типов вроде него, стоит всего лишь один раз сорваться — душевное равновесие расшатается так, что придётся очень долго потом уравновешивать. Особенно если после первой проблемы, которая годами капала на мозги и в конце концов спровоцировала резкий всплеск эмоций (в данном случае, в лице Кихёна), остались ещё другие.       Чангюн очевидно с трудом понимает, что делает и говорит: он целиком отдаётся желанию орать, крушить и размахивать свободными конечностями; у Минхёка куда больше контроля над собой и ситуацией. Он не выносит беспорядочного натиска слишком долго: на его лице мелькает что-то, какая-то холодная и мрачная жестокость — он выбирает момент, выбрасывает руку и наносит меткий, расчётливый удар, возможно даже и не один — уже в следующую секунду Чангюн ударяется спиной о соседнюю стенку и сразу съезжает по ней на пол с коротким, сдавленным вздохом. Всё происходит так быстро, что Хосок не успевает даже сообразить толком, что происходит.       Не двигаясь с места, Минхёк смотрит на Чангюна в упор взглядом, выражения которого нельзя разглядеть, но от парализующего влияния которого нельзя укрыться; каждый мускул в его теле оцепенел, а всё тело как-то странно шатается, как будто охваченное очень крупной дрожью.       Липкая тёмная капля стекает с носа Чангюна — и в тишине ударяется об пол.       Хосок наконец понимает, что пора бы прекращать всё это — и Хёнвон, к счастью, тоже. Словно не заметив ничего, наплевав на боль и на кровь, Чангюн вскакивает — но прежде чем он накидывается на Минхёка снова, Хосок успевает подбежать, схватить его сзади и за руки и скрутить их у него же за спиной. Впрочем, проклятый Чангюн сдаваться не собирается: он брыкается и вырывается так, будто от этого зависит его чёртова жизнь — вряд ли он спрашивает себя, что вообще Хосок тут делает, и едва ли его голова занята чем-то, кроме выжигающей всё злобы и дикого стремления пустить врагу кровь. Вот и лишний пример того, до чего гнев способен довести адекватного человека.       — … ты всю жизнь смотрел на меня так, словно я был пустым местом! — он так кричит, что лишь чудом не срывает голос. — Ты относился ко мне с пренебрежением, смеялся надо мной по любому поводу — но что я вообще тебе сделал?!       Минхёка держать не приходится: он стоит на месте, злобно таращась перед собой и не делая даже попытки двинуться — и Хёнвон просто проводит ладонью по его дрожащему плечу в успокаивающем, плавном жесте. Затем встаёт чуть-чуть впереди полубоком, как бы в стремлении защитить, но не особо-то уверенно: должно быть, молится на Хосока, чтобы тот справился со своей частью задачи и ему не пришлось вставать на пути взбешенного Чангюна. Ага, вот тебе и болезненная бледность.       — Тебе так нравится унижать меня, втаптывать в грязь любое моё слово и всё, что бы я ни делал?! — неясно, откуда у Чангюна столько сил, но если он закончит этот вечер не в больнице, психушке или участке, то это будет чудом. — Ты получаешь такое громадное удовольствие от презрения к другим?!       Хосок без понятия, кому он может тут помолиться — как обычно, никто ему не поможет — есть только он один против стихийных, но оттого не менее точных пинков и толчков: ему уже где-то раз пять влетело, и один раз довольно сильно всё тем же грёбаным каблуком грёбаных сапог не менее грёбаного и ещё к тому же явно поехавшего Чангюна. В этого кретина что, бесы вселились? — когда Хосок имел с ним дело раньше, то Чангюн не был, наверное, и вполовину таким сильным, как сейчас. В прошлые разы Хосок даже не напрягался, когда хватал и прижимал его к стенке — но теперь внезапно проигрывает в противостоянии один на один: ещё чуть-чуть, и тот вырвется, а этого никак нельзя допускать.       Задней мыслью раздумывая о том, как бы его угомонить, Хосок даже думает грешным делом треснуть головой обо что-нибудь — но в конце концов, решает не добавлять тому в жизни болячек, собирает все силы в кулак и резко встряхивает брыкающееся в захвате тело, чтобы лишить его равновесия. Затем орёт почти ему в ухо, не разжимая рук:       — Да перестань вести себя как истеричка! — и тянет его назад. — Я почему-то думал, что ты умнее.       Чангюн перестаёт вырываться и вдруг обмирает, но вряд ли из-за того, что эти слова его как-то всерьёз задели. На него просто вдруг нападает сокрушительная и парализующая слабость: ноги подкашиваются, и он падает на колени, с громким хлопком уперев дрожащие ладони в линолеум. Хосок буквально видит, как обмякают его мышцы одна за другой. Тогда он пугается: а вдруг это в самом деле приступ? — впрочем, дыхание у Чангюна ровное, хотя и крайне тяжёлое. Кроме того, он всё-таки не спешит хвататься за грудь, а смотрит перед собой в пол, видимо собирая в кучу свои разъехавшиеся мозги. Хосок на всякий случай продолжает стоять над ним, не исключая возможности открытия второго дыхания.       — Просто взгляните на это, — пока Хосок переводит дух, Хёнвону приспичивает взять слово. Встав между враждующими сторонами, он обращается будто не к ним, а к какому-то невидимому зрителю, — люди, казалось бы, вышли из уважаемой и обеспеченной семьи, получили приличное воспитание, образование — а всё равно не придумали способа выяснить отношения лучше, чем мордобой.       «У меня чувство, что в некоторых ситуациях просто невозможно по-другому, — произносится в голове у Хосока ненароком. — Или люди просто не понимают по-другому».       — И что мы будем делать? — Хёнвон по очереди вглядывается в лица всем присутствующим — Минхёк абсолютно никак не реагирует, всё так же и пребывая в яростном ступоре, а Чангюн усиленно прячет глаза в пол.       — Не знаю, — Хосок пожимает плечами. — Может, полицию вызовем?..       Такое предложение заставляет Чангюна нешуточно перепугаться: дёрнувшись, он вскидывает голову и таращится снизу вверх в искренней панике, всё ещё балансируя на своих обострённых нервах: похоже на то, что его рассудок всё же встаёт на место — это требует на удивление мало времени. А кровь, кстати, так и течёт у него из носа, впрочем довольно медленно: густые бордовые капли скатываются с подбородка по одной и падают вниз, пачкая воротник рубашки. Вряд ли сломано что-то, просто лопнул сосуд. Глядя на эту картину, Хосок не сдерживает усмешки, вполне добродушной и даже без издевательства: «шучу» — и уже собирается продолжить, но…       — Это твоё отношение к собственной значимости виновато, — ни с того ни с сего, просыпается Минхёк. Отодвинув в сторону Хёнвона, который даже опомниться не успевает от неожиданности, он продолжает: — Оно всегда было виновато.       Хосок задерживает дыхание — так, только не надо. Опешив, Чангюн очень громко сглатывает и опять приковывает к Минхёку всё внимание: но теперь уже доводящее до ступора напряжение занимает в нём место ярости. Потребовалось действительно много времени, чтобы Минхёк нашёл нужные слова, но судя по тому, какое впечатление они производят, ожидание не проходит даром.       — Ты говоришь, будто я — надменный, презрительный человек, — каждое слово звучит, как тщательно оттеснённое, высеченное из камня, идеально сложенное и меткое. — … но не ты ли — тот, кто всю жизнь смотрит свысока на других?       Минхёк чуть приподнимает брови: «А?» — и его взгляд кипит неподдельным осуждением. Хосок понимает, что битва кулаков закончилась, толком не успев начаться, — началось противостояние слов. То есть, разнимать никого больше не придётся — но так ли это хорошо? Правильно подобранные слова могут нанести даже больший вред, чем удары, а сдержать их так же просто, как чьи-то зачесавшейся руки, у него явно не получится. Впрочем, не это ли Хёнвон подразумевал, когда говорил, что этим двоим нужно «выплеснуть всё»?       — Ты… тот, кто всегда обожал тыкать людям в лицо своей исключительностью, — бросает Минхёк, будто плюнув. — Человек, который как будто специально живёт для того, чтобы всех раздражать и — самое поразительное — абсолютно не понимает этого.       — О чём ты вообще?.. — Чангюн инстинктивно подаётся назад.       — Где бы ты ни оказался и кого бы не встретил… каждому человеку ты стремишься доказать изо всех сил, будто в его жизни есть что-то, за что он обязан стыдиться. Сначала Кихёну, а после отцу, дяде и даже персоналу «Пьяной вишни» Хосоку-хёну и наконец мне — ты абсолютно в каждом видишь что-то, что можно осудить, за что сказать людям, что они «мерзкие», назвать их поступки «неправильными». Ты ходишь и всё сияешь во все стороны своими «чистыми помыслами», которые сводятся к тому, чтобы изменить людей вокруг под свои представления, заставить их чувствовать себя… просто-напросто ущемлёнными на твоём фоне. Разве нет?       Хосок не видит выражения лица Чангюна — но ему достаточно видеть, как его плечи вдруг сгорбились, чтобы понять, насколько сильно того придавил этот монолог.       — Ты делаешь всё, что тебе хочется, и лезешь всюду — даже туда, где ты никому не нужен, и даёшь советы, о которых тебя абсолютно никто не просил, — продолжает Минхёк, встав посреди коридора и сложив на груди руки, при этом яростно царапая ногтями свои же предплечья. — Настало время открыть, что ты живёшь в своём собственном мире, который не имеет вообще ничерта общего с реальностью! Кто же дал тебе право ходить и говорить, как всё должно быть? Не тебе решать это, не тебе!       Уловив даже секундную слабость в голосе — этот резкий скачок интонации — Минхёк спешит прерваться и взять себя в руки. Чем спокойнее его голос, тем внушительнее звучат слова — хотя ему это не нужно, чтобы надавить на Чангюна сильнее: тот уже выглядит так, словно его стукнуло с размаху по черепу и парализовало, он ничего не может ответить.       — Нравится показывать всем, какой ты добрый и как сильно печёшься о других? — Минхёк кривит губы. — Думаешь, люди будут любить тебя за это? Неужели, по-твоему, мне должно быть какое-то дело до твоей доброты и до твоей жалости?.. — и всё-таки, он явно с большим трудом справляется с собой. — Да ты же… у тебя у самого нет за душой… ничего. Абсолютно ничего! Ноль. Ты ведь, на самом-то деле, ничего в этом мире не добился, а всё, чего добился, — потерял. И почему же кто-то должен слушать такого человека? Зачем, даже будучи на чёртовом дне, ты ведёшь себя так, будто тебя непременно ожидает в будущем хоть что-то хорошее?       Хосок не сразу понимает, в чём дело: его сердце вдруг пропускает удар от этой, самой последней, фразы, и что-то болезненно тянет в груди. Перед глазами встаёт нечто: какой-то очень давний, уже полузабытый образ, оттеснённый в памяти вспышками — это заставляет Хосока оцепенеть, а его кожу — покрыться холодной дрожью. Горло сводит, будто бы от слёз или обиды. Но Хосок пока ещё не понимает, на кого обижен и за что.       — А ты и правда в это веришь?.. — Минхёк подходит ближе, чтобы Чангюн не смог избегать его взгляда. — Будто что-нибудь измениться, станет иначе, если пожелать?.. Или что ты сможешь повлиять на мир, если станешь ходить всюду и говорить людям, как плохо они поступают?.. На самом деле все люди такие, какие есть, — ничего никогда не меняется. И ты сам тоже тот, кто ты есть, — не пытайся себя изменить! Хватит вести себя так, словно ты не такой, как все, словно ты лучше, чем другие, это так раздражает!       Ненадолго воцаряется тишина, в которой слышно одно лишь тяжёлое дыхание Минхёка. Ему всё-таки не удаётся держать себя в руках — личная обида стремительно рвётся сквозь аргументы, искрами вырываясь в воздух. Что касается Чангюна, то тот как будто вообще не дышит. Хёнвон смотрит на потолок с таким вконец задолбанным видом, словно ему уже вообще на всё тут наплевать. Хосок не знает пока, с какой целью, но он выходит из-за спины Чангюна и встаёт немного сбоку от него.       — Твой отец — конченый мерзавец, — произносит Минхёк ни с того ни с сего, даже не став давить нервный смешок, — а моя мать — стерва, которая считает, что от всего на свете можно откупиться деньгами, — он наклоняется над Чангюном, покачивая головой из стороны в сторону, — меня тоже не ждёт в этой жизни ничего хорошего… Разумеется, как и тебя. В этом нет ничьей вины, просто мы вышли из мира, где личная выгода стоит превыше всяких духовных ценностей. Не мы это придумали и не нам это исправлять. Оставь надежды на лучшее для мира своих фантазий… чтобы не было потом так больно осознавать, что я был прав.       Хосок ощущает себя так, будто что-то с грохотом падает у него внутри — и сразу следом за этим сознание взрывается целой россыпью ярких вспышек. Слова Минхёка вдруг накладываются на какие-то другие слова, проходят через него так, как будто тот говорит их именно ему, а не сидящему на полу Чангюну — Хосок отчётливо чувствует, как в глазах встают слёзы.       — Скажу ещё раз: люди не меняются, — шепчет Минхёк, всё ещё продолжая качать головой, как будто его заело. — И тебе тоже никого не изменить: ни окружающих, ни тем более себя. Не пытайся быть другим, не пытайся вести себя по-другому! — ты ведь всё равно окажешься там... где должен был оказаться... с самого начала.       Хосок не понимает, что с ним происходит. Глядя вперёд, он больше не видит Минхёка перед собой. Не видит. Перед ним — совсем другие люди с другими голосами и с другими лицами, вот только говорят они практически то же самое, только ещё ядовито скалятся с отвращением, в то время как Минхёк просто пытается вразумить. Или же… внушить.       «Когда ты вырастешь, станешь таким же наркоманом, каким был твой отец».       «Вы взяли грех на душу, ваша семья всегда будет жить в бедности».       «Ты безнадёжен, никто никогда не полюбит тебя».       Хосок сглатывает подступившие к горлу слёзы — а следом с ним происходит что-то странное. Раньше он никогда не мог дать отпор голосам, что втаптывали его в грязь. Он мог лишь стоять и молча слушать их, позволяя им проникать в сознание — и в итоге они засели в нём так глубоко, что даже много лет спустя всё ещё продолжали всплывать время от времени, беспощадно искажая его представление о себе. Но в этот раз всё иначе. Хосок даже не думает, он просто делает шаг вперёд — и пихает Минхёка в плечо ладонью, чтобы тот распрямился. Минхёк немного выше него, но Хосока это мало волнует. Он всё равно смотрит сверху вниз.       — Извинись, — срывается с его губ. Он не тот, кто станет обвинять Минхёка в чём-то. Но точно не позволит ему говорить подобные вещи. Никому больше не позволит.       — Чего это ты?.. — изумляется тот. Затем косится на Чангюна. — Мне не за что извиняться.       Хосок закусывает губу. Ждёт ещё несколько секунд, ничего не отвечая. Что ж, если так, то ему и нечего отвечать. Он размахивается и отвешивает Минхёку хлёсткую пощёчину: звук удара надолго повисает в полупустом коридоре эхом — на белой щеке остаётся след.       — И… и ты туда же?.. — бормочет Хёнвон, побледнев.       — Ну кто-то же должен был это сделать, — отзывается Хосок на удивление спокойным тоном.       Минхёк таращится на него округлёнными глазами, не рискуя повернуть голову. Не очень-то понятно, больно ему было или нет — должно быть, он просто настолько оцепенел внутри, что уже и не чувствует боли. Хосок думает так, но внезапно видит — он готов поклясться в этом — как одна-единственная слеза, появившись в уголке глаза, прокатывается у того по щеке и падает на пол.       — Аащ, боже, ну когда это всё уже кончится?! — Хёнвон театрально взмахивает руками и, плюнув на всё, исчезает в комнате.       Не говоря ни слова, Чангюн встаёт и уходит за дверь.       — Я не думаю, что ты в душе такой уж плохой человек, — произносит Хосок, поддавшись какому-то неясному чувству, стиснувшему его сердце от взгляда на всю эту картину. — Не знаю, у кого ты научился переносить на других свою собственную боль, даже знать не хочу — но хватит, прекращай. Очевидно, по-моему, для чего ты это делаешь, — и ничего хорошего в этом нет.       — Думаешь… я лицемер? — бормочет Минхёк, всё ещё избегая его прямого взгляда. На лице у него царит какое-то странное, совершенно не читаемое выражение. — Что ж… может быть, в некотором смысле.       Он проходит через коридор к той же комнате, в которой исчез Хёнвон, но прежде чем войти, на мгновение задерживается. Хосоку не нравится эта заминка.       — Если хочешь взглянуть на настоящего лицемера, — его взгляд всё ещё направлен куда-то в пространство, — там, на телефоне Кихёна, есть кое-что интересное — обязательно посмотри.       Хлопает дверь, а Хосок стоит ещё какое-то время на прежнем месте, осмысляя эти слова. На самом деле он слишком измотан сейчас, чтобы думать о том, что те значат. Ему нужно хорошенько проветриться и остыть, поэтому, как только Хосок выходит из квартиры, он нацеливается прямиком на лестницу с желанием как можно скорее убраться отсюда — и никак не ожидает, что по пути ему придётся споткнуться об растянутые поперёк прохода ноги.       — Да что б тебя! — шипит он, чудом не свалившись.       У Чангюна не находится достаточно сил, чтобы уйти или даже чтобы сделать пару лишних шагов хоть с этого самого прохода — покинув квартиру, он прислонился к стенке рядом с дверью и там же съехал на пол, запустив пальцы в волосы, а взгляд тупо вперив в пустоту. Его фигура выглядит обессиленной: тело брошено на пол и лишено энергии — он будто механическая кукла с разряженной батарейкой, не способная ни шевелиться, ни что-либо чувствовать. Чангюн никак не реагирует на то, что Хосок на него наступил, даже не поднимает голову.       Бросив ругаться, Хосок останавливается. Отчего-то он резко передумывает уходить.       — Как всё вообще… дошло до такого? — спрашивает Чангюн заторможенным голосом, то ли у него, то ли у себя, то ли у богов и Вселенной. Хосок пожимает плечами.       — Последние несколько месяцев я часто задаю себе тот же вопрос.       Тот слегка поворачивает голову и смотрит на него, непонятно с каким выражением, и ничего не отвечает. Затем, чуть оживившись, спешит слизать запёкшуюся кровь с губ. Рожа у него сейчас, конечно, оставляет желать лучшего.       — У тебя есть салфетка? — спрашивает Хосок, поддавшись невесть откуда взявшемуся приступу заботливости.       — По-твоему, если бы у меня была салфетка, я бы не догадался ей воспользоваться? — дерзит тот, правда без особого чувства. Хосок отказывается от желания пнуть его, пока есть такая возможность, и идёт назад в квартиру.       Есть кое-что, что до крайности бесит его в сложившейся ситуации. Это не имеет прямого отношения к Минхёку и словам, что тот говорил Чангюну, но становится понятно именно благодаря ним. Наверное, даже не сказать что именно бесит — а скорее уж обижает, может быть даже слегка стыдит. Конечно Хосок сейчас не в том состоянии, когда он может позволить чему-то подобному себя задевать, но всё-таки, это — неприятно.       Он проходит всё по тому же коридору мимо двери в комнату, из-за которой теперь доносятся голоса, отмахивается от желания подслушать, что Минхёк с Хёнвоном там друг с другом обсуждают, и идёт на кухню. Там Хосок спешно оглядывается, прикидывая, где он может найти то, зачем пришёл. К счастью, у Минхёка в квартире всё банально и просто, то есть все вещи лежат именно там, где должны лежать по логике — и салфетки находятся в салфетнице на краю стола.       … а самое бесячее здесь то, что на самом-то деле Хосок знал, какой-то частью души он уже давно всё прекрасно понимал; и может быть, даже ещё с самого начала понял — но постарался отбросить эту мысль, поскольку та была для него просто возмутительна и даже отвратительна. Но сейчас-то уже — чего морщиться? Он вздыхает. Ничего не изменится, если он прекратит отрицать и просто признает.       Он слишком отчётливо видит в Чангюне себя. Но не себя настоящего, конечно, — а себя чуть помладше, может быть периода конца школы или колледжа. Это были его какие-то случайно брошенные слова, высказанные мысли, даже жесты и взгляды — замечая их, Хосок не мог избавиться от наваждения: воскрешал в памяти, казалось бы, навечно забытый образ того себя, который уже с достаточным опасением относился к людям и ко всему миру в принципе, но ещё не успел окончательно разочароваться в своих светлых надеждах и мечтах. Того себя, который пока что не прошёл сквозь боль предательств и не в полной мере ощутил горький вкус безнадёжности. Того себя, у которого были пылающие, живые глаза — а не уставшие и блеклые, как сейчас.       Дело-то, наверное, было даже не в Кихёне. Хосок мог встретиться с Чангюном абсолютно при любых обстоятельствах — и всё равно возненавидел бы его. Потому что терпеть не мог ни одну из версий себя, которые пытался навсегда утопить в забвении. Встречаться с Чангюном каждый раз — это было как будто видеть собственное ненавистное прошлое: душу, ещё не испорченную болью и всякой мерзостью — невинную душу, которую Хосоку никогда не вернуть. Только теперь он больше не боится прошлого. Он уже ничего не боится. Поэтому, вернувшись в подъезд, весьма бесстрашно швыряет в Чангюна салфетками.       — Кровь перестала идти, так что мог бы и не утруждаться, — бурчит тот, пытаясь вытереться, без особого успеха. Хосок понимает, у того это вырывается не со зла, а от стыда больше, поэтому он и не обижается. — К тому же, она ведь сухая, много ли толку…       — Я хотел в неё плюнуть, жаль что передумал, — но удержаться от колкости всё-таки сложно.       Чангюн что-то там булькает в ответ, высморкавшись. Хосок сам не знает, чего ещё ему от него надо, но не торопится уходить. На секунду его посещает мысль, впечатляющая своей шокирующей дерзостью — впрочем, Хосок вполне способен понять, какая логика её породила. Как бы там ни было, Чангюн, всё же, вполне вероятно — единственный человек на всём белом свете, который способен представить себе, что он чувствует. И если с кем разговаривать о своих проблемах и просить совет, то однозначно с ним. В теории, очень даже логично — но на практике, конечно, всё иначе. Вот так просто взять и завести вдруг подобный разговор — слишком дико. Пропасть, разделяющая его с Чангюном, остаётся широка, несмотря ни на что, а у Хосока нет ни решимости, ни сил, ни даже особого желания сокращать её.       Тем не менее, он не уходит. Он просто хочет спросить у него, всё ли в порядке, как там сердце, как там нервы — непонятно зачем, просто так. Или понятно, но какая, в общем-то, разница. Но всё-таки, Хосок не спрашивает.       — Никогда бы ни подумал, что Минхёк попытается разбить кому-то нос, — вот что он говорит, задумчиво глядя куда-то в потолок.       Чангюн усмехается. Он молчит довольно долго, разглядывая окровавленные салфетки так, как будто в них действительно есть что-то интересное.       — Тебе не понять, — вырывается у него, наконец.       Хосок фыркает, ощутив подступившее к горлу раздражение. Затем передёргивает плечами и бросает в Чангюна взгляд, за которым не скрывает того, насколько уязвлён:       — Ну разумеется, куда уж мне понимать! — закатывает он глаза, резко отвернувшись и уже готовясь уйти прочь. — Кто я такой, чтобы понять что-то… ага, конечно! Всё вокруг всё понимают, один я ничерта не понимаю, ну разумеется, как же иначе!       Чангюн издаёт странный звук, как будто кашляет — Хосок снова поворачивается к нему, стоя теперь на верхней ступени лестницы. Тот убирает салфетки в карман и, всё так же сидя на пыльном полу подъезда, произносит, мягко и отчётливо:       — Спасибо, — тогда до Хосока доходит, что то был не кашель, а смех.       — Если что, то не надумывай себе чего-нибудь лишнего: я вовсе не из-за тебя его ударил, — спешит он объясниться. — А скорее, ради себя самого. Давно ведь уже мечтал Минхёку по лицу проехаться за всё хорошее…       — Ваах, — вырывается у того нечленораздельный звук. Чангюн наклоняет голову, уперев её на локоть, и неожиданно скользко улыбается. — Это что ещё за повадки цундере?       Хосок не знает, что такое «цундере», и что-то ему подсказывает, это очень хорошо, что он не знает. Он вдруг замечает, что Чангюн смотрит на него как-то иначе в эти секунды — как именно и что это значит, он пока ещё не может сказать, но отчётливо замечает эту перемену в отношении, как будто призма, через которую они смотрят друг на друга, искажается.       — Вообще-то, я другое имел в виду, — голос Чангюна становится спокойным и мягким, и честно говоря Хосок ещё не слышал, чтобы он говорил с кем-либо подобным голосом. — Спасибо за то, что удержал меня — вот что. Представить не могу… что случилось бы, останься мы с хёном только вдвоём… не знаю, что со мной было в тот момент, и не хочу знать, что я мог бы натворить в том состоянии. Сейчас даже как-то и не верится, что то действительно был я…       — Зато теперь будешь понимать, — фыркает Хосок, вполне способный представить, как тот себя чувствует, — что так бывает. И не станешь осуждать людей, когда от избытка эмоций им вдруг сносит крышу. Иногда это не что-то… что можно целиком контролировать. И тем более совсем не то, что хочется испытывать на самом деле. К таким вещам… лучше относиться с пониманием.       Чангюн как-то грустнеет прямо на глазах, причём очень заметно: становится ещё более обессиленным, каким-то потерянным и даже, кажется, виноватым — слова Минхёка, судя по всему, болезненно отзываются в нём. Если подумать, то у Минхёка были аргументы, которые при желании можно назвать частично, в некотором смысле, правдивыми — но Хосок не собирается об этом думать. Пускай Чангюн сам анализирует своё поведение и решает, что в нём было правильно, а что — нет.       — Прости, — и он всё-таки произносит, в конце концов, это. Не очень-то ясно, за что конкретно он извиняется, может быть, за всё, что только способен вспомнить. Хосок коротко мотает головой, ему становится его почти что жаль и даже хочется что-нибудь сделать, чтобы эта очень печальная, всё ещё частично заляпанная кровью рожа стала чуть менее печальной.       Хосок вспоминает про банку кофе у себя в кармане — он, вообще, не особо-то хотел его пить изначально, а просто думал согреться (но минувшие события так его расшевелили, что теперь это явно лишнее) — вернувшись к Чангюну, Хосок опускается на корточки и протягивает банку ему. Тот косится с недоверием, как если бы это была не банка, а какая-нибудь ручная граната — но всё равно неуверенно вытягивает руку, с очевидным намерением убрать её назад, если вдруг выяснится, что он что-то не так понял.       — Да держи ты, — Хосока слегка пугает его недоверчивость. — Он остыл уже, конечно, но всё равно выпей — полегчает.       Чтобы не видеть того, как Чангюн тупо пялится на банку — как будто граната прямо на его глазах стала чеком на миллион долларов — Хосок встаёт и, ничего не говоря, уходит. Он задумывается: помог ли ему этот эпизод как-то решить свои проблемы? — нет, но, как ни странно, на душе полегчало. По многим причинам. Всего так не объяснить, но в общем-то Хосок даже рад, что оказался здесь в такое время.       Хотя похоже, что ещё рано делать вывод: едва оказавшись на улице, он слышит торопливые шаги позади себя, топот по лестнице — и останавливается прежде, чем чужая рука хватает его за рукав. Хосок невольно закатывает глаза. Это ведь всё равно что иметь дело с брошенной собакой. Один раз приласкаешь — не отвяжется. Странная ассоциация. И всё же вопрос, с которым Чангюн решил пристать к нему, нешуточно удивляет.       — Слушай, ты… — пауза. Долгая пауза. — Ты ненавидишь меня?..       «Ещё один, — Хосок чуть не произносит это вслух. — Да что вы все заладили?..»       Ему хочется развернуться к Чангюну и громко у него спросить: что ты имеешь в виду, когда говоришь о ненависти? Что, чёрт возьми, ты вообще подразумеваешь под этим проклятым словом? Что это такое — ваша ненависть, в которую вы все так отчаянно верите? Впрочем, Чангюн хотя бы спросил, в отличие от Кихёна, поинтересовался его мнением. Но всё равно ведёт себя так, будто знает ответ.       — Ненавидишь ведь… да?..       Вообще это интересный вопрос, сложность ответа на который обнаруживает себя в сравнении. Хосок не готов признать даже теперь, что избавился от своих отрицательных чувств к Чангюну — но если так подумать, то причин злиться на Чангюна у него меньше раза так в три, чем на того же Кихёна. И если Хосок признает, что ненавидит Чангюна, то это автоматически будет значить, что он ненавидит Кихёна в три раза сильнее. Даже если он признает, что злоба на Чангюна в нём умерла уже где-то наполовину, он всё ещё обязан считать, что Кихён ему примерно в полтора раза более противен. И если только он скажет, что Чангюн вообще абсолютно никак не вызывает у него негативных чувств… — но он не скажет, просто не скажет. У Хосока уже голова начинает болеть от этих математических вычислений, поэтому он говорит просто:       — А какая тебе вообще разница?       Он поворачивается, но Чангюн избегает смотреть ему в глаза. Лицо у него всё ещё грустное, просто жуть какое грустное — хоть прямо сейчас садись и рыдай. Он что, специально на жалость давит?       — Как тот, кто… — он с трудом произносит эти слова, — как человек, который… всю жизнь пытался делать одни только правильные вещи, чтобы всегда быть на хорошем счету у хороших людей… и был твёрдо уверен, что главное правило поведения в обществе основано на том, что нужно доставлять окружающим как можно меньше неудобств, стараясь при этом быть полезным всюду, где это возможно…       — К чему ты ведёшь?.. — Хосок обрывает его.       — Когда ты… кажется, только и думал всё время о том, как бы привести всё, что только можно, к лучшему виду… и оказаться в конце концов в том окружении, которое ценит и полностью принимает тебя, — Чангюн сам вдруг прерывает свою мысль, будто теряет её, чтобы вставить: — На самом деле, мне никогда не нравилось конфликтовать с людьми. Просто… иногда это… тоже сказалось более правильным решением.       — Слушай, — Хосок снова вынужден остановить его, потому что теперь он чувствует себя как-то даже неловко под этим внезапным потоком откровений. — Тебе что, поговорить больше не с кем?       Чангюн смотрит на него в упор секунд десять — в глазах мелькает что-то полузабытое истерическое, но тут же затухает.       — Я похож на человека, которому есть с кем разговаривать?.. — спрашивает он очень серьёзно. Затем отводит взгляд, будто разочарованный, и почти отворачивается. — Да в общем… забудь.       На Хосока что-то вдруг находит — он и сам без понятия, что это. Он не может дать Чангюну уйти так просто — подаётся вперёд и хватает его прямо за плечо, а после рывком разворачивает на себя. Тот смотрит смешавшимся взглядом, кусая губы чуть ли не до крови, чтобы сдержать подступившие к горлу эмоции. Нельзя, всё-таки, отпускать людей на все четыре стороны в таком состоянии.       — Договаривай, раз начал! — повышает голос Хосок, с деланным раздражением.       — Я говорю о том, когда ты… — разрешение продолжить вызывает у того явное облегчение. Слегка помявшись, он продолжает во втором лице: — Просто когда… когда ты... вот так проживаешь всю жизнь, вроде как не делая ничего плохого… и сознательно не желая людям никакого зла… и когда ты просто надеешься, что твоё отношение однажды окупится… и в конце концов кто-нибудь обязательно примет тебя… поможет… вытащит из... одиночества…       Чангюн осекается на этом моменте: смотрит мутными глазами в пространство, погрязнув в том, что уже сказал, и боясь произносить вслух то, что там логически вытекает дальше — не хочет встречаться с этим лицом к лицу. Но Хосок и сам знает, что дальше, ему не трудно продолжить.       — … однажды ты оглядываешься по сторонам, чтобы понять одну вещь: ты всем противен, — он хорошо понимает, что Чангюн должен теперь чувствовать. — Все осуждают тебя… и думают, за что бы побольнее задеть. Друзья вдруг перестают быть друзьями… люди, которых ты любишь, предают твои чувства… все твои надежды рассыпаются в пыль… вера терпит крушение… ну что-то типа такого, да?       — И чем больше ты стараешься… чем отчаяннее пытаешься всё исправить… сохранить хотя бы то крошечное, что осталось, — Чангюн явно не настроен шутить. — … тем хуже всё становится. Всё хуже и хуже, с каждым днём. В какой-то момент, никого не остаётся рядом. Вообще никого. Ты оказываешься совсем один…       — Совсем — это насколько?.. — интересуется Хосок, приподняв брови, скорее для того, чтобы не давать происходящему скатываться в окончательную драму. — Я имею в виду, «совсем» — довольно относительное слово…       — В моём случае совсем — это значит совсем, — произносит Чангюн неожиданно резко.       Хосок сдаётся. Вздохнув, он протягивает руку и ободряюще похлопывает Чангюна по плечу. Тот вглядывается в его лицо совсем уже расплывшимся взглядом, возможно прося о поддержке, хотя скорее уж выискивая подвох. Не обнаружив подвоха, Чангюн неуверенно шагает вперёд, и Хосок ощущает его руки у себя на груди — но сам смотрит мимо. Судя по всему, Чангюн быстро смущается и опускает голову, прислонившись лбом к его куртке. Дрожащие пальцы крепко цепляются за кожаную ткань и тянут её вниз.       — Говорят… со временем всё становится лучше… и постепенно… ты забываешь. В конце концов, смиряешься. И уже не так больно, не так горько в душе. Ты… отпускаешь, — неясно, о чём конкретно он бормочет, хотя Хосок потихоньку догадывается. — Понимаешь, насколько глупо тратить нервы и силы на душащую скорбь о том, что совсем никак от тебя не зависит… уж тем более о том, что ещё с самого начала было сплошной глупостью… — он делает короткую паузу, сглатывая. — Мне обещали, что я забуду… я верил, что всё однажды пройдёт… — Чангюн находит в себе силы ещё один раз взглянуть на Хосока: в этом взгляде всё искажено и разломано. — Так почему… почему… сколько бы времени ни прошло, эта боль всё равно возвращается?.. Почему я никак не могу избавить себя от неё?       Хосок молчит, всё так же и глядя куда-то поверх чужой макушки, не опуская голову — но догадывается, что в глазах Чангюна собрались слёзы. Тот скулит, захлёбываясь в словах и чувствах, всё его тело вздрагивает — он вдруг виснет на нём, лишившись сил, но Хосок не отталкивает его и даже не шевелится. Он смотрит на небо. Тёмно-синее туманное небо без единой звезды и, втайне от Чангюна, думает о своём.       — Я так скучаю, — шепчет тот, ухватив короткую паузу между всхлипами. — Я… всё равно не могу забыть это. Не могу сделать вид, будто бы ничего не произошло. Я… чёрт, я так сильно любил его.       Больше он ничего не говорит. Да и нечего говорить тут уже, наверное. Хосок чувствует себя странно: в том, что Чангюн открыто рыдает, прислонившись лбом к его плечу, есть что-то очень сюрреалистическое. Происходящее не вызывает отвращения, жалости или испуга, но… просто не особо понятно, как на такое в принципе реагировать. Хосок стоит, наверное, очень долго вот так, без движения, пока Чангюн оставляет на его многострадальной, многое уже повидавшей куртке, все свои слёзы. Его всхлипы, которые сначала были громкими и надрывными, становятся постепенно всё ровнее и тише.       — Прекращай, — Хосок не выдерживает только когда понимает, что того отпустило, и он висит на нём просто так, чтобы растянуть момент. — У тебя что, совсем нет гордости?       Чангюн наконец снова смотрит на него — а затем улыбается самой невинной улыбкой с оттенком внезапной безмятежности.       — Гордость… — повторяет он. — Мне кажется, гордость делает людей одинокими. Так что даже если… если я выгляжу глупым или жалким в чьих-то глазах, я всё равно предпочту быть искренним в своих чувствах с теми людьми, рядом с которыми нахожусь… чем позволю возникнуть недомолвкам, — Чангюн задумывается ещё ненадолго, а затем добавляет, глядя куда-то вбок: — Люди, привыкшие скрывать свои чувства из гордости, обычно… очень сильно страдают.       Хосок демонстративно вытирает мокрое пятно на куртке ладонью. Он старается что-то сделать с комом, резко вставшим в горле, но ком никуда не идёт, а только тяжелеет. Чангюн протирает глаза, после снова становится похож на себя обычного, спокойного, сдержанного человека, правда всё-таки с опухшим лицом и запачканным кровью воротником. Чего у него точно не отнять, так это способности быстро успокаиваться.       — Ты… не бери сильно в голову, — произносит он извиняющимся тоном, отойдя на почтительное расстояние. — Мне просто правда нужно было… немного поныть перед кем-нибудь… скажем так, для души.       — Полегчало?.. — интересуется Хосок вполне искреннее.       — Более чем, — тот разминает шею, стараясь напустить на себя непоколебимый, может быть даже равнодушный вид. Но затем вдруг выдаёт: — Знаешь, я как-то никогда и не думал, что может быть так приятно разрыдаться у кого-то на плече. Непередаваемое ощущение.       Лицевые мышцы Хосока, кажется, сами собой формируют какую-то жуткую гримасу после подобной фразы, и он морщится, дёргая своим изнасилованным плечом. Чангюн подмигивает ему, совсем чуть-чуть — но он отчётливо это видит — уголки его губ на мгновение поднимаются, но затем он вдруг выпаливает:       — И кстати, — лицо тут же становится непроницаемым. — Ты можешь думать обо мне вообще что хочешь. Считать меня жалким и слабым, мою веру — глупой, слова — наивными. Ты в праве смотреть на меня как на ребёнка, который ничего не понимает в жизни и творит одну сплошную чушь ради ещё большей чуши. Смейся надо мной сколько влезет, чувствуй превосходство и высокомерие, если тебе так хочется. Не думаю… что меня колышет твоё отношение.       Он вдруг смотрит почти с вызовом — и Хосок теряется. Честно говоря, ему уже давно не хотелось думать о Чангюне ничего плохого, да и вообще не хотелось думать о нём, если честно, — и так было о чём и о ком. Может быть, Чангюн всерьёз уверен, что Хосок на дух его не переносит. Или же он просто оправдывается. Ну не может ему быть не стыдно за то, что он так расчувствовался — вот и делает вид, будто для него такое в порядке вещей. Хосок закатывает глаза.       — Да не мне ты должен был сказать это, придурок, — сердится он, — а Минхёку. А то ведь… всё сидел, таращился молча, как будто поверил его мерзким словам…       — Я не поверил, — Чангюн мотает головой, вернув на лицо улыбку. — Просто… мне всегда нужно много времени, чтобы подобрать подходящие слова. Иногда… даже слишком много.       — Запоздалое срабатывание?.. — Хосок изображает в голосе жалость. — Настолько долго думаешь над остроумным ответом, что упускаешь момент — а когда слова сложились, то уже плевать, в кого их швырнуть?       — Ты что, обиделся? — Чангюн заставляет их взгляды встретиться, и Хосок ненадолго цепенеет.       Впервые, когда он смотрит в эти глаза: те, что гораздо темнее, чем небо у них над головами, но не хранят никакой мрачной тайны за собой — Хосок не чувствует холода. На секунду он оказывается захвачен их необыкновенным, подвижным блеском. Его возмущает то, как Чангюн открыто смеётся над ним одними этими глазами, — это выходит у него даже лучше, чем у Кихёна, потому что за взглядом Кихёна всегда стояла бездонная, бездушная пустота. Но в глубине глаз Чангюна спрятано столько всего живого, что становится непонятно, как этот человек вообще способен держаться на людях таким отстранённым и закрытым.       — Это относится не только к словам, — вдруг продолжает он, практически шёпотом. Грусть пронзает его голос на секунду позже, чем кипящий омут взгляда, — Я всегда… всегда слишком поздно осознаю вещи, которые должен был гораздо раньше осознать. Мои ошибки… порой, они длятся годами.       — А потом что? — дёргает Хосока спросить.       — Когда я понимаю, — Чангюн закусывает губу. — Я твёрдо знаю, что больше никогда в жизни не совершу эту ошибку вновь. Я… не из тех, кто позволяет два раза бить в одно и то же место.       Хосок горько усмехается. Он-то как раз не может этим похвастаться. Какие бы осознания он ни делал, это не оберегает его от того, чтобы во второй или в третий раз наступить на одни и те же грабли. У него однозначно проблема с тем, чтобы учиться на своих ошибках.       — Чангюн, — Хосок впервые обращается к нему по имени, и это обращение ставит в неловкое положение их обоих. — Что значит, по твоему… быть «хорошим человеком»?..       Тот растерянно моргает — и Хосок быстро жалеет о том, что задал именно этот вопрос. Нет, наверное… это всё-таки не то, что он хотел бы слышать. Он собирается с мыслями.       — А впрочем, забудь… Лучше скажи мне, что же такое ты понял. К какому конкретно выводу пришёл, чтобы не повторять свою ошибку?       — К какому именно выводу? — тот теряется ещё сильнее.       — Ты знаешь, о чём я говорю, не прикидывайся.       Лицо Чангюна вытягивается: задумавшись ещё на секунду, он понимающе кивает. Затем потирает пальцами подбородок, вероятней всего, подбирая слова. Хосок заметил, что паузы перед его ответами затягиваются во многом по той причине, что ему доставляет явное удовольствие говорить слишком уж складными, красивыми фразами.       — Если тебе и правда интересно знать, — произносит тот, наконец. — Вывод, который я сделал… что ж, — на его губах мелькает короткая, светлая, но при этом какая-то натужная улыбка. — Мне кажется… знаешь, люди испытывают друг к другу множество очень странных чувств. Некоторые из них греют сердце, но некоторые могут серьёзно ранить… мы рвём себя сами достаточно, — Чангюн вдруг смотрит на Хосока неожиданно серьёзно и прямо, — поэтому нам не стоит позволять другим людям причинять нам боль, как бы сильно мы их не любили.       Хосок медленно, задумчиво кивает. Даже если эти слова что-то и задели в его душе, он не покажет этого.       — Полегчало? — спрашивает тот, тем временем, пародируя его же недавний вопрос.       — Более чем, — Хосок специально отвечает всё тем же ответом.       Он мог бы добавить ещё «спасибо», но обходится без этого — Чангюн и сам всё понимает, наверняка. Всё-таки, как бы Хосок ни относился к этому, они друг друга по-настоящему хорошо чувствуют. Даже если бы Чангюн не был с ним сейчас таким искренним, Хосок всё равно бы его понял — и ему самому можно не произносить лишнего, чтобы всё стало ясно как день.       Странное дело: они, вроде как, должны были оказаться истощены после всего, что произошло — но оба ощущают вдруг какой-то невообразимый душевный подъем. Чангюн пристально смотрит куда-то за границы реальности, в его взгляде пылает решимость. Хосок смотрит в своё ближайшее будущее, и его охватывает испуг. Впрочем, он всё же наконец-то осознаёт, что ему предстоит сделать уже в ближайшие несколько часов. Чангюн косится с жалостью, собираясь что-то сказать — но замолкает, потому что Хосок швыряет в него колким взглядом.       Теперь он справится со всем сам.       — Ну ладно-ладно, — разводит тот руками.       — Береги себя, — говорит Хосок, намекая, что на этом разговор можно считать законченным.       — Да свидимся ещё, — подмигивает тот, проходя мимо и слегка поддевая его плечом.       — С какой стати?       — Предчувствие, — на этот раз улыбка Чангюна растягивается максимально. Искорки пляшут в его подвижных глазах.       «Только в твоих мечтах», — бурчит про себя Хосок, провожая взглядом его удаляющуюся спину. Нет, всё-таки он Чангюна больше не ненавидит. Но это совсем не значит, что он хочет ещё как-нибудь с ним встречаться. Если так подумать… разные они. В чём-то похожи — но слишком многое их отличает. Во всяком случае, Хосок точно не был в свои двадцать лет таким самонадеянным.       На часах немного за полночь. То есть, утра ещё вагон времени. Хосок бредёт по пустым ночным улицам, и почему-то его больше не беспокоит ни ветер, ни отсутствие людей. Он просто делает шаг за шагом, целиком погружённый в раздумья. А как только достаточно переваривает в себе всё то, что сказал ему Чангюн, вспоминает про последние слова Минхёка. Недолго думая, Хосок находит, куда присесть, и достаёт телефон Кихёна, который во время всей этой суматохи сунул в карман. На этот раз он даже не испытывает какого-то особого стеснения от того, что так просто вторгается в чужую личную жизнь. Но его кое-что удивляет.       Он уверен, что телефон Кихёна до этого всегда был запаролен. Но прямо сейчас пароля на нём нет. Хосок просто снимает блокировку — и видит то, что Минхёк очевидно хотел, чтобы он увидел. Несколько минут он внимательно изучает всплывшее на экране, и ему не требуется слишком уж много времени, чтобы всё понять.       Губы Хосока трогает невольная ухмылка. Буквально всё твердит ему одно и то же. И он знает, что не ему теперь уже отрицать очевидное. Он знает, что сделает.       Осталось только решить, как именно.

***

      Когда Хосок возвращается домой, небо всё ещё очень, очень тёмное — хотя ему кажется, что прошло много, по-настоящему много времени с тех пор, как он уходил — постояв около подъезда и тщательно вглядевшись в просвет между домов впереди, он замечает практически у самого горизонта оттенок светлого — различимый сквозь темнеющую пелену мерцающий солнечный блеск.       На часы вообще не хочется смотреть. Какой смысл? — всё равно не может быть никакого достаточно хорошего времени, чтобы сделать то, что он собирается сделать. Мысль о его замысле в любом случае: исполни он его во мраке ночи или в самый разгар дня — волнует ровно столько же, сколько коробит. Но, как бы то ни было, Хосок уже всё твёрдо решил. Поднимаясь по лестнице на нужный этаж, он не узнаёт себя и собственную совесть.       В каком-то смысле, это стоило бы назвать дерзким. В каком-то, — непостижимым. Наверное, довольно постыдным. И в конце концов, даже глупым.       Но Хосок думал об этом всю ночь и пришёл к выводу, что ему всё равно не придумать ничего лучше. Изначально он преследовал цель: что бы ни случилось, главное — не предать себя — но сейчас уже трудно сказать с уверенностью, что его решение ни в какой мере не является предательством; если так подумать, куда больше он позаботился о другом — сохранить себя и свои чувства. И это ведь не голос эгоизма или трусости, это просто попытка остановить разрушение того, что не должно разрушаться. Стремление к правде и собственной целостности. Как-то так.       Короче говоря, оправдывать себя можно хоть до бесконечности и какими угодно замысловатыми рассуждениями. Но ждать больше — незачем. Вздохнув, ещё раз прогнав весь план действий в голове, будто плёнку прокрутив, Хосок дёргает за ручку входной двери. Ему даже интересно, чем Кихён сейчас занят. Что он мог тут делать один в его квартире всю ночь?..       Ответ Хосока не удивляет — или, может быть, удивляет как раз потому, что он оказывается слишком простым и очевидным. Он находит Кихёна в комнате спящим прямо так, как его оставил: полураздетым, лежащим прямо поверх покрывала: и как всегда, тот умудряется каким-то невообразимым образом занять собой две трети довольно широкой кровати. Звуки шагов, которые Хосок даже не пытается сделать тише, не беспокоят его. Поддавшись секундному искушению, Хосок громко хлопает в ладоши — ноль реакции.       Худая, чуть ли не впалая грудная клетка мирно вздымается в такт размеренному дыханию. Лицо закрыто рукой, протянутой вверх, по направлению к подушке — но голова от подушки далеко — вторая рука странно подогнута, ноги разбросаны в стороны. Кихён как будто упал на покрывало и заснул в той позе, в которой оказался: она такая искривлённая, как будто падать ему пришлось с небоскрёба на асфальт, не иначе. Хосок даже не знает, с какой стороны подступиться, чтобы его разбудить. Одно лишь он знает точно — нельзя разглядывать его слишком долго. Просто не стоит.       — Ммм, — наконец, когда Хосоку приходит в голову потянуться и тронуть его за плечо, просто потому что плечи Кихёна всегда были очень чувствительными, тот подаёт признаки возвращения в реальный мир. Секунд тридцать он тратит на то, чтобы отодрать лицо от покрывала, ещё столько же — осознать, где он и с кем: — А, это ты.       Он произносит это с такой интонацией, будто на месте Хосока вполне мог оказаться и кто-нибудь другой. Или «А, это ты, и зачем я тогда проснулся?» — что-то такое. Но Хосок не чувствует, что тон Кихёна вообще хоть сколько-то волнует его сейчас. Он даёт тому время прийти в себя и начать адекватно соображать: пока, протирая слипшиеся глаза и принимая сидячее положение, Кихён не показывает ни тени волнения, даже малейшего интереса — словно это не он сколько-то там часов назад повесил на Хосока неизбежное обязательство решить их судьбу. И уж тем более не он ещё совсем недавно произносил слова, что звучали как вопли из глубин расколотой пополам души. Ничего такого: он просто уснул в тишине и просто проснулся.       Как ни странно, решимость Хосока это не глушит, а только укрепляет. Было бы куда хуже, если бы Кихён вонзился в него сейчас пронзительным взглядом и спросил «Ну и?»       — Слушай, — но он начинает вовсе не так уверенно, как хотел бы. Садится перед Кихёном на самый краешек кровати, сложив ногу на ногу и не удержавшись при этом от беспокойного жеста — перебирания пальцами. — Уйди, пожалуйста. Ты мне надоел и на нервы действуешь. Я много думал об этом и понял, что с меня…. хватит…. Я вообще-то долго терпел, но… больше не могу. Поэтому, просто уходи.       Кихён продолжает вести себя так, словно напрочь позабыл обо всём, что было вчера. Не так, будто он притворяется, что не помнит — Хосок уже научился определять, когда он притворяется — нет, у него всерьёз на лице написано: «Что ты несёшь, чего тебе надо от меня? Неужели ты только ради этого меня разбудил?» Но потом он начинает оглядываться, морщась: «Ах, точно, это же твоя квартира» — где бы душа Кихёна не витала этой ночью, она залетела очень, очень далеко от его тела и от этого мира и, судя по всему, до сих пор не вернулась назад целиком. Но всё же, после долгого ступора, до того наконец-таки доходит. Выражение лица с вялого меняется на просто равнодушное.       — Ты правда думаешь, это так можно решить? — выговаривает он наконец. — А если возьму и не уйду?       «Он прав, — Хосок кивает про себя, незаметно сжав кулаки. — Так ничего не получится, не стоило и надеяться».       — Подай толстовку, пожалуйста, — Кихён лениво дёргает подбородком, глядя куда-то ему за спину. Хосок оборачивается и находит её лежащей на полу около стенки.       Детали плана встают перед глазами, но как-то не стыкуются. Не такой реакции он ожидал, совсем не такой. Всё ещё продолжая держать толстовку в руках и мять её, пока Кихён наблюдает за этим с серьёзным недоумением, Хосок пытается решить, как ему действовать. Как же можно внушить что-то серьёзное человеку, которому внезапно оказывается пофиг?       — Я всего этого не хотел, — произносит он наконец, всё так и не отдавая Кихёну одежду, чтобы удерживать на себе его ускользающее внимание. — Я пытался оправдать тебя до самого конца. Но в этом же с самого начала не было смысла, ведь так?.. Ты сам ведь никогда не хотел ничего другого, не правда ли? — его собственный голос тоже звучит как-то апатично: в нём явно не хватает живости для обвинения. — Я… хорошо, давай всё же признаем: я тебя ненавижу, ты мне противен. И сойдемся на этом.       Кихён реагирует с изумлением, ни капли не наигранным — и сонливость, как рукой, снимает у него с лица. Никакой ответной желчи, искажённой победной улыбочки или ещё, упаси небо, внезапно возникшей грусти — только ошарашенное выражение на помятом лице.       — А что, собственно, случилось?.. — спрашивает он, часто моргая. — Что я умудрился сделать даже во сне, что тебя так резко переклинило?       Без лишних слов Хосок достаёт его телефон из кармана и небрежно швыряет на простынь, стараясь смотреть совсем в другую сторону. Он прикладывает все усилия, чтобы сохранить прежним выражение лица и тон голоса.       — Я видел, что ты писал про меня Минхёку. Серьёзно, было бы куда приятнее услышать это в лицо.       Взгляд Кихёна становится ещё более растерянным. Он протягивает руку и берёт телефон с таким видом, как будто это вообще не его и он впервые это видит. Но говорит, впрочем, другое:       — Я думал, он потерялся, — хотя звучит скорее как «жаль, что он не потерялся с концами».       — Что меня бесит больше всего в людях… я понял наконец… неискренность, — но Хосок не придаёт этому значения. — А уж тем более откровенное двуличие, — он бросает фразы по кускам, глядя вбок, но не понижая голоса. — Я многое могу стерпеть, и ты всегда этим пользовался. Я, стиснув зубы, терплю даже когда мне в лицо бросают гадости… но если грязь льётся за спиной — то это уже совсем другое, понимаешь? — он находит в себе силы взглянуть Кихёну в лицо лишь затем, чтобы увидеть его реакцию. Реакция не соответствует ожиданием от слова совсем. Хосок чувствует, как предательски сжимается горло. — В конце концов, ты ведь никогда не думал обо мне ничего хорошего, правда?.. Я же всегда был для тебя приставучим идиотом, которого легко использовать, не опасаясь сопротивления, да?.. Скажи, ты же никогда не хотел видеть во мне что-либо большее, чем просто инструмент для удовлетворения своих эгоистичных нужд?       Кихён снимает экран с блокировки и очень долго смотрит туда, внимательно вчитываясь в текст, который Хосок прямо сейчас пытается ему пересказывать. Читает, наверное, раз пять. И, абсолютно вразрез со всякими ожиданиями Хосока, его изумлённое лицо вдруг разглаживается.       — Понятно, — крошечная, чуть заметная улыбка касается уголков его губ. Кихён поднимает глаза. — Так что, мне уйти?..       — Почему ты принимаешь это так просто?.. — Хосок не выдерживает: но то что бесит его по-настоящему… это вовсе не то, что он думал, должно его взбесить. Он вскакивает на ноги. — Да тебе что, совсем плевать?! Тебя ни капли не колышет всё, что я говорю? Это значит, ты сейчас подтверждаешь все эти слова?       Кихён никак ему не отвечает: ни голосом, ни жестом — так и продолжает сидеть, украдкой перечитывая строчки на экране. Затем внезапно вытягивает руку: «толстовку-то мне отдай, если выгоняешь, можно я хоть оденусь?» — такое ощущение, что у них лимит на слова, никто не хочет говорить вслух слишком много.       — Я рад, — бормочет Кихён, всё-таки, поправляя рукава и продолжая почему-то улыбаться, разглядывая покрывало под собой. — В конце концов, ты оказался куда лучшим человеком, чем я думал. У меня аж от сердца отлегло.       — И… что бы это значило?..       Хосок встаёт напротив него, мешая слезть с кровати на пол. Его целью было закончить всё как можно скорее: тормозить Кихёна он точно не планировал — но тот сбил его с толку своим поведением, и теперь Хосок просто не знает, как ему поступить. Вообще-то, он ведь не собирался злиться: и откуда в нём ещё силы на злость? — но Кихён находит способ его взбесить, даже когда толком ничего не говорит и ничего не делает: как раз именно тем, что он ничего не говорит и ничего не делает. Это вообще уже не смешно.       — Впрочем, это не значит, что я до сих пор не сомневаюсь, — одевшись, Кихён не сопротивляется: сев и подобрав под себя ноги, он смотрит на него снизу вверх. — Говорить-то ты можешь всё что угодно, а слова твои потом… всё равно не соответствуют действиям.       А впрочем, не всё ли равно? Хосок не видит смысла разгадывать эти ребусы. Чем дольше они разговаривают, чем запутаннее всё становится. Хватит. Хватит уже. Ему ведь на самом деле всё это надоело. Кихён сомневается?.. — ну, так есть один способ заставить его перестать. Хосок знает как объяснить всё максимально доходчиво, чтобы даже до Кихёна наконец дошло, и уже можно было перестать играть в эти игры.       «Некоторые люди не понимают по-другому», — повторяет он себе. Да и Кихён сам этого хотел, к тому же, разве нет?..       Хосок действительно не чувствует никакого сомнения перед тем, как размахнуться и врезать Кихёну по лицу. Вчера чувствовал, сегодня — больше нет. Может, дело в Минхёке. Оказывается, не так уж и сложно просто взять и ударить человека, особенно если есть за что. Хосок решил, что он не будет бить никого, если не возникнет действительно веского повода — но Кихён заслужил это. Даже гораздо больше, чем тот же Минхёк.       Только если Минхёка он бил как-то бездумно и особо не придавал значения силе удара, то в этот раз всё вышло иначе. Получилась не какая-то символическая оплеуха, а прямо-таки целая затрещина: и хотя Хосок не старался нарочно вышибить Кихёну челюсть, даже не вкладывал в удар какую-то осознанную злость или попытку отыграться — но вышло как вышло: отрывистый звук пронёсся по комнате, повис в воздухе, а потом ещё несколько долгих мгновений затихал, прокатываясь от стены к стене гулким эхом. И если уж щёку Минхёка не так давно украсил светло-розовый отпечаток с очень нечёткими краями, то на этот раз Хосок наблюдает вполне очерченный красный след, оставленный его ладонью. Он понимает, что его рука, замершая в воздухе, пульсирует — и пугается самого себя.       — Ну что, доволен? — бормочет он, тем не менее, сквозь зубы.       Кихён даже не рискует поднять голову, глядя как-то вбок и вниз. Его глаза сильно расширены от шока. Опять же, непонятно, больно ему или нет — хотя, наверное, тут просто не может быть не больно. Другое дело, что боль наверняка мало его заботит. Сам факт того, что произошло, имеет куда более ошарашивший эффект. И тогда Хосок вдруг понимает, что Кихён действительно не верил в то, что он когда-нибудь сможет его ударить. Да что там, он ведь и сам не верил, — и как же так получилось?..       Морщась и кусая губу, но видимо не решаясь поднять руку, чтобы коснуться пылающей щеки, всё так же и глядя примерно в одну точку, Кихён слезает с кровати на пол. Хосок пребывает в настолько оторопевшем состоянии, что больше не мешает ему. Тот одёргивает толстовку, поправляя её. Глаза у него на мокром месте, как будто он вот-вот заплачет, — но лицо так же и остаётся застывшим и сухим. Не глядя пихнув Хосока в сторону, Кихён молча идёт к выходу.       — Эй, — Хосок внезапно оказывается не готов к тому, чтобы всё кончилось так просто и прямо сейчас: сам не зная, зачем, он задерживает Кихёна у выхода.       — Ну всё, чего ещё тебе надо?.. — тот отворачивается как может, его голос внезапно кажется сдавленным и звучит через силу. — Я поверил в серьёзность твоих намерений, так не утруждай себя больше, — он останавливается, после чего говорит вдруг: — Спасибо, — и после короткой, но какой-то очень внушительной паузы добавляет: — Спасибо… что так внятно объяснил.       Он снова подаётся вперёд, в сторону двери, — но Хосок мешает ему. Нет. Ведь осталось ещё кое-что, чего он не сделал. Слова, которые он не сказал. Даже теперь, Хосок всё ещё намерен это сказать. Даже теперь. Ему стыдно за себя, стыдно просто до отвращения, но он произносит:       — Несмотря ни на что… ты продолжал делать вещи, которые портили всё. Я давал тебе так много шансов измениться, но теперь думаю, что это было ошибкой. Буду продолжать так дальше — и чёрт знает, что тогда станет со мной, — он сглатывает. — Любить тебя… Любить кого-то вроде тебя — это было очень сложно.       Хосок смотрит ему в глаза, внимательно и довольно долго: он надеется, втайне даже от самого себя, что эти слова проникнут куда-то в глубину души Кихёна и опустятся до тех слоёв, где всякая ложь становится истиной, где под любой грязью можно различить сияние мысли, которую нельзя так просто выразить в словах — но Кихён, вполне ожидаемо, не понимает. «Зачем ты опять говоришь мне всё то же самое?» — спрашивает он одним взглядом. Хосок вздыхает и разжимает пальцы.       Уже у самой двери Кихён неожиданно останавливается.       — Впрочем… прости, я хотел бы спросить одно… — бормочет он, и в тоне его голоса скользит что-то, похожее на стыд. — О чём ты жалеешь больше всего? Теперь…       Хосок задумывается. И понимает, что должен сказать нечто максимально бесстрастное. Чтобы лишний раз не задевать ничего в сердце.       — Песня, — вырывается у него. — Песня, которую я на протяжении месяцев писал для тебя. Столько усилий было на неё затрачено… столько сил и эмоций я в неё вложил… но она никогда не получится настоящей без твоего голоса. Кто бы ни спел её, кроме тебя, это будет лишь жалкая пародия — вот за что мне обидно. Уходя, ты забираешь с собой бесчисленные часы моей работы, а ещё надежду однажды услышать её плоды. Я и не представляю, что буду теперь делать… не знаю, серьёзно. Как бы ни была она мне дорога, может, лучше бросить всё, чтобы не испортить?..       Это правда. Может быть, это не то, о чём Хосок жалеет больше всего, но то, что вызывает чувство безысходности и какую-то глубинную грусть. Песня, дающая ему надежду на будущее, прочно связана с Кихёном, который эту надежду способен лишь отнимать… ну что за ирония.       — Понятно, — произносит Кихён, не оборачиваясь. И даже не объясняет, для чего ему так нужно было это знать.       Когда дверь хлопает, Хосок ещё долго стоит всё на том же месте, все в той же позе, будучи просто не в силах оторвать от неё взгляд. Он никак не может избавиться от чувства — не зная при этом, откуда оно взялось — что не увидит Кихёна в этой квартире. Больше никогда.       Спустя минуту на него с тяжестью наваливается странное… равнодушие? — хотя скорее стоит называть это апатией. Вероятно, его организм реагирует так, чтобы уберечь себя от лишнего стресса. Мысли путаются, глаза закрываются сами собой, широта обзора резко сужается, как и широта сознания — теперь Хосок не в состоянии думать ни о чём, и он не может чувствовать боль.       Ему внезапно кажется, что Кихён был таким сонным на протяжении всего разговора как раз по той же причине. Нет, он теперь ни за что не поверит, что Кихёну было плевать на то, что случилось между ними в этот предрассветный час — ему не было, точно не было, да ведь он же и сам дал это понять. Хосок осознал по тону его голоса, когда тот произнёс это «понятно». И ему даже начало казаться, будто он в самом деле понял что-то — но слишком поздно, чтобы придавать этому значение.       Главное, что он абсолютно уверен: в эмоциях Кихёна была скорбь. Скорее всего, Кихён просто не хотел лишний раз насиловать себе нервы — приумножать боль, которой и так было достаточно. Как и он сам, тот просто надеялся закончить всё как можно тише и быстрее.       Тогда для чего был весь этот спектакль?!       Хосок уверен, что всё это не принесло ему ни грамма удовольствия. Вообще-то, он думал, что окончательный разрыв с Кихёном подарит ему хоть какое-то облегчение — но не чувствует теперь ничего, кроме этой душащей, давящей сонливости. Неясная сила туманит ему голову и, захватив, влечёт прочь от реальности в какое-то другое место, где уже ничто не имеет смысла и значения, где абсолютно нечего чувствовать и не из-за чего горевать. Кое-как дотащив себя до кровати, Хосок сваливается точно на то место, где совсем ещё недавно спал Кихён. Возможно, в такую же странную позу. Его вырубает почти мгновенно.       Он ничего не чувствует и не видит снов. Не знает, сколько проходит времени.       … а будит его мелодия телефонного звонка.       Хосок далеко не сразу может встать. Мелодия замолкает и, спустя какое-то время, начинается снова. Комната залита светом из окна с раскрытыми шторами. Собственные руки выглядят чужими. Отвечать на звонок не хочется. Глаза слипаются опять, кто-то шепчет ему, останься здесь ещё немного.       … Хосок сдаётся, когда звонок трезвонит в четвёртый раз подряд.       Хёнвон молчит на том конце провода. Довольно долго молчит. Что за привычка такая: сначала названивать, а потом молчать?! И что вообще Хёнвону от него надо?..       — Ты… поругался с Кихёном? — спрашивает тот, наконец.       — Откуда ты знаешь?       Снова молчание. В голове Хосока гудит гораздо громче, чем раздаётся голос собеседника. Так что, может быть, Хёнвон и говорит что-то — а он просто не слышит. Его всё ещё тянет неведомыми силами далеко от этого места и от этого разговора.       — Где он сейчас? — отчётливый вопрос. Хосок кусает губу: с какого же перепугу Хёнвон опять так сильно озабочен Кихёном, даже сильнее, чем мной — что всё это значит?       — Понятия не имею, — хриплый голос доносится до ушей откуда-то снаружи, как будто из-за границ тела. — Я его прогнал… но у Кихёна всё ещё есть его собственная квартира — должно быть, он там. На кой чёрт тебе знать?..       Хёнвон снова мнётся. И Хосок уверен в том, что последует дальше — быстрее, быстрее, давай уже быстрее, хватит тянуть, надоел. Хосок наконец понимает, с чего вдруг тот в курсе про случившееся. Очевидно же — ему было известно о том, что будет, заранее. А позвонил он просто затем, чтобы удостовериться. Или всё-таки…       — Слушай, Хосок, — Хёнвон собирается с силами. — Я должен сказать тебе… одну важную вещь. Только дослушай до конца и не перебивай меня, ладно?.. — он судорожно сглатывает. — Вообще, всё дело в том, что… те сообщения, которые ты видел сегодня… в телефоне Кихёна… Кихён их не писал, — пауза. Должно быть, он ждёт какой-то мгновенной реакции, несмотря на просьбу сначала дослушать — но Хосок молчит. — На самом деле… это я их написал. Незадолго до твоего прихода, пока телефон был у Минхёка… я, в общем, если честно, взял его и отредактировал кое-что в переписке… Я… я... просто хочу объяснить, что в действительности Кихён никогда не писал Минхёку ничего плохого насчёт тебя и те оскорбления ему не принадлежали. Это… было просто подстроенным обманом, — он всё ещё ждёт чего-то, хотя бы какого-то ответа, и его, должно быть, напрягает то, что Хосок продолжает молчать. — Ты, наверное, никак не можешь понять, почему я так резко признаюсь в этом. Я… я сделал это… вообще, я сделал это из лучших побуждений. Я просто хотел, чтобы вы расстались наконец, понимаешь?       Молчание продолжается. То, как Хёнвон изо всех сил сочиняет на ходу, звучит неубедительно и забавно.       — … прости меня, если сможешь, — продолжает тот. — Я правда… я просто думал, что так будет лучше. Я надеялся, если ты увидишь те сообщения, то вы с Кихёном поругаетесь, и тогда ваши токсичные отношения наконец прекратятся. Вот, вы и правда поругались… но дело в том, что теперь я чувствую себя очень мерзко. Я не думал, что моя совесть будет так сильно мучить меня. Я…       — Слушай, — Хосок обрывает его на середине фразы. — Ты, помнится, говорил, что больше никогда не полезешь в мою личную жизнь, разве нет?       — Да, но… — Хёнвон вдруг теряется. — Это… я… мне просто вдруг пришло в голову, что это может быть лучшим решением. Но я… готов встретить последствия. Я понял, что не хочу, чтобы из-за меня вы расставались… это должно произойти как-то по-другому, — он, кажется, наконец-то собирает мысли в кучу. — Знаешь, у тебя есть теперь полное право злиться. Ты можешь винить меня во всём, можешь даже разбить мне нос, когда мы в следующий раз увидимся...       — Мне страшно надоело бить людей, так что обойдёшься.       Бесстрастный тон, с которым Хосок бросает это, по всей видимости оставляет Хёнвона всерьёз растерянным. Помолчав немного, видимо решив, что он просто недостаточно внятно всё объяснил, Хёнвон пробудет ещё раз, с большей расстановкой:       — Эй, ты вообще, что понял, что я сказал? Кихён не писал тех сообщений. Я…       Хосок вздыхает — так громко, что этого вполне хватает, чтобы перебить дальнейший поток ненужных объяснений. Продолжая держать телефон около уха, он падает обратно на кровать и, утонув в мягком матрасе, по слогам произносит:       — Да я и так это знаю.       На этот раз тишина затягивается на непозволительный промежуток времени. Хосок даже опасается, что он снова уснёт быстрее, чем Хёнвон осмыслит услышанное и найдёт силы выдавить хоть что-нибудь в ответ.       — То есть?.. — в конце концов, у того получается.       — Вы с Минхёком там что, совсем за полного идиота меня держите?! — Хосок не ожидает, что ему захочется повысить голос. Но его выводит из себя то, как старательно ему объясняют очевидные вещи, в которые он почему-то должен был перед тем поверить. — Вы что, серьёзно думаете, что я не в состоянии отличить сообщения, которые Кихён мог написать, от тех, которые не мог? Я так долго с ним общался и прекрасно знаю, как он выражается: мне хватило всего раз окинуть взглядом те строки, чтобы понять, что они принадлежат не ему. К тому же, история о том, как его телефон якобы случайно попал к Минхёку, с самого начала показалась мне какой-то подозрительной…       Хёнвон громко сглатывает в тишине. Хосок готов поклясться, он слышит, как у того затряслись шестерёнки в мозгах. В его размякшем теле вдруг вскипают такие эмоции, как нетерпение, злость и стыд. Сейчас ещё придётся оправдываться.       — Тогда… почему? — спрашивает Хёнвон искажённым от недоумения голосом. Хосок опять вздыхает.       — Жизнь и смерть. Кихён дал мне выбор, на какой стороне оставаться, на стороне живых или мёртвых, — вот я и выбрал. Это было невероятно тяжёлое решение. Ты даже представить себе не в силах, насколько… так что не осуждай меня.       — Не понял.       — Я… я просто использовал обман как повод, — Хосок бормочет, морщась. — Я понимал, что Кихён не поверит в серьёзность моих намерений, если просто скажу ему выметаться. Он бы стал снова давить мне на мозги. Он отчаянно хотел какого-нибудь скандала — я и устроил ему скандал по надуманному поводу, просто чтобы притянуть за уши хоть какую-то причину для нашего с ним расставания. Этой причине не обязательно нужно было быть настоящей. Мы просто должны были как-нибудь расстаться, чтобы нам обоим стало легче. Тем более Кихён и сам недвусмысленно дал понять, что хочет, чтобы я бросил его.       — Выходит… осознавая всю ситуацию… ты просто так взял и обвинил Кихёна в словах, которые ему не принадлежали? — произносит Хёнвон с оттенком не просто изумления, но и даже какого-то ужаса в голосе.       — Да… честно говоря, я именно так и сделал.       И ему даже не стыдно. Вообще ни капли. Почему ему должно быть?.. Хосок меланхолично разглядывает трещинки на потолке. Хочется просто забыть всё это и забыться самому.       — И ты думаешь, это правильно? — произносит Хёнвон, наточив свой голос, словно бритву, едким осуждением.       — Я уже не знаю, что правильно и что нет, — но Хосок сейчас слишком далеко от него, чтобы чувствовать уколы. — Я знал только одно: что не могу так больше. Вот и всё, чем я руководствовался.       В конце концов, казалось, что почти всё между ним и Кихёном было построено на неискренности и лжи в последнее время. Одной ложью больше, одной меньше — разве это что-то меняет? Главное, что Хосок старался не лгать самому себе. Он знал: именно в этой ситуации Кихён не виноват — но особого значения это ни для кого из них не имело. Потому что всё равно оставалось ещё много других вещей, в которых Хосок его так и не обвинил. Ему было уже всё равно, что выдвинуть на первый план и сделать решающим аргументом. Просто нужно было хоть что-то, чтобы появилась веская и сиюминутная причина влепить Кихёну ту самую пощёчину.       — Кстати о лжи, — замечает Хосок вдруг, — я также прекрасно понимаю, что это всё далеко не на твоей совести. С тобой я тоже знаком достаточно давно, чтобы сходу вычислить твой почерк. Да ты и не стал бы заниматься подобной ерундой, в отличие от…       — Не говори так грубо о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, — прерывает его Хёнвон с неожиданной резкостью.       — Кого ты пытаешь выгородить? — фыркает он. — И с каких это пор ты вообще стал настолько великодушным, а?! Будь осторожнее с этим, а иначе в один прекрасный день рискуешь оказаться в том же положении, что и я, — он осекается, — был… вплоть до сегодняшнего дня.       Хосок действительно удивлён. Он никогда бы не подумал, что Хёнвон способен взять на себя чужую вину, действительно серьёзную вину, да ещё и с такой уверенностью. Тем более если признание этой вины, в теории, должно было посеять между ними ненависть. Выходит, что Хёнвону в сущности плевать на его отношение к себе. Во всяком случае, он явно озабочен им меньше, чем отношением Минхёка.       Впрочем, ничего удивительного.       — У меня никогда не будет так же, как у тебя, — когда Хёнвон произносит это, Хосок почти умудряется забыть, что они всё ещё разговаривают.       — Почему же? — отрывается он от раздумий. — От глупости никто не застрахован.       — Потому что, в отличие от тебя, — тот делает внушительное ударение на этой фразе, — я не вижу смысла отрицать очевидные вещи, что-то надумывать и усложнять. Было время, когда тоже думал, что совсем запутался… Но в конечном итоге, хорошо поразмыслив над всём и посмотрев на тебя… я понял, что на самом деле у меня всё гораздо, гораздо проще.       — Хотел бы я знать, что там творится между вами двоими.       — Есть вещи, о которых ты возможно… никогда не узнаешь.       — Ну и идите тогда к чёрту с вашими секретами!       Хосок жмёт на отбой и импульсивно отшвыривает телефон куда-то себе в ноги. Затем очень долго лежит, глядя в потолок. Сонливость по-прежнему лишает его практически всех чувств и эмоций, кроме сухого раздражения, лишает сфокусированного зрения и сфокусированных мыслей — но сон больше не идёт, словно чёртов Хёнвон спугнул его своими смутными словами и мотивами. У Хосока такое ощущение сейчас, как будто его усиленно топят в болоте и всё никак не могут утопить.       Он не может перестать думать о Кихёне. Сейчас — лишь об одной последней сцене, через которую они прошли. О том, почему же на самом деле он не сдержался и ударил его. Вовсе не из-за каких-то там ложных обвинений, конечно, — а потому, что Кихён абсолютно не стремился его в них разубеждать. Хотя возможно, это было и глупо. Хосок откровенно солгал — а Кихён сделал вид, будто ничего не заметил. Они же всегда так жили, просто наоборот. Внезапная смена ролей не пришлась Хосоку по нраву.       Ведь он действительно думал — боялся, но всё-таки верил! — что Кихён станет всё отрицать, и ему придётся настаивать на правдивости обмана, чтобы не ломать спектакль. Но в итоге он не встретил вообще никакого возражения. Интересно, Кихёна тоже бесило, когда он принимал всю его ложь как нечто само собой разумеющееся? — было бы забавно вдруг выяснить, что Кихён точно так же злился на него всякий раз за безропотное принятие любых слов и даже мечтал втайне, чтобы Хосок вывел его на чистую воду чуть раньше, чем вчера вечером.       «Только одно не даёт мне покоя, — никак не может он успокоиться. — Я ещё могу понять, почему Кихён не отрицал те обвинения, но почему же… он совсем не выглядел удивлённым, когда услышал их? Замешательство продержалось на его лице не дольше, чем секунду…»       Хосок приподнимается на локтях и косится на телефон, оставшийся лежать в складках одеяла. Не может же быть, что… — впрочем, всё равно теперь уже нет никакого смысла в том, чтобы знать правду. Он больше никогда не увидит Кихёна. Не должен. Они договорились об этом — негласный, но договор всё же был. Этим утром Кихён ушёл из его жизни.       … но из памяти не уйдёт уже никогда. Сегодняшней ночью Хосок осознанно принял и это решение тоже. Тщательно перебрав свои чувства и воспоминания, он пришёл к выводу, что способен запомнить Кихёна и то, что было с ним связано, без сожалений. Теперь, когда всё наконец предстаёт перед ним в своём истинном свете, в его силах иметь контроль над собой. Проще говоря, Хосоку больше не нужно стирать человека из памяти, чтобы уберечь себя от боли. Он понимает, как принимать прошлое и ценить его любым, каким бы то ни было.       Временами Хосок ненавидел Кихёна. Стоит отдавать себе отчёт — это правда. Но Кихён ошибался, утверждая, что ненависть была единственным его чувством. Или самым сильным. Нет, кроме неё были и другие, много других — настолько много, что Хосоку всё ещё трудно осознать, как вообще можно было испытывать столько разных чувств к одному человеку. Он даже с трудом верит, что такое действительно бывает у людей: что эмоции и личностные отношения могут быть настолько сложными, такими запутанными и странными, развиваться в таком удивительном спектре — раньше для него всё это выглядело как набор максимально простых, предсказуемых установок и форм. Он много раз слышал когда-то прежде о непостижимых возможностях человеческого мозга, но сердца — ещё никогда. Хотел бы он понимать своё сердце лучше.       Чтобы лишний раз убедить и успокоить себя, Хосок вспоминает о вещах, что были гораздо сильнее ненависти: ничто не может сделать эти вещи менее настоящими и ничто уже не способно очернить их и исказить, что бы там ни случилось после. Закрыв глаза, он думает о вечерах в кровати за фильмами, об увлекательных разговорах, жарких поцелуях и нежных объятьях; о непередаваемом чувстве, когда он возвращался домой, где его в самом деле ждали; о музыке, которую он играл, думая о Кихёне; о редких, но всё-таки особенных минутах доверия, когда они без стеснения открывали друг другу всё, что не могли открыть никому другому. О днях, когда разделяли самые глубинные страхи и самую страшную боль. О секундах, в которые совершали очень странные, но искренние признания.       «… ты добрый. В смысле, по-настоящему добрый».       «… обещай мне, что станешь счастливым. Обещай, что это произойдёт на моих глазах».       «… я ненавижу этот мир, он жестокий и неправильный».       Хосоку жаль, что, несмотря на всё, Кихён так и не нашёл в себе сил довериться ему по-настоящему.       Оглядываясь назад, на тот самый роковой день, когда Кихён принёс ему материалы для проекта, просматривая, как кино, свою жизнь с того момента и до настоящего времени, Хосок конечно же не может сказать, что тогда в ней наступила белая полоса. Но назвать её однотонно чёрной тоже будет неправильно. С ним с тех пор произошло множество событий: они бывали плохими и хорошими, яркими и блёклыми, по-настоящему вдохновляющими и страшно гнетущими — но в любом случае, оставили на Хосоке свой след.       Храня на себе этот след, его душа раскрылась заново и преобразилась: Хосок вдруг увидел в себе то, чего не видел никогда прежде, он раскрыл такие стороны своей личности, о которых не имел ни малейшего понятия — и наконец понял, что представляет собой нечто большее, чем всегда считал. Всё это благодаря Кихёну, благодаря тому, что тот, сам того не понимая, открыл перед ним огромный новый мир, полный самых невиданных красок: и даже если в этом мире были какие-то болезненные и жестокие вещи, Хосок всё-таки сумел пережить их, в итоге именно они сделали его сильнее и умнее. Без Кихёна Хосок не нашёл бы настоящего себя за всеми своими комплексами и страхами. Это то, чего нельзя отрицать.       … вот почему он запомнит только хорошее. Он бы очень хотел, чтобы Кихён запомнил всё хорошее тоже — но вряд ли это в его власти.       Вот почему он всё же решил внести в последнее воспоминание хоть толику хорошего для самого себя, даже если со стороны Кихёна между ними больше не было ничего, кроме сплошного мрака. Вот поэтому и произнёс те слова, которые не были ложью, с какой стороны на них ни взгляни.       Несмотря ни на что, ты продолжал делать вещи, которые портили всё…       Я давал тебе так много шансов…       Буду продолжать так, и тогда…       Любить тебя…       «Несмотря ни на что, я буду продолжать любить тебя».       Хосок просто не смог отпустить Кихёна, не сказав ему этого хотя бы раз. Хотя бы всего разок ему не признавшись, пускай даже в такой завуалированной форме. В конце концов, Кихёну это всё равно не было нужно — это было нужно только ему самому. И хватит того, что он один знает это: он любит Кихёна даже сейчас.       … ведь не обязательно ненавидеть человека, чтобы хотеть расстаться с ним. Точно также, если хочешь расстаться с человеком, это вовсе не значит, что ты ненавидишь его. Просто бывают ситуации, когда любовь — это не то, в пользу чего стоит делать выбор. Иногда поставить любовь на второй план — это правильное решение.       Не обязательно уничтожать любовь, чтобы пренебречь ею. Нет никакой нужды в том, чтобы заканчивать отношения скандалом, рвать общие фотографии и проклинать друг друга до скончания дней. Иногда достаточно просто выдохнуть и отпустить, сохраняя всё хорошее хорошим, а плохое — отбрасывая прочь.       Хосок знает, что поступил правильно. Ведь не было ничего большего, чтобы он смог тут сделать. Но почему же… почему же, когда сонное оцепенение наконец сходит с него, он по-прежнему не чувствует облегчения?       Почему же до сих пор… ему так невыносимо больно?       Хосок вспоминает Чангюна. И тогда его хватает парализующий ужас от мысли, что эта боль, возможно, ещё очень долго продолжит преследовать их обоих.